Дневник
Путь следования за Христом – путь Креста и самоотвержения, и другого пути нет. Не радость, не веселие завещал Божественный Учитель Своим ученикам, а в лице их и нам, но скорби и печали, из которых состоит жизнь. «В мире скорбни будете» (Ин. 16, 33). «Будете ненавидимы всеми». «Если бы вы были от мира, мир бы любил вас; но так как вы не от мира, то мир ненавидит вас». «Поминайте слово Мое...»
Архимандрит Серафим (Тяпочкин)
Однажды мудрый учитель сказал своему ученику:
— Пожалуйста, осмотри эту комнату и попытайся найти в ней все, что имеет коричневый цвет.
Молодой человек огляделся. В комнате было много коричневых предметов: деревянные рамы картин, диван, карниз для занавесок, книжные переплеты и еще множество разных мелочей.
— А теперь закрой глаза и перечисли все предметы… голубого цвета, — попросил учитель.
Молодой человек растерялся:
— Но я ничего не заметил!
Тогда учитель сказал:
— Открой глаза. Посмотри только, какое здесь множество голубых предметов!!!
Это было правдой: голубая ваза, голубые рамки фотографий, голубой ковер…
Ученик ответил:
— Но это же уловка! Ведь я по вашей указке искал коричневые, а не голубые предметы!
Учитель тихо вздохнул, а потом улыбнулся:
— Именно это я и хотел тебе показать! Ты искал и находил только коричневый цвет. Так же происходит с тобой и в жизни: ты ищешь и находишь только плохое и упускаешь из виду все хорошее!
— Но меня всегда учили, что следует ожидать худшего, и тогда никогда не окажешься разочарованным. А если худшее не произойдет, то меня ожидает приятный сюрприз. Ну, а если я всегда буду надеяться на лучшее, то подвергну себя риску разочарования!
— Уверенность в пользе ожидания худшего заставляет нас упускать из виду все хорошее, что происходит в нашей жизни. Если ожидаешь худшего, то обязательно его и получишь. И наоборот. Можно найти такую точку зрения, с которой каждое переживание будет иметь положительное значение. С этой минуты ты будешь искать во всем что-то положительное!
...Не тогда только есть о нас Промысл Божий, когда мы живем во всем изобильно: но надобно веровать, что, и в оскудении всего, отеческая Его любовь промышляет о нашем спасении. Это несомненно, что Он может обогатить всех; но когда видит, что не пользует, а вредит душе изобилие, то и отъемлет оное, и хощет, чтобы терпением и благодарностию восполнить наши прежние недостатки.
Прп. Макарий Оптинский
Жил один мужчина, избегавший уз брака всю жизнь, и когда он умирал в возрасте девяноста лет, кто-то спросил его:
- Ты так и не женился, но никогда не говорил почему. Сейчас, стоя на пороге смерти, удовлетвори наше любопытство. Если есть какой-то секрет, хоть сейчас раскрой его - ведь ты умираешь, покидаешь этот мир. Даже если твой секрет узнают, вреда это тебе не причинит.
Старик ответил:
- Да, я держу один секрет. Не то чтобы я был против брака, но я всегда искал идеальную женщину. Я провел все время в поисках, и так пролетела моя жизнь.
- Но неужели на всей огромной планете, населенной миллионами людей, половина из которых - женщины, ты не смог отыскать одну-единственную идеальную женщину?
Слеза скатилась по щеке умирающего старика. Он ответил:
- Нет, одну я все-таки нашел.
Спрашивающий был в полном недоумении.
- Тогда что же произошло, почему вы не поженились?
И старик ответил:
- Та женщина искала идеального мужчину...
Вывод простой: попробуй сначала стать идеальным мужчиной.
"А вы, кстати, знаете, чем кончилась Смута?
Земским собором и воцарением Михаила Романова? Нет, подлинное окончание Смуты ознаменовано совсем другим, гораздо менее пафосным событием. В 1614 году в Москве возле Серпуховских ворот православными христианами был повешен трёхлетний мальчик. Как сказано, «за свои злые дела». Чем же он так провинился перед добрым народом московским? А виноват он был в том, что родился сыном Лжедмитрия Второго и Марины Мнишек – вот и все «злые дела». Звали его Ваня, а официально – царевич Иван Дмитриевич, но в истории он остался Иваном Ворёнком. Говорят, петля на шее мальчика не затянулась и он умер лишь спустя несколько часов – от холода. За это время, думаю, пролилась далеко не одна «слезинка ребёнка» – но почему-то никто не почитает Ваню как мученика. Совсем не похоже на сусальные картинки на тему «народного единства», не так ли"
Алексей Широпаев
Почему огонь высшая, божественная, стихия? Все стихии дробятся и уменьшаются при разделении - и только огонь при разделении умножается.
