Дневник
Новые боги, поколение Зевса, представляют собой не просто нечто новое. Это то, что обнаружилось в центре бытия. Эти новые боги и Зевс как их отец - это не то, что пришло после, потому что в греческом сознании не может быть времени до бога. Бог есть всегда, не то чтобы в начале - он есть всегда. Зевс не столько был рождён и не столько появился, сколько обнаружился (обнаружил себя) в стихии титанического становления Кроноса. То есть, если отождествлять Кронос и Хронос, хотя это разные и корни, и фигуры, но греки иногда в рамках народной или философской этимологии это делали, можно сказать так: Зевс - это обнаружение точки вечности в круге времени. То есть, если Кронос - это круг, то Зевс - его центр. Поэтому Зевс обнаружился в Кроносе и, проявив себя как нечто самостоятельное, а не облачённое в Кроноса, он оказался новым центром, центром нового порядка вечности. Это не тот порядок, которого не было, а потом он стал. Это порядок, который был всегда - порядок вечности, этот порядок вечности будет всегда. Поэтому этот порядок вечности, который и конституирует время. По сути время - это то, что принадлежит Зевсу. Это его молния, та молния, которую украл Прометей, поместив её в тростник, чтобы дать людям огонь. Время - это стрела Зевса, брошенная из центра на периферию. И соответственно время обнаруживается вместе с вечностью, и это рождение и обнаружение вечно то же. Время вечно как атрибут вечности. И эта стрела Зевса, брошенная из центра бытия, она разрубает или освещает (что одно и то же) периферию движения, превращая эту периферию в настоящее, в мгновение настоящего, в котором и вспыхивает мир. Мир - это мгновенная вспышка стрелы вечности, которая освещает ночь вечного движения. Поэтому время приходит вместе с Зевсом, и конечно Зевс знает время, потому что это его орудие. Время - это орудие вечности, стрела вечности. Просто у Зевса столько стрел, что хватит на весь круг - он обладает всеми стрелами, в его колчане все стрелы, исходящие из центра во всех направлениях. Он содержит в себе все вспышки мгновений, которые осуществляют танец вокруг Зевса. Зевс есть вечность, и вдруг Прометей говорит: ничего, ты ещё узнаешь в будущем. В каком будущем?
А. Дугин. Лекция «Время Прометея».
----------
Для греков будущее - не настоящее, его ещё нет, и прошлое - не настоящее, его уже нет. Другого понимания будущего, кроме как не ставшего ещё настоящим, у греков не было.
Когда я был в третьем классе гимназии и мне было 12 или 13 лет, разразилась революция 1905 года. Всякий научный и литературный работник, имевший в эти годы такие же ощущения, как и я, стал бы хвалиться столь ранними революционными настроениями. Хвалиться я этим не беде, потому что хвалиться тут нечем, и ни о какой революции в те годы я не помышлял. Но если перечислить главнейшие настроения своей жизни, то я должен сказать, что этот третий год моего обучения в гимназии принёс с собой чувство какой-то небывалой свободы. Меня, окружённого тогда устойчивым семейным бытом и строгим гимназическим уставом, необычайно волновали эти бесконечные толпы народа, которые с раннего утра и до позднего вечера двигались по всему городу, эти крики и песни, эти речи ораторов, это напряжённое состояние населения, доходившее до драк и ранений. Кто-то носил по городу портреты, в которых я ничего не понимал. Всё время в городе происходили какие-то столкновения на улицах, слышались постоянный шум и гам, разные хоры и оркестры, свистки, гудки, не то смех, не то слёзы, стояли повсеместный сумбур и неразбериха. А главное – это прекращение занятий в гимназии, быстро водворившееся среди учеников разгильдяйство и праздное шатание. В гимназию приходили какие-то агитаторы и говорили о чём-то таком, в чём я никак не разбирался. Однажды, собравшись в гимназическом саду, гимназисты торжественно сожгли учебник латинской грамматики Никифорова. В этом сожжении я не участвовал, но стоял рядом со многими другими и радовался неизвестно чему. В душе пылали какие-то восторги; но в чем они состояли, какие были причины и цели и что нужно было делать дальше после сожжения грамматики и уличного разгильдяйства, ничего этого я не знал. А вот, что не нужно было учиться, что прекратилось движение поездов, что стали закрывать магазины, что учреждения прекратили работу, – всё это было почему-то приятно, почему-то приятно волновало. Да даже не просто волновало, а наполняло голову и грудь каким-то бешеным восторгом. А почему, неизвестно. Могу сказать только одно: для новой жизни нужен новый воздух, нужны восторги и слёзы, необходимо прыгать и скакать, а не сидеть на месте. Хотелось драться и орать, совершенно не отдавая себе в этом никакого отчёта. Таких волнений, которые я безрассудно переживал в 12 лет, я потом в жизни уже никогда не имел. И когда пришла настоящая революция, то даже и те её многочисленные свойства, которые я считал положительными, я уже не мог переживать столь безрассудно и мальчишески, а воспринимал это обдуманно и критически. Но своих безрассудных волнений в 12 лет забыть не могу. Что-то есть в них эдакое правильное. Но что именно, это мне ещё и теперь трудно проанализировать.
