Дневник
МИССИОНЕРСКИЕ ПИСЬМА
Письмо 104. Одной матери, об избрании королевы красоты
Вы в безумной радости сообщаете мне, что Ваша дочь избрана королевой красоты, и словно ожидаете моих поздравлений. Мне и писать об этом стыдно, и вместо поздравлений я выражаю Вам свое глубокое соболезнование.
Почему-то Вы еще пишете в письме: «Моей дочери, как образованной девушке, это очень лестно». Что сказать об образованных и необразованных в наше время? Среди множества различных кризисов современности кризис образования – один из главных. Кто знает, кого скорее можно назвать образованным: какую-нибудь городскую даму или стыдливую деревенскую пастушку? Здесь трудно будет прийти к общему мнению, пока мы не определим понятие образованности и не скажем вместе с народом, что образован тот, кто несет образ, то есть хранит честь. А кто чести не имеет, образованным быть не может, где бы он ни жил, какое бы положение ни занимал, сколько бы знаний ни скопил.
В наших сербских деревнях о красоте говорили шепотом, а о нраве – в голос. Это исходило из глубокого народного сознания, что красота – нечто преходящее и от человека не зависящее, а характер постоянен и зависит от воли человека. Слышали народную песню о девице Милице: «Я не волшебница, чтобы тучи гонять, я девица, чтобы себя охранять»?
Избрание королевы красоты – возрожденный обычай древних латинских народов. По сути, это не что иное, как искусно прикрытая торговля белыми рабами. Известны ли Вам судьбы таких красавиц? Они страшны! Невенчанные браки, внебрачные дети – бедные дети! – сенсационные бракоразводные процессы, самоубийства. Вот та стезя, по которой чаще всего следуют королевы красоты! Неужели и Ваша дочь… Лучше было бы дать ей прочесть о героической гибели ее отца на горе Цер, чем вывести ее на этот ярмарочный и опасный спектакль. Кто может поручиться, что Ваша радость не обернется вскоре глубокой печалью и стыдом, таким стыдом, от которого Вы при свете дня будете прятать лицо? А соседи будут злорадно насмехаться над Вами, и это еще больше будет терзать Ваше сердце.
Из всех искушений, которые человеку надлежит преодолеть, красота – одно из самых сильных. Святые великомученицы Екатерина и Варвара, Анастасия и Параскева и многие другие преодолели его, ибо познали другую красоту, ту, что дороже физической. Но сможет ли преодолеть его Ваша дочь, которая не обладает духовным зрением, которая добровольно пошла на это торжище? Да поможет ей крепкий Господь! Но красота, как и богатство, и больше, чем богатство, ведет к надменности, а надменность – престол, с которого неминуемо срываются в адскую бездну.
Американские киноторговцы выдумали ради большей прибыли, что Иуда-предатель был самым красивым из двенадцати апостолов. Это, конечно, не доказуемо ничем, кроме смерти Иуды. Конечно, вы слышали и читали, что гибель его была подобна гибели многих современных королев и королей красоты. Этот «прекрасный» Иуда после предательства Сына Божия, /бросив сребреники в храме, пошел и удавился/254.
Тому, кто далеко зайдет по тропе диавольской, трудно вернуться назад. Что Вам посоветовать? Как можно скорее выдайте свою дочь замуж; чем скромнее будет жених, тем лучше; выдайте за какого-нибудь пекаря или кондитера (конечно, если благочестивый человек не побоится взять на себя такую ответственность). Только в этом случае Вы можете надеяться на законных внуков и благословение Божие. Силой Своей Творец может сохранить человека от падения на скользком пути, по которому он по незнанию или по немощи следует. Да поможет Он Вам и тем, кого вы любите сильнее всех на свете, – Вашим детям!
Свт. Николай Сербский
Если бы кто-то захотел лишить людей их свободы выбирать, то сделать это можно, не лишая возможности выбирать, а поставив под сомнение подлинность решения.
Адин Штейнзальц. Из книги «Творящее слово». Гл. 3 «Уничтожение реальности»
* * *
Его очень ценил С.С. Аверинцев.
Труд р. Адина "Введение в Талмуд" очень помогает в том, чтобы понять культуру мысли, в которой появляется Новый Завет.
Книга Штейнзальца по Каббале «Роза о тринадцати лепестках» впервые была опубликована в 1980 году и издана уже на 8 языках. В целом Штейнзальц является автором более 60 книг и сотен статей на различные темы, включая Талмуд, еврейскую мистику, еврейскую философию, социологию и философию.