Христос при умножении хлебов изменяет характер материи - то, что состояло из низших стихий, уменьшающееся при разделении, подчиняющееся законам падшего мира, законам скудости и нехватки, вдруг начинает вести себя, подчиняясь божественному закону изобилия - умножаться при разделении. Умножение хлебов - самое яркое свидетельство того, как божественность Христа преобразует вещество мира, начинающее существовать по законам высшей стихии.
Татьяна Касаткина
«Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного. Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения? Проверка же одна — Христос».
Ф.М. Достоевский
* * *
Из дневников и писем писателя
Я того убеждения, что оскорбление народного чувства во всём, что для него есть святого – есть страшное насилие и чрезвычайная бесчеловечность… Народ русский в огромном большинстве своём – православен и живёт идеей православия в полноте, хотя и не разумеет эту идею отчётливо и научно... Русский человек ничего не знает выше христианства, да и представить не может...
Вникните в православие: это вовсе не одна только церковность и обрядность, это живое чувство, обратившееся у народа нашего в одну из тех основных живых сил, без которых не живут нации. В русском христианстве, по-настоящему, даже и мистицизма нет вовсе, в нём одно человеколюбие, один Христов образ, – по крайней мере, это главное.
В судьбах настоящих и в судьбах будущих православного христианства, – в том и заключена вся идея народа русского, в том его служение Христу и жажда подвига за Христа. Жажда эта истинная, великая и не переставаемая в народе нашем с древнейших времён, непрестанная, может быть, никогда, – и это чрезвычайно важный факт в характеристике народа нашего и государства нашего.
Очень может быть, что ... цели всех современных предводителей прогрессивной мысли – человеколюбивы и величественны. Но зато мне вот что кажется несомненным: дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново, – то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что всё здание рухнет под проклятиями человечества, прежде, чем будет завершено.
Я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И однако же Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято.
Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной.
Не как мальчик я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла.
Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного...
Представьте себе, что нет Бога и бессмертия души... Скажите, для чего мне тогда жить хорошо, делать добро, если я умру на земле совсем? Без бессмертия-то ведь все дело в том, чтоб только достигнуть мой срок, а там хоть все гори. А если так, то почему мне и не зарезать другого, не ограбить, не обворовать, или почему мне, если уж не резать, так прямо жить на счет других, в одну свою утробу? Ведь я умру, и все умрем, ничего не будет...
Вся жизнь человека, личная и общественная, стоит на вере в бессмертие души. Это наивысшая идея, без которой ни человек, ни народ не могут существовать.
Любовь к человечеству – даже совсем немыслима, непонятна и совсем невозможна без совместной веры в бессмертие души человеческой. Те же, которые отняв у человека веру в его бессмертие, хотят заменить эту веру, в смысле высшей цели жизни, «любовью к человечеству», те, говорю я, подымают руки на самих себя; ибо вместо любви к человечеству насаждают в сердце потерявшего веру лишь зародыш ненависти к человечеству.
Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество?
Без веры в свою душу и её бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо.
Реальный (созданный) мир конечен, но вещественный же мир бесконечен. Если б сошлись параллельные линии, кончился бы закон мира сего. Но в бесконечности они сходятся, и бесконечность есть несомненно. Ибо если б не было бесконечности, не было бы и конечности, немыслима бы она была. А если есть бесконечность, то есть Бог и мир другой, на иных законах, чем реальный (созданный) мир.
Конечно, это не научно, хотя почему бы и нет: огромный факт появления на земле Иисуса и всего, что за сим прошло, требует, по-моему, и научной разработки. А между тем, не может же погнушаться наука значением религии в человечестве, хотя бы и в виду исторического только факта, поразительного своею непрерывностью и стойкостью. Убеждение же человечества всоприкосновении мирам иным, упорное и постоянное, тоже ведь весьма значительно.
Поверьте, что нигде на Западе и даже в целом мире не найдёте вы такой широкой, такой гуманной веротерпимости, как в душе настоящего русского человека.
Без святого и драгоценного, унесённого в жизнь из воспоминаний детства, не может и жить человек.
Раз отвергнув Христа, ум человеческий может дойти до удивительных результатом. Это аксиома.