А.Ф. Лосев. Из воспоминаний
Я рано начал учиться играть на скрипке и параллельно с гимназией умудрился даже пройти музыкальную школу. Это во мне играла отцовская стихия. Но музыканта из меня не получилось. Скоро нагрянула на меня другая стихия, о которой я сейчас скажу. Она быстро и воочию показала, что я – углублённый любитель музыки, получивший от природы дар довольно разносторонне в ней разбираться. Но от природы я не получил самого главного в этой области, а именно – дара музыкального исполнительства, которое заставило бы меня относиться к своей скрипке как к жизненному делу. Ещё в первые годы студенчества я кое-как пиликал на скрипке и даже участвовал в ансамблях. Но потом скрипка ушла от меня навсегда, и я даже не стал держать дома этот инструмент. Моё расхождение со скрипкой было большим делом. Я и сейчас отношусь к ней как к злой, коварной и неблагодарной жене, с которой только и можно, что развестись. Иные разводятся со своими жёнами довольно сдержанно, спокойно и даже с улыбкой. Но я со своей скрипичной женой развёлся злобно, мрачно, с затаённой жаждой мести, со страстными упрёками по адресу природы, приведшей меня к такому огромному и незаслуженному недоразумению.
А.Ф. Лосев. Из воспоминаний
Астрономическое небо было тем первым образом бесконечности, за которым не замедлили появиться и другие её образы. И вообще термин «бесконечность» в течение всей моей жизни звучит как-то особенно радостно, вдохновенно и обязательно сердечно. Один из моих товарищей сказал мне однажды: «При слове «бесконечность» ты начинаешь вести себя как легавый пёс, который заметил, что его хозяин снимает ружьё со стены и собирается на охоту, которая ему, псу, даже более приятна, чем его хозяину, и захватывала его ещё больше, чем хозяина». А другой товарищ, присутствовавший при этом разговоре, сказал: «Нет, Алексей – это не легавый пёс, а боевой конь, который тоже страстно волнуется и трепещет при звуке военной трубы». Мои приятели, конечно, баловались. Но если отбросить шутки в сторону, то совсем не шуточным было их убеждение, что бесконечность в любых её смыслах, и в научно-математическом, и в философском смысле была для меня подлинной реальностью, включая сюда и многие мои бытовые переживания. Бесконечность и сейчас представляется мне какой-то золотистой далью, может быть, слегка зеленоватой и слегка звенящей. Сначала я ещё не понимал, что бесконечность можно понять в подлинном смысле только в её диалектическом единстве с конечной областью. Но надо сказать, что здесь мне очень рано и скоро повезло.
Именно, какими-то неведомыми судьбами в мои руки попали сочинения Владимира Соловьёва. Это было ещё до моего перехода в последний класс гимназии, потому что при этом переходе я был награждён восьмитомным собранием сочинений этого философа (тогда это было ещё 1 издание, не 10-томное, которое вышло и в дальнейшем). А я был ещё до того знаком с Вл.Соловьёвым. И когда директор гимназии спросил меня, какие книги я хотел бы иметь в качестве наградных, то я назвал тогда именно Вл.Соловьёва, мне уже достаточно известного. Другими словами, в свои 17 лет я подробнейшим образом штудировал этого не очень лёгкого философа и многое в нём понимал не так уж элементарно. Правда, в те годы я по преимуществу был знаком с теоретическими трудами Вл.Соловьёва, с той его отвлечённейшей диалектикой, которую он проводил в «Кризисе западной философии (против позитивистов)», в «Философских началах цельного знания» и в «Критике отвлечённых начал». Ещё мне нравились его литературно-критические статьи о Пушкине, Тютчеве, Фете, Полонском и Лермонтове. Впрочем, относительно Лермонтова против соловьёвского понимания я глубоко восставал. Все сочинения Вл.Соловьёва общественного, политического, исторического и конфессионального содержания в те времена оставались для меня совершенно незнакомыми, и не столько по существу моих интересов, но просто из-за физической для меня невозможности охватить в те годы все 8 томов Вл.Соловьёва. И вот этот-то Вл.Соловьёв как раз и оказался моим первым учителем в диалектике конечного и бесконечного. То и другое для него было только абстракцией, только «отвлечёнными началами», а подлинная реальность – вовсе не просто бесконечность или просто конечность, но то, в чем они неразличимо совпадают. Именно под влиянием Вл.Соловьёва это и стало для меня на всю жизнь первоначальной азбукой всякого философствования. Впоследствии я научился довольно ловко и просто оперировать этими диалектическими противоположностями. Ведь существует же непрерывность, хотя бы во времени или в пространстве. Да, обязательно существует. Но если бы существовала только одна непрерывность, мы ничего не могли бы различить, и все предметы слились бы для нас в один нерасчленимый и серый туман неизвестно чего. Значит, должна быть также и прерывность. Но как же соединить прерывность и непрерывность? А это очень просто. Возьмите такую категорию, как движение. В движении тела имеются и конечные точки, которые оно проходит, и непрерывность самого движения по этим точкам. Так же вот и бесконечность очень легко и просто объединяется и не может объединяться с конечным. И тут дело вовсе не в мечтах и не в художественных образах, а всё дело здесь только в здравом смысле. Какой бы величины отрезок прямой я ни взял, пусть хотя бы самый малый, я всё равно могу производить это деление до бесконечности и никогда не получу настолько малого отрезка, чтобы он уже был равен нулю.