Не скорби, что не видишь в себе ничего доброго, даже не ищи добра в себе. Человеческое добро — мерзость есть пред Господом. Радуйся своей немощи, своему бессилию. Истинное добро есть Господь, Он разум, Он и сила. Молись, чтобы Он наполнил твоё сердце, чтобы Он, как истинный свет, просветил твой разум, чтобы Он был силою, в тебе действующею, чтобы Он царствовал в тебе. Твоё же всё навсегда останется немощным и бессильным. Молись так: «Да будет во мне Твоя воля, Господи, да будет во мне Твоя сила».
Игуменья Арсения (Себрякова)
В 1829-м году проводил я зиму в Площанской пустыни 100). И поныне там, в саду, стоит уединенная, деревянная келлия, в которой я жил с моим товарищем. В тихую погоду, в солнечные ясные дни, выходил я на крыльцо, садился на скамейку, смотрел на обширный сад. Нагота его покрывалась снежным покрывалом; кругом все – тихо, какой-то мертвый и величественный покой. Это зрелище начало мне нравиться: задумчивые взоры невольно устремлялись, приковывались к нему, как бы высматривая в нем тайну.
Однажды сидел я, и глядел пристально на сад. Внезапно упала завеса с очей души моей: пред ними открылась книга природы. Эта книга, данная для чтения первозданному Адаму, книга содержащая в себе слова Духа, подобно Божественному Писанию. Какое же учение прочитал я в саду? – Учение о воскресении мертвых, учение сильное, учение изображением действия, подобного воскресению. Если б мы не привыкли видеть оживление природы весною, то оно показалось бы нам вполне чудесным, невероятным. Не удивляемся от привычки; видя чудо, уже как бы не видим его! Гляжу на обнаженные сучья дерев, и они с убедительностью говорят мне своим таинственным языком: “мы оживем, покроемся листьями, заблагоухаем, украсимся цветами и плодами: неужели же не оживут сухие кости человеческие во время весны своей?”
Они оживут, облекутся плотью; в новом виде вступят в новую жизнь и в новый мир. Как древа, невыдержавшие лютости мороза, утратившая сок жизненный, при наступлении весны посекаются, выносятся из сада для топлива: так и грешники, утратившие жизнь свою – Бога, будут собраны в последний день этого века, в начатке будущего вечного дня, и ввергнуты в огнь неугасающий.
Если б можно было найти человека, который бы не знал превращений, производимых переменами времен года; если б привести этого странника в сад, величественно покоящийся во время зимы сном смертным, показать ему обнаженные древа, и поведать о той роскоши, в которую они облекутся весною: то он вместо ответа, посмотрел бы на вас, и улыбнулся – такою несбыточною баснею показались бы ему слова ваши! Так и воскресение мертвых кажется невероятным для мудрецов, блуждающих во мраке земной мудрости, непознавших, что Бог всемогущ, что многообразная премудрость Его может быть созерцаема, но не постигаема умом созданий. Богу все возможно: чудес нет для Него. Слабо помышление человека: чего мы не привыкли видеть, то представляется нам делом несбыточным, чудом невероятным. Дела Божии, на которые постоянно и уже равнодушно смотрим, – дела дивные, чудеса великие, непостижимые.
И ежегодно повторяет природа пред глазами всего человечества учение о воскресении мертвых, живописуя его преобразовательным, таинственным действием!
Святитель Игнатий (Брянчанинов)
Диавол не боится ни нашего ума, ни наших знаний. У него их больше. Он не боится даже наших добродетелей. У него их больше. Только одной добродетели у него нет и она его убивает, а нас спасает. Что это за добродетель? …Однажды, достигнув чего-то, я гордо пошел к своему старцу. Он, увидев меня, сразу понял, что я поскользнулся, и не дождавшись моих слов, сказал: – Почему мы так гордимся, сынок? Какими делами гордимся? Тем, что постимся, мало едим? диавол постится больше нас, никогда не ест. Тем, что не спим ночью, что мало спим? диавол бодрствует больше нашего, никогда не спит. Тем, что воздерживаемся? что сохраняем девственность? диавол девственнее нас: даже если он захочет блудствовать, то не сможет – у него нет тела.
Я не поверил своим ушам. Какими бы добродетелями мы не обладали, диавол тоже обладает ими. Какие бы добродетели мы ни приобрели, тех добродетелей, которые диавол имел, когда был архангелом, мы не приобретем никогда. И все они были утрачены. Почему? Потому что ему недоставало одной добродетели. Мы должны стараться приобрести эту добродетель, чтобы спастись.