Если мы не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всём заблудимся.
Грех есть смрад и смрад пройдёт. Когда воссияет солнце вполне. Грех есть дело преходящее, а Христос вечное.
В искушении дьявола слились три колоссальные мировые идеи, и вот прошло 18 веков, а труднее, то есть мудрёнее этих идей нет и их всё ещё не могут решить.
«Камни и хлебы» значит теперешний социальный вопрос, среда. Это не пророчество, это всегда было. «Чем идти-то к разорённым нищим, похожим от голодухи и притеснений скорее на зверей, чем на людей, – идти и начать проповедовать голодным воздержание от грехов, смирение, целомудрие, – не лучше ли накормить их сначала? Это будет гуманнее. И до Тебя приходили проповедовать, но Ты ведь Сын Божий, Тебя ждал весь мир с нетерпением; поступи же как высший над всеми умом и справедливостью, дай им всем пищу, обеспечь их, дай им такое устройство социальное, чтобы хлеб и порядок у них был всегда, – и тогда уже спрашивай с них греха. Тогда если согрешат, то будут неблагодарными, а теперь – с голодухи грешат. Грешно с них и спрашивать.
Ты Сын Божий, стало быть, – Ты всё можешь. Вот камни, видишь, как много. Тебе стоит только повелеть – и камни обратятся в хлебы...»
Вот первая идея, которую задал злой дух Христу. Согласитесь, что с ней трудно справиться. Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих, одно – нищета, борьба за существование, «среда заела».
На это Христос отвечал: «Не одним хлебом бывает жив человек», – то есть сказал аксиому и о духовном происхождении человека. Дьяволова идея могла подходить только к человеку-скоту. Христос же знал, что одним хлебом не оживишь человека. Если при том не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрёт, с ума сойдёт, убьёт себя или пустится в языческие фантазии. А так как Христос в Себе и в Слове Своём нёс идеал Красоты, то и решил: лучше вселить в души идеал Красоты; имея его в душе все станут один другому братьями и тогда, конечно, работая друг на друга, будут и богаты. Тогда, как дай им хлеб, и они от скуки станут, пожалуй, врагами друг другу.
Но если дать и Красоту, и Хлеб вместе? Тогда будет отнят у человека труд, личность, самопожертвование своим добром ради ближнего, одним словом, отнята вся жизнь, идеал жизни.
Христос есть Бог настолько, насколько Земля могла Бога явить.
Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо ещё непрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения? Проверка же их одна – Христос. Но тут уж не философия, а вера, а вера – это красный цвет.
Слово Я есть до того великая вещь, что бессмысленно, если оно уничтожится. Тут не надо никаких доказательств. Всякое доказательство несоизмеримо. Мысль, что Я не может умереть, не доказывается, а ощущается, ощущается, как живая жизнь. Палец мой живёт и я не могу отрицать, что он существует. Точь-в-точь и я: раз сказав: я есмь, я не могу допустить себя, что я не буду, не могу никак.
Возлюбить человека, как самого себя по заповеди Христовой, – невозможно. Закон личности на Земле связывает. Я препятствует. Один Христос мог, но Христос был вековечный, от века идеал, к которому по закону природы должен стремиться человек. Между тем, после появления Христа, как идеала человека во плоти, стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтоб человек нашёл, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего я, – это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Таким образом, закон я сливается с законом гуманизма, и в слитии оба, и я, и все (по-видимому, это крайние противоположности), взаимно уничтоженные друг для друга, в то же самое время достигают и высшей цели своего индивидуального развития каждый особо.
Это-то и есть рай Христов. Вся история как человечества, так отчасти и каждого отдельно, есть только развитие, борьба, стремление и достижение этой цели.
Но если это цель окончательная человечества (достигнув которой, ему не надо будет развиваться, то есть достигать, бороться, прозревать при всех падениях своих идеал и вечно стремиться к нему, – стало быть, не надо будет жить), – то, следственно, человек, достигая, и оканчивает своё земное существование. Итак, человек есть на земле существо только развивающееся, следовательно, не оконченное, а переходное.
Но достигать великой цели, по моему рассуждению, совершенно бессмысленно, если при достижении цели всё угасает и исчезает, то есть если не будет жизни у человека при достижении цели. Следственно, есть будущая, райская жизнь.