А.Ф. Лосев. Из воспоминаний
Индивидуальность ничем нельзя объяснить, потому что даже бесконечный причинный ряд каждый раз объясняет в индивидуальности какую-нибудь одну её сторону. Индивидуальность объяснима только из себя самой. Даже Демокрит, впервые пожелавший изобразить индивидуальности, представил их как неделимые атомы. Поэтому всё, что я буду сейчас говорить о себе, только частично, только односторонне. Вероятно, только художники и могут если не объяснить, то по крайней мере хотя бы отчасти изобразить личность.
А.Ф. Лосев. Из воспоминаний
Замечу, что я не оратор и не актёр, что я этим искусствам никогда не обучался и даже никогда к ним не стремился. Я, конечно, старался тщательно продумывать само содержание своих лекций и докладов. Но мне никогда и в голову не приходило заранее обдумывать способы произнесения или какие-нибудь интонации. Когда я становлюсь на кафедру, мною сразу же начинают овладевать какие-то метафоры, какие-то интонации, о которых я сам предварительно не имею ровно никаких намерений. По-моему, если мысль – чистая, продуманная до конца и простая, она сама находит для себя нужные способы своего словесного выражения. А как это делается, признаться сказать, у меня к этому даже нет никакого интереса.
А.Ф. Лосев. Из воспоминаний
Тонет ростовщик. Подбежавшие люди кричат ему:
— Давай руку, а то утонешь!
Но он не протягивает свою руку.
Увидел это Ходжа Насреддин и сказал:
— Что же вы делаете? Когда это ростовщик что-то давал?
Он протянул свою руку и сказал ростовщику:
— Возьми руку!
И тот уцепился за неё. Так Насреддин спас ростовщика.
Благий Бог терпит нас с любовью и никого не выставляет на позор, хотя и знает, как сердцеведец, наше греховное состояние. Также и святые никогда не оскорбляли грешного человека перед другими людьми, но с любовью и духовной деликатностью тайным образом способствовали исправлению зла. Мы же, несмотря на то, что являемся грешниками, делаем обратное (как лицемеры).
Преподобный Паисий Святогорец
Леля Олина:
«Вчера сдавала шлейку Бучика в ремонт – сломалась входная клипса. Купила подходящую клипсу. Пришла в ремонт обуви и кожгалантереи. Объясняю мастеру.
- У меня нестандартный вопрос. Вот тут толщина слоев ремня. Сможете расшить, заменить клипсу и прошить заново?
Он долго консультируется со швеёй. В итоге соглашается. Выписывает мне талончик, называет сумму. Я оплачиваю, талончик кидаю в кошелек.
К шести часам вечера возвращаюсь за шлейкой. Мастер отошел на перекур. Минут десять жду его. Вспоминаю, что нужно приготовить талончик. В ожидании мастера начинаю рассматривать этот талончик и впадаю в истерический смех (про себя, с трудом сдерживаясь) – «трусы в сетку»!!!😂
Возвращаются мастер и швея. Мастер, при виде меня, меняет выражение лица на очень серьезное. Я со смехом заявляю ему, что только сейчас увидела - в талончике написано «трусы в сетку», а это шлейка для собаки, для французского бульдога! Мастер заулыбался.
Фраза швеи вообще убила!
- Я ж тебе говорила, что это не трусы, а что-то для собак и внутри собачья шерсть!