Диавол одолевает нас не только грехами. Он одолевает нас добродетелями больше, чем грехами. Грехи мы видим, можем их избежать, но за добродетели боремся, чтобы их приобрести.
Один святой сказал: ”Хочешь поститься? Диавол тебе помогает. Хочешь подать милостыню? Диавол тебе помогает. Строить храмы? Диавол тебе помогает.
- Почему?
Потому что знает, что если добьемся всего этого, то можем возгордиться и все погубить”.
Мы должны обладать той добродетелью, которой у него нет - быть смиренными!
Никон Святогорец
Люди мы кого растим?..Зверей?!
Автор: Наталья Задорожная
Ему сегодня позвонила мама.
«Сынок, не знаю даже как сказать!»
«Мам, говори как есть: быстрей и прямо.
В любой момент связь может оборвать.
Тайга вокруг..ждём помощи..поломка.
Нас снегом занесло..и вертолёт.»
«Беда, сынок! Беда с твоим ребёнком!
Молюсь что силы, чтобы Бог помог!»
Он побледнел: «Что с дочкой? Что случилось?
В тринадцать..что могло произойти?»
«Не прижилась в той школе..не сложилось.
Врачи сейчас пытаются спасти!
Сейчас же модно бить…и бить жестоко.
Не захотела видно прогибаться.
Изгоем стала в школе, одинока.
И сверстницы решили посмеяться!
Их шестеро, что били не щадя!
А мальчики на телефон снимали.
Я до сих пор не верю! Так нельзя!
И сами это в сеть повыставляли!»
Холодным потом весь прошибло лоб:
«Насколько всё серьёзно?» «Сын, не знаю!
Меня к ней не пускают!» «Мама, стоп.
Помедленней. Я слов не разбираю.»
«Разбили нос. Повыбивали зубы!
Не тело..а сплошная гематома!
Пусть Бог накажет их..и их «ютубы»!
И кто же их растит такими дома?
А голова пробита кирпичом!
Ведь так не поступают даже звери!»
Он весь дрожал: «Поговори с врачом!»
«Разве такой судьбы мы ей хотели?»
Он шёл по снегу..слёзы по щекам.
«Иду, доча, держись!»..Откуда волки?!
Как-будто окружали..тут и там.
А впереди и позади..лишь ёлки.
Он закричал, что силы: «Убирайтесь!!!
Мне не до вас! Мне к дочке срочно надо!
Вернусь..хоть на кусочки разрывайте!
Но..не сегодня. Я ей нужен рядом!»
Волк взглядом впился..видимо вожак.
И этот взгляд до дрожи пробирал.
Потом ушёл..и всех увёл..вот так!
Казалось, волк..и тот всё понимал.
Окоченевший…он то шёл, то полз.
Добрался..Все коллеги подбежали.
Кто деньги, кто билет на самолёт.
Такой поддержкой в горе его стали!
Всё обошлось..Жива!..Тварям назло!
Он перевёз их с бабушкой к себе.
Мозг не задет..хоть с этим повезло.
За что?..такой удар в детской судьбе?
Родителям казалось..им привидилось!
Что это их касается детей.
Одет, обут, айфон — воспитан! (видимость)
SOS — люди! Мы кого растим?..зверей?!
Такое.. сплошь и рядом! Вы поймите,
Что не достаток красит и не чек!
Вы человечность в детях сохраните!
Дожили!.. Волк добрей, чем человек!
Как-то раз Брежнев предложил Майе Михайловне подвезти ее домой. Балерина жила рядом, на Кутузовском проспекте.
(Брежнев получил квартиру на Кутузовском, 26 в 1952 году. Прожить Леониду Ильичу там было суждено ровно 30 лет, вплоть до самой кончины.)
"Бесшабашно настроенный Брежнев, кокетничая ямочками на щеках и поигрывая смоляными бровями, предлагает подвезти меня до дому. Флиртует вождь. Придется ехать. А то затаит вождь обиду. Нам с Брежневым и взаправду по пути: на Кутузовский.
Брежнев теперь второй человек в советском государстве - он Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Машина вождю положена бронированная. Черная, вместительная, как катафалк. Следом поспешает другая. С охраною.
Леонид Ильич заглотал по случаю советско-лаосской дружбы „на вечные времена" хорошее количество спиртного. Зычным голосом читает мне стихи Есенина:
Все пройдет, как с белых яблонь дым...