Какая она, где она, на какой планете, в каком центре, в окончательном ли центре, то есть в лоне всеобщего синтеза, то есть Бога? – мы не знаем. Мы знаем только одну черту будущей природы будущего существа, которое вряд ли будет и называться человеком (следовательно, и понятия мы не имеем, какими будем мы существами). Эта черта предсказана и предугадана Христом – великим и конечным идеалом всего человечества – представшем нам, по закону нашей истории, во плоти.
Всякая личность начинается тогда, когда чувствуешь потребность выйти из толпы и ищешь какие- то основания своего личного бытия, твердый стержень, твердую основу.
Я не верю в твёрдые правила, как жить не по лжи. Даже если я поступлю по правилу, установленному в древности или выработанному в моей собственной жизни, я никогда не связан им накрепко. Ни одна заповедь не действительна во всех без исключения случаях; заповедь сталкивается с заповедью – и неизвестно какой следовать, и никакие правила не действительны без постоянной проверки сердцем, без способности решать, когда какое правило старше.
Григорий Померанц
В 1957 году, в разгар хрущёвской оттепели, в Москве проходил Фестиваль молодежи. В столицу Советского Союза приехало огромное количество гостей со всего земного шара. Но был и совершенно особенный гость. В составе одной из делегаций на фестиваль в СССР приехал один начинающий латиноамериканский журналист. Да он и приехал-то не как журналист, а под видом участника фольклорного ансамбля. Звали журналиста Габриэль Гарсиа Маркес.
По итогам поездки Гарсиа Маркес написал очерк «22 400 000 квадратных километров без единой рекламы Кока-Колы» - о своих впечатлениях.
В СССР этот текст не публиковался да и позднее широкой известности не получил. Более того, у себя на родине Маркес смог издать его только через год. Видимо, взгляд писателя на вещи не попадал в тогдашнюю публицистическую волну.
Выдержки из очерка:
«Понятно, почему в Советском Союзе поезда — настоящие отели на колесах; человеческое воображение с трудом может осмыслить такие необозримые просторы. Поездка от Чопа до Москвы через бескрайние пшеничные поля и бедные украинские села — одна из самых коротких: всего 40 часов. Из Владивостока — на побережье Тихого океана — по понедельникам отправляется скорый поезд, в Москву он прибывает в воскресенье вечером, преодолев пространство, равное расстоянию от экватора до полюса. Когда на Чукотском полуострове пять часов утра, в районе озера Байкал — полночь, а в Москве ещё семь часов вечера предыдущего дня».
«Эти детали дают приблизительное представление о распростершемся на всю свою величину колоссе — Советском Союзе с его 200 млн. человек, говорящих на 105 языках, бесчисленными национальностями — есть такая, что умещается в одной деревне, двадцать населяют маленькую республику Дагестан, а некоторые даже ещё не определены окончательно, — колоссе, чья территория, равная трём Соединенным Штатам, занимает пол-Европы, — треть Азии и в сумме составляет шестую часть земного шара — 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы».
«Эти расстояния ощущаются сразу, едва пересекаешь границу. Поскольку земля не является частной собственностью, нигде нет заграждений: производство колючей проволоки не фигурирует в статистических отчетах. Кажется, ты путешествуешь в направлении недостижимого горизонта по совершенно особому миру, где всё по своим размерам превышает человеческие пропорции и нужно полностью изменить представления о нормах, чтобы попытаться понять эту страну. Для того и существуют поезда».
«Чувство гигантизма, навык массовой организованности, видимо, составляют важную часть психологии советских людей. В конце концов начинаешь привыкать к этому размаху. Праздничный фейерверк, устроенный для 11 тысяч гостей в Кремлёвском саду, длился два часа. От залпов содрогалась земля. Дождя не было: тучи заблаговременно разогнали».
«В такой стране трудно вообразить камерный театр. В Большом театре шёл "Князь Игорь" по три раза в день в течение недели, и в каждом спектакле участвовало 600 сменявшихся актёров. Ни один советский актёр не может выступать более одного раза в день. На сцене находится весь актёрский состав спектакля и, кроме того, полдюжины настоящих живых лошадей. Этот грандиозный, идущий четыре часа спектакль невозможно показать за пределами Советского Союза; только для перевозки декораций необходимо 60 железнодорожных вагонов».
«В то же время советские люди запутываются в мелких жизненных проблемах. В тех случаях, когда мы оказывались втянутыми в гигантский механизм фестиваля, мы видели Советский Союз в его волнующей и колоссальной стихии. Но едва, подобно заблудшим овцам, попадали в круговорот чужой незнакомой жизни, обнаруживали страну, погрязшую в мелочном бюрократизме, растерянную, ошеломленную, с комплексом неполноценности перед Соединёнными Штатами».