Я представляю сколько раз за день мастер помыл руки и что, вообще, целый день думал о предмете, который чинил!»
Всем покадили и потрафили:
…….. — стране — родне —
Любовь не входит в биографию, —
Бродяга остается — вне…
=====
Нахлынет, так перо отряхивай
……………………………………….
Все даты, кроме тех, недо́знанных,
Все сроки, кроме тех, в глазах,
Все встречи, кроме тех, под звездами,
Все лица, кроме тех, в слезах…
=====
О первые мои! Последние!
………………………………….
Вас за руку в Энциклопедию
Ввожу, невидимый мой сонм!
=====
Многие мои! О, пьющие
Душу прямо у корней.
О, в рассеянии сущие
Спутники души моей!
Мучиться мне — не отмучиться
Вами, …………………………
О, в рассеянии участи —
Сущие души моей!
Многие мои! Несметные!
Мертвые мои (— живи!)
Дальние мои! Запретные!
Завтрашние не-мои!
Смертные мои! Бессмертные
Вы, по кладбищам! Вы, в кучистом
Небе — стаей журавлей…
О, в рассеянии участи
Сущие — души моей!
Вы, по гульбищам — по кладбищам —
По узилищам —
1940
Слышали такого старого философа - Юма? Говоря об идеологииях, он говорил (это было очень давно, когда люди ещё не знали, что такое политические идеологии, строго говоря, они ещё только зарождались), он говорил, что это новая болезнь, суть которой заключается в том, что какая-то примитивная философская схема должна вытеснить из сознания и подсознания людей религиозную веру и занять её место. Вот когда вы говорите «консервативная идеология», имейте в виду, что любая идеология вытесняет из сознания людей религиозную веру, и в этом её суть.
Расторгуев Валерий Николаевич,
советский и российский философ и политолог. Доктор философских наук, профессор МГУ
Есть основной закон информационной эпохи, он мной сформулирован так: Доказанная взаимосвязь несуществующих событий становится законом, определяющим поведение реальных субъектов.
Сергей Расторгуев,
аналитик Института проблем информационной безопасности МГУ имени Ломоносова
---------
В 2017 году скоропостижно, абсолютно неожиданно для окружающих, ушел из жизни выдающийся российский ученый, один из основоположников российской научной школы информационного противоборства, автор многих трудов по теории и практики информационных войн, доктор технических наук, профессор Расторгуев Сергей Павлович.
Его первые книги, вышедшие в начале 90-х годов XX века, стали классикой теории и практики защиты информации и информационной безопасности.
По книгам Расторгуева можно проследить и эволюцию его собственных взглядов на информационное пространство и его будущее: от классики компьютерного взлома, до философских трудов, пронизанных глубиной восприятия тонких особенностей формирующейся информационной среды – будущего человечества.
Книга «Искусство защиты и раздевания программ» (в соавторстве с Дмитриевским Н.Н.), вышла в далеком 1991 году и стала одной из первых, доступных широкому читателю, книг о «теории и практике» взлома программ. Уже не одно поколение «хакеров» начало свой путь с книг С.П.Расторгуева. Тогда это действительно было ново и необычно, а сегодня, спустя десятилетия, о хакерах и компьютерных взломах не говорит только ленивый.
А вот книга «Инфицирование как способ защиты жизни. Вирусы: биологические, социальные, психические, компьютерные. СР-сети» стала уже одним из многих трудов Сергея Павловича, в которых он продвигал идею схожести биологической и «компьютерной» жизни: сходности процессов зарождения, эволюции и гибели в сложных системах.
И, конечно же, говоря о трудах Сергея Павловича Расторгуева, нельзя не упомянуть о цикле работ, непосредственно связанных с построением теории информационных войн. Это книги «Информационная война», «Философия информационной войны» и др. Теперь это уже классика нового направления в современной науке – информационного противоборства.
В этих исследованиях Расторгуевым выведен и основной принцип информационной войны: "Доказанная взаимосвязь несуществующих событий становится законом, определяющим поведение существующих субъектов". Именно этот принцип сегодня широко используется во многих информационных войнах, захлестнувших мир последнего десятилетия.
Занимался Сергей Павлович и такими передовыми направлениями работ, как аватаризация (попытка перенести основы биологической жизни и сознания в компьютерную систему), пытался осмыслить с точки зрения математики понятие судьбы и многими другими вопросами.
Такие его книги, как «Жизнь и Смерть в контексте информации и знания», «О вложенности пространств (теория эгрегоров)», «Воспоминание о душе», еще предстоит осознать и осмыслить большинству специалистов, которые сегодня пытаются идти тем же путем, которым уже прошел Сергей Павлович Расторгуев.