Я не буду больше молодым...
Всхлипывает. Наш вождь очень сентиментален.
Еще один охранник, сидящий рядом с шофером, обернувшись, сочувственно кивает мне: во, мол, какой образованный у нас в стране вождь пошел... И скользит беглым взглядом по моей сумочке - нет ли там динамита или какой гранаты. Чего доброго, лишится страна образованного вождя... От этих балерин всякого можно ждать, стервы...
Почитав Есенина, Брежнев затягивает песню - вождь тоже и меломан. С присвистом льется „Шумит и стонет Днипр широкий..." А сам - по-медвежьи - цапает меня рукой за колено.
Отодвигаюсь в угол и - приходится к месту - беспокойно вскрикиваю:
Леонид Ильич, ой, здесь нет левого поворота! Водитель!..
Мне, Майя Михайловна, можно, - самодовольно крякает любитель поэзии.
Движение останавливается. Постовой берет под козырек. И два черных лимузина на красный свет проскакивают перекресток. Взвизгнув шинами, сворачивают влево..."
М. Плисецкая, "Я, Майя Плисецкая"
Папа моего друга всю жизнь работал на заводе. Много лет был фрезеровщиком высшего разряда, потом пошел учиться и работал уже в отделе сбыта готовой продукции. А его сын мечтал стать рок-музыкантом.
Вот только представьте себе картину: в конце восьмидесятых, в провинциальном рабочем городке вдруг появляется эдакое чудо природы — волосы до пояса, джинсы рваные, импортные пластинки, плакаты с такими же волосатыми людьми в драных джинсах. Все одноклассники после окончания школы на заводе трудятся, а этот знай себе стучит на барабанах в местном Доме культуры, говорит, что его кумир — Van Halen и заявляет, что тоже будет рок-звездой.
Представили? И как должен был себя чувствовать его папа-работяга, глядя на всю эту сыночкину вакханалию, тоже, наверное, представили?
А тут еще сын заявил, что собирает свою рок-группу и что ему, мол, понимаете ли, срочно нужна ударная установка.
И знаете, что сделал папа? Он несколько недель вечерами после работы приходил в цех, переодевался в спецовку и точил на станке детали крепежа и стоек, накатывал из металлического листа барабаны, подгонял винты, барашки и еще кучу всякой барабанной мелочевки. И в итоге сделал сыну ударную установку, которую в те времена даже в Америке можно было купить разве что на заказ.
Он был совсем простой человек, вырос в многодетной семье, ничего не понимал в рок-музыке и плохо представлял себе, кто такой Van Halen. Но он верил своему сыну, уважал его выбор и, как мог, помогал ему добиться цели.
Сын действительно стал музыкантом, у него своя группа, своя студия, он продюсирует молодых исполнителей, занимается звукорежиссурой, пишет музыку для театра и кино. Короче, его музыкантская жизнь состоялась.
Иногда мы с ним встречаемся, обмениваемся новостями, он через интернет скидывает мне свои очередные записи. Хорошая, стильная западная музыка.
Но когда я ее слушаю, в мыслях возникает образ невысокого крепкого русского мужика, который, не обращая внимания на насмешки друзей, вечерами крутит ручки фрезерного станка ради непонятного увлечения сына. И мне почему-то очень хочется быть на него похожим.
Александр Ткаченко
Нина приготовила запеканку по новому рецепту. Пришла поделиться впечатлениями. Рассказывает, что в принципе получилось хорошо, но надо было бы добавить еще того-то и того-то. Подытоживает:
- В общем, другую запеканку я буду делать по-другому. В другой раз.
Я внутренне несколько раз повторяю эту фразу. Ритм мне нравится. Звучит красиво. Говорю:
- Ты сейчас выдала второй известный мне вариант тройной тавтологии, который не режет слух, а наоборот - радует. Как редактор я бы не стал править такой текст. Оставил бы как есть.
Нина интересуется:
- А какой у тебя был первый понравившийся вариант тройной тавтологии? Тоже что-нибдь про кухню?
- Не совсем. Там немного про другое, но тоже красиво и убедительно: "...И сказал я: беда мне, беда мне! увы мне! злодеи злодействуют, и злодействуют злодеи злодейски." (Ис. 24:16)
Александр Ткаченко
Я помню грузинского мальчишку, который смеялся над словом «акробаты», представляя, что они – два золотых господина (ოქროს ბატონებო - окрос батонэбо). Француз считает Амур (l'amour) рекой любви, немец слышит «Я воль!» (Jawohl!) в слове «Волга», а русский узнаёт сразу два родных имени в испанском «завтра» (mañana) и думает о загадочной мисс Принт, прочтя слово «опечатка» (misprint) по-английски. Иногда бывает очень важно правильно ослышаться.