«Несоответствие уровней технического и социально-бытового развития привело к фантастическим диспропорциям. Приведу несколько примеров. Один шведский делегат, долгое время безуспешно лечившийся от хронической экземы в своей стране, побывал на приеме у дежурного врача обычной московской поликлиники. Тот прописал ему порошок, за четыре дня излечивший шведа от экземы. Все было абсолютно "по-западному", если бы аптекарь, приготовивший порошок, не завернул его в обрывок старой газеты».
«В одном из московских банков моё внимание привлекли двое служащих: вместо обслуживания клиентов они с энтузиазмом пересчитывали цветные шарики, прикреплённые к раме. Позже я видел увлечённых таким же занятием администраторов в ресторанах, работников общественных заведений, кассиров в магазинах и даже продавцов билетов в кинотеатрах. Я обратил на это внимание и собирался узнать название и правила игры в то, что, как я полагал, было самой популярной в Москве игрой, но администратор гостиницы, в которой мы жили, объяснил: эти цветные шарики, похожие на школьные счёты, и есть счётные устройства, которыми пользуются русские. Это открытие было поразительно, поскольку в одной из официальных брошюр, распространяемых на фестивале, утверждалось, что Советский Союз располагает 17 видами электронных счётных машин. Да, располагает, но не производит их в промышленном масштабе. Такое объяснение открыло мне глаза на драматические контрасты страны, где трудящиеся ютятся в одной комнатушке и могут купить два платья в год, и в то же время их раздувает от гордости, что советский аппарат побывал на Луне».
«Москвичи подозрительно упрямо сопротивлялись, когда мы изъявляли желание прийти к ним в гости. Возможно, власти запретили им пускать к себе домой иностранцев. И лишь несколько человек уступили нашему напору. Им казалось, что они жили хорошо, а в действительности они жили в ужасных условиях».
«Материалы ХХ съезда — секретные, по утверждению западной прессы, — изучались и обсуждались всей страной. Это одна из черт советского народа — политическая осведомлённость. Скудость международной информации компенсируется поразительной всеобщей осведомлённостью о внутреннем положении».
«Я всегда говорил и никогда не откажусь от своих слов, что самые интересные люди живут в России. Советские товарищи непреодолимо хотели дружить. Русские останавливали нас на улице, трогали, будто хотели убедиться, что мы, иностранцы, тоже сделаны из плоти и крови. Они на ходу изучали языки, чтобы общаться с нами. Наш переводчик, Миша, рабочий мясокомбината, расхаживавший в украинской рубахе, за шесть месяцев выучил испанский язык, чтобы поучаствовать в фестивале. В день нашей первой встречи он говорил по-испански не Бог весть как, путал глаголы "despertar" ("будить") и "amanecer" ("рассветать"), но о Латинской Америке знал не меньше, чем простой латиноамериканец. Общение с нами расширило его лингвистические познания, и Миша стал, должно быть, единственным советским специалистом в области шофёрского жаргона Барранкильи».
«Но при всем при этом мы не раз поражались эрудиции, знаниям россиян. В последний вечер нашего пребывания в Москве один молодой человек лет 25-и остановил меня на улице и спросил, откуда я. Он сказал, что пишет диссертацию о мировой детской поэзии и хотел бы получить сведения о Колумбии. Я назвал ему Рафаэля Помбо — одного из самых известных наших поэтов ХIХ века. Он аж покраснел от обиды: "Разумеется, о Помбо я всё знаю". И за кружкой пива в течение нескольких часов он читал мне на неплохом испанском антологию латиноамериканской поэзии для детей. Для меня это было настоящим шоком. Далеко не каждый латиноамериканец может с таким вдохновением декламировать сочинения поэтов нашего континента.
Боюсь, русских мне не понять никогда. Конечно, чужая душа потемки, но души россиян — просто кромешная тьма!»
---
Габриэль Гарсиа Маркес «22 400 000 квадратных километров без единой рекламы Кока-Колы»
- Виртуоз? - медленно произнес я. - Мне не нравится, как звучит это слово.
- Мне тоже. - Кафка услышал меня и - как мне показалось - почувствовал облегчение. - Я противник всякой виртуозности. Виртуоз возносится над своим предметом за счет своего умения жонглировать. Но может ли поэт быть выше своего предмета? Нет! Он пленник того мира, который ему открылся и который он запечатлел, как Господь Бог является пленником своего творения. Чтобы освободиться от него, он выносит его за свои пределы. А это уже не акт виртуозности, это - рождение, добавление к жизни, как и все рождения. Вы когда-нибудь слышали, чтобы о женщине говорили, что она виртуозно рожает детей?