Григорий Хубулава
Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен. Это был не тот взгляд, не тот голос как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти другое лицо. Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал. Это был еще неопомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли самую драгоценную вещь.
— Да что с вами? — вскричал Ставрогин. Тот не ответил, но бежал за ним и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным взглядом.
— Помиримтесь! — прошептал он еще раз. — Слушайте, у меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.
— Да на что я вам наконец, чорт! — вскричал в решительном гневе и изумлении Ставрогин. — Тайна что ль тут какая? Что я вам за талисман достался?
— Слушайте, мы сделаем смуту, — бормотал тот быстро и почти как в бреду. — Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что все поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.
— Это таких же все дураков, — нехотя вырвалось у Ставрогина.
— О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами! Знаете, вы вовсе ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас пугают размеры. И почему они дураки? Они не такие дураки; нынче у всякого ум не свой. Нынче ужасно мало особливых умов. Виргинский это человек чистейший, чище таких как мы в десять раз; ну и пусть его впрочем. Липутин мошенник, но я у него одну точку знаю. Нет мошенника, у которого бы не было своей точки. Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках. Еще несколько таких кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это? Хотя бы это одно? И сохранные места, и пусть ищут. Одну кучку вырвут, а на другой сядут. Мы пустим смуту... Неужто вы не верите, что нас двоих совершенно достаточно?
— Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое...
— Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений в роде Фурье; но смелеет Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал «равенство»!
«С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особенное», посмотрел на него еще раз Ставрогин. Оба шли не останавливаясь.
— У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями, вот Шигалевщина! Рабы должны быть равны: Без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот Шигалевщина! Ха-ха-ха, вам странно? Я за Шигалевщину!
Ставрогин старался ускорить шаг и добраться поскорее домой. «Если этот человек пьян, то где же он успел напиться», приходило ему на ум. «Неужели коньяк?» — Слушайте, Ставрогин: горы сравнять — хорошая мысль, не смешная. Я за Шигалева! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает, послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое, вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в Шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов Шигалевщина.
— Себя вы исключаете? — сорвалось опять у Ставрогина.
— И вас. Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни: «Вот, дескать, до чего меня довели!» и все повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом, а под нами Шигалевщина. Надо только, чтобы с папой Internationale согласилась; так и будет. А старикашка согласится мигом. Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо? говорите, глупо или нет?
— Довольно, — пробормотал Ставрогин с досадой.
— Довольно! Слушайте, я бросил папу! К чорту Шигалевщину! К чорту папу! Нужно злобу дня, а не Шигалевщину, потому что Шигалевщина ювелирская вещь. Это идеал, это в будущем. Шигалев ювелир и глуп, как всякий филантроп. Нужна черная работа, а Шигалев презирает черную работу. Слушайте: папа будет на западе, а у нас, у нас будете вы!
— Отстаньте от меня, пьяный человек! — пробормотал Ставрогин и ускорил шаг.
— Ставрогин, вы красавец! — вскричал Петр Степанович почти в упоении, — знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы должно быть страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну, а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо как вы. Я никого, кроме вас не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк...
Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку. Они остановились.
— Помешанный! — прошептал Ставрогин.
— Может и брежу, может и брежу! — подхватил тот скороговоркой, — но я выдумал первый шаг. Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Много Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки.
Ставрогин стоял и пристально глядел в его безумные глаза.
— Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис Littre, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!» Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред «дешевкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте, дайте, взрасти поколению. Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет...
— Жаль тоже, что мы поглупели, — пробормотал Ставрогин и двинулся прежнею дорогой.
— Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы пожалуй и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь — вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не противоречу. Я только филантропам и Шигалевщине противоречу, а не себе. Я мошенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармазинову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха, ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кармазинов не отстоял.
— Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас и слушаю с изумлением, — промолвил Николай Всеволодович, — вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический... честолюбец?
— Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Не даром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только «машут дубиной и бьют по своим». Эх кабы время! Одна беда — времени нет. Мы провозгласим разрушение... почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-та мы и пустим... Кого?
— Кого?
— Ивана-царевича.
— Кого-о?
— Ивана-царевича; вас, вас!
Ставрогин подумал с минуту.
— Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. — Э! так вот наконец ваш план.
— Мы скажем, что он «скрывается», — тихо, каким-то любовным шепотом проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный. — Знаете ли вы, что значит это словцо: «он скрывается»? Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное — новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну, что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Все подымется!
— Так это вы серьезно на меня рассчитывали? — усмехнулся злобно Ставрогин.
— Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой. Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо. Он есть, но никто не видал его, он скрывается. А знаете, что можно даже и показать, из ста тысяч одному например. И пойдет по всей земле: «видели, видели». И Ивана Филипповича бога-саваофа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми, «собственными» глазами видели. А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся». Главное, легенду! Вы их победите, взглянете и победите. Новую правду несет и «скрывается». А тут мы два-три соломоновских приговора пустим. Кучки-то, пятерки-то — газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: «новый правый закон идет», и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!
— Неистовство! — проговорил Ставрогин.
— Почему, почему вы не хотите? Боитесь? Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь. Неразумно, что ли? Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен?
Ставрогин молчал. Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда.
— Слушайте, — наклонился к его уху Верховенский: — я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной... без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же?
«Что он вправду помешался?» улыбнулся Ставрогин. Двери крыльца отворились.
— Ставрогин, наша Америка? — схватил в последний раз его за руку Верховенский.
— Зачем? — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович.
— Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы. — Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барченок, не верю, аппетит у вас волчий... Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле иного как вы! Я вас с заграницы выдумал; выдумал на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!..
Ставрогин не отвечая пошел вверх по лестнице.
— Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский, — даю вам день... ну два... ну три; больше трех не могу, а там — ваш ответ!
Бесы. Ф.М. Достоевский
В свей работе "Архетипы и коллективное бессознательное" Густав Юнг отметил: "Опасно признаваться в собственной духовной бедности: кто беден, тот полон желаний, а судьба желающего в той или иной мере предопределена. Как гласит швейцарская пословица, «за каждым богачом стоит один дьявол, за бедняком – два».
Более близкая для нас народная мудрость -"нет хуже богатого, чем бывший бедный, нет хуже хозяина, чем бывший раб".
* * *
Как художник, расскажу вам о своей небольшой молодой влюбленности. Я стоял в поле с этюдником и увидел прекрасную деревенскую девушку, которая собирала колосья. Ветер развивал волосы и немного открывал белые ноги. Я не подошел к ней. Я увидел ее чуть позже. В городе. Она сидела за кассой в продуктовом магазине. Мне стало больно. Она - говорила. После этого, засматриваясь на молодых девушек, я про себя всегда кричал: "Только не говорите! Только молчите! Подарите мне еще немного этих минут иллюзий!"
Дмитрий Кустанович
Благий Бог дает каждому крест в соответствии с имеющимися у него силами. Бог дает человеку крест не для того, чтобы он мучился, но для того, чтобы с креста человек взошел на Небо. Ведь в сущности крест – это лестница на Небо. Понимая, какое богатство мы откладываем в [небесную] сокровищницу, терпя боль испытаний, мы не станем роптать, но будем славословить Бога, беря на себя тот маленький крестик, который Он нам даровал. Поступая так, мы будем радоваться уже в этой жизни, а в жизни иной получим и [духовную] «пенсию», и «единовременное пособие». Там, на Небе, нам гарантированы владения и наделы, которые приготовил нам Бог. Однако если мы просим, чтобы Бог избавил нас от испытания, то Он дает эти владения и наделы другим, и мы их лишаемся. Если же мы будем терпеть, то Он даст нам еще и духовные проценты.
* * *
Если мы отдадим свое сердце пустым, ничтожным вещам, то как оно сможет возрадоваться о Христе? Если в нашем сердце Христос, то освящено и дело рук наших, а мы в полноте сохраняем душевные силы и имеем подлинную радость. Не прилагайте своего сердца к бесполезным предметам, не растрачивайте его по пустякам. Сердце, израсходованное на мелочи, не может болеть о том, что на самом деле заслуживает боли.
* * *
Многозаботливость и излишние попечения заставляют человека забывать о Боге. Современных людей сатана полностью увлек земными, материальными интересами, а там, где слишком много забот, – много препятствий для духовной жизни. Погрязнув в материальных проблемах, человек уходит в сторону от той дороги, которая ведет в райские селения. Сначала хочется одного, потом другого, и еще чего-нибудь, и еще… Если попадешь в колесики этого механизма – ты пропал. Ведь как небесное бесконечно, так и земному нет конца.
Прп. Паисий Святогорец