Густав Яноух, из "Разговоров с Кафкой
Эрих Фромм:
"Есть только одно доказательство наличия любви: глубина отношений, жизненность и сила каждого из любящих: это плод, по которому узнается любовь".
"Вопреки глубоко коренящейся жажде любви, почти все иное считается едва ли не более важным, чем любовь: успех, престиж, деньги, власть. Почти вся наша энергия употребляется на обучение достижению этих целей, и почти никакой - на обучение искусству любви."
"В действительности большинство людей нашей культуры под способностью внушать любовь понимают некую смесь обаяния и сексуальной привлекательности."
"Все попытки любви обречены на неудачу, если сам человек не стремится более активно развивать свою личность в целом, чтобы достичь продуктивной ориентации."
"Мужчина и женщина обретают единство внутри себя только в соединении с противоположным полом. Эта противоположность лежит в основе любого созидания."
Профессиональный рыбак из южной Австралии Арнольд Поинтер спас от верной гибели большую белую акулу женского пола, которая попалась в рыболовные сети. Теперь у рыбака начались проблемы:
"Это было два года тому назад, и она не оставляет меня в покое, она следует за мной всюду, я плыву, и ее присутствие пугает всех рыб.
Арнольд рассказывает:
"Как только я останавливаю лодку, она приплывает ко мне, поворачивается на спину и подставляет мне ее живот и шею,
чтобы я ее погладил, при этом весело бьет по воде плавниками".
ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ (1896-1978)
…Межиров человек вполне замечательный, который уже и сейчас явственно перешагнул и обошел все свое поэтическое поколение. Его нельзя сравнить ни с Лукониным, ни с Дудиным, ни с Наровчатовым, ни с кем другим из сверстников. Он весь в поэзии, в самых высоких и ответственных ее тонах. Но...
Он подвержен психозам. Его отношение к младшим (к Евтушенко, Ахмадулиной и т.д.) было бы необъяснимо или наводило бы на самые грустные и дурные догадки (зависть и так далее), если не предположить того или другого психоза, на который издавна способен этот слишком впечатлительный и вот уже двадцать с лишком лет травмированный человек. Что он именно такой, я догадался очень давно. Да иначе и не могло случиться, с ним, чуть ли не с семнадцати лет хлебнувшим войну, фронт и передний край... Его психоз мог бы оказаться и худшим...
Что-то сломалось в нем, исказилось, искалечилось. За два дня мы несколько раз были на краю крупного разговора, который грозил плохо кончиться, так что приходилось обрывать его. Поэтому я не очень ясно вижу размер его заблуждения и очень хочу надеяться, что это временное затмение.
Вообще же его суждения и оценки поэзии и поэтов таковы, что к ним всегда стоит прислушаться.
Анна Ахматова для него несравненно выше Марины, в которой он видит плохо управляемый темперамент и полное отсутствие мировоззрения.
Очень высоко ставит Смелякова (тут я готов согласиться: несколько последних стихотворений были изумительные!)
Я считаю, что у Межирова не вкус безупречен, а нечто гораздо большее и гораздо более важное. Его обычное (во многих случаях) возражение с усмешкой: «Да разве это искусство?» — стоит очень недешево. У него безошибочный инстинкт (врожденный) на мировое, на гениальность.
23 мая 1966 г. Из дневника.
ДАВИД САМОЙЛОВ (1920-1990)
Саша Межиров – сумасшедший, свихнувшийся на зависти и ненависти к Евтушенко.
Неудивительно, что Саше нравится Смеляков — талант, убитый страхом и фальшью.
Но Саша хуже. Тот врал другим. А этот себе врет.
Нет человека отвратительней Межирова, хотя редко он конкретно причиняет зло. Он — осуществление вечного зла.
Смеляков фальшив по убеждению. Саша — по принуждению, что еще хуже.
23 мая 1973г. Из дневника.
Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья.
(Рим.12:20)
Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою: ибо, [делая сие,] ты собираешь горящие угли на голову его, и Господь воздаст тебе.
(Прит.25:21)
Как много в человеке бесчеловечья.
Н.В. Гоголь. Шинель
Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: „оставьте меня, зачем вы меня обижаете“ — и в этих проникающих словах звенели другие слова: „я брат твой.“ И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным.
