Дневник
Папа моего друга всю жизнь работал на заводе. Много лет был фрезеровщиком высшего разряда, потом пошел учиться и работал уже в отделе сбыта готовой продукции. А его сын мечтал стать рок-музыкантом.
Вот только представьте себе картину: в конце восьмидесятых, в провинциальном рабочем городке вдруг появляется эдакое чудо природы — волосы до пояса, джинсы рваные, импортные пластинки, плакаты с такими же волосатыми людьми в драных джинсах. Все одноклассники после окончания школы на заводе трудятся, а этот знай себе стучит на барабанах в местном Доме культуры, говорит, что его кумир — Van Halen и заявляет, что тоже будет рок-звездой.
Представили? И как должен был себя чувствовать его папа-работяга, глядя на всю эту сыночкину вакханалию, тоже, наверное, представили?
А тут еще сын заявил, что собирает свою рок-группу и что ему, мол, понимаете ли, срочно нужна ударная установка.
И знаете, что сделал папа? Он несколько недель вечерами после работы приходил в цех, переодевался в спецовку и точил на станке детали крепежа и стоек, накатывал из металлического листа барабаны, подгонял винты, барашки и еще кучу всякой барабанной мелочевки. И в итоге сделал сыну ударную установку, которую в те времена даже в Америке можно было купить разве что на заказ.
Он был совсем простой человек, вырос в многодетной семье, ничего не понимал в рок-музыке и плохо представлял себе, кто такой Van Halen. Но он верил своему сыну, уважал его выбор и, как мог, помогал ему добиться цели.
Сын действительно стал музыкантом, у него своя группа, своя студия, он продюсирует молодых исполнителей, занимается звукорежиссурой, пишет музыку для театра и кино. Короче, его музыкантская жизнь состоялась.
Иногда мы с ним встречаемся, обмениваемся новостями, он через интернет скидывает мне свои очередные записи. Хорошая, стильная западная музыка.
Но когда я ее слушаю, в мыслях возникает образ невысокого крепкого русского мужика, который, не обращая внимания на насмешки друзей, вечерами крутит ручки фрезерного станка ради непонятного увлечения сына. И мне почему-то очень хочется быть на него похожим.
Александр Ткаченко
Нина приготовила запеканку по новому рецепту. Пришла поделиться впечатлениями. Рассказывает, что в принципе получилось хорошо, но надо было бы добавить еще того-то и того-то. Подытоживает:
- В общем, другую запеканку я буду делать по-другому. В другой раз.
Я внутренне несколько раз повторяю эту фразу. Ритм мне нравится. Звучит красиво. Говорю:
- Ты сейчас выдала второй известный мне вариант тройной тавтологии, который не режет слух, а наоборот - радует. Как редактор я бы не стал править такой текст. Оставил бы как есть.
Нина интересуется:
- А какой у тебя был первый понравившийся вариант тройной тавтологии? Тоже что-нибдь про кухню?
- Не совсем. Там немного про другое, но тоже красиво и убедительно: "...И сказал я: беда мне, беда мне! увы мне! злодеи злодействуют, и злодействуют злодеи злодейски." (Ис. 24:16)
Александр Ткаченко
Я помню грузинского мальчишку, который смеялся над словом «акробаты», представляя, что они – два золотых господина (ოქროს ბატონებო - окрос батонэбо). Француз считает Амур (l'amour) рекой любви, немец слышит «Я воль!» (Jawohl!) в слове «Волга», а русский узнаёт сразу два родных имени в испанском «завтра» (mañana) и думает о загадочной мисс Принт, прочтя слово «опечатка» (misprint) по-английски. Иногда бывает очень важно правильно ослышаться.
Григорий Хубулава
Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен. Это был не тот взгляд, не тот голос как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти другое лицо. Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал. Это был еще неопомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли самую драгоценную вещь.
— Да что с вами? — вскричал Ставрогин. Тот не ответил, но бежал за ним и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным взглядом.
— Помиримтесь! — прошептал он еще раз. — Слушайте, у меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.
— Да на что я вам наконец, чорт! — вскричал в решительном гневе и изумлении Ставрогин. — Тайна что ль тут какая? Что я вам за талисман достался?
— Слушайте, мы сделаем смуту, — бормотал тот быстро и почти как в бреду. — Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что все поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.
— Это таких же все дураков, — нехотя вырвалось у Ставрогина.
— О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами! Знаете, вы вовсе ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас пугают размеры. И почему они дураки? Они не такие дураки; нынче у всякого ум не свой. Нынче ужасно мало особливых умов. Виргинский это человек чистейший, чище таких как мы в десять раз; ну и пусть его впрочем. Липутин мошенник, но я у него одну точку знаю. Нет мошенника, у которого бы не было своей точки. Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках. Еще несколько таких кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это? Хотя бы это одно? И сохранные места, и пусть ищут. Одну кучку вырвут, а на другой сядут. Мы пустим смуту... Неужто вы не верите, что нас двоих совершенно достаточно?
— Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое...
— Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений в роде Фурье; но смелеет Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал «равенство»!
«С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особенное», посмотрел на него еще раз Ставрогин. Оба шли не останавливаясь.
— У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями, вот Шигалевщина! Рабы должны быть равны: Без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот Шигалевщина! Ха-ха-ха, вам странно? Я за Шигалевщину!
Ставрогин старался ускорить шаг и добраться поскорее домой. «Если этот человек пьян, то где же он успел напиться», приходило ему на ум. «Неужели коньяк?» — Слушайте, Ставрогин: горы сравнять — хорошая мысль, не смешная. Я за Шигалева! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает, послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое, вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в Шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов Шигалевщина.
— Себя вы исключаете? — сорвалось опять у Ставрогина.
— И вас. Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни: «Вот, дескать, до чего меня довели!» и все повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом, а под нами Шигалевщина. Надо только, чтобы с папой Internationale согласилась; так и будет. А старикашка согласится мигом. Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо? говорите, глупо или нет?
— Довольно, — пробормотал Ставрогин с досадой.
— Довольно! Слушайте, я бросил папу! К чорту Шигалевщину! К чорту папу! Нужно злобу дня, а не Шигалевщину, потому что Шигалевщина ювелирская вещь. Это идеал, это в будущем. Шигалев ювелир и глуп, как всякий филантроп. Нужна черная работа, а Шигалев презирает черную работу. Слушайте: папа будет на западе, а у нас, у нас будете вы!
— Отстаньте от меня, пьяный человек! — пробормотал Ставрогин и ускорил шаг.
— Ставрогин, вы красавец! — вскричал Петр Степанович почти в упоении, — знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы должно быть страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну, а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо как вы. Я никого, кроме вас не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк...
Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку. Они остановились.
— Помешанный! — прошептал Ставрогин.
— Может и брежу, может и брежу! — подхватил тот скороговоркой, — но я выдумал первый шаг. Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Много Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки.
Ставрогин стоял и пристально глядел в его безумные глаза.
— Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис Littre, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!» Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред «дешевкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте, дайте, взрасти поколению. Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет...
— Жаль тоже, что мы поглупели, — пробормотал Ставрогин и двинулся прежнею дорогой.
— Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы пожалуй и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь — вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не противоречу. Я только филантропам и Шигалевщине противоречу, а не себе. Я мошенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармазинову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха, ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кармазинов не отстоял.
— Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас и слушаю с изумлением, — промолвил Николай Всеволодович, — вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический... честолюбец?
— Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Не даром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только «машут дубиной и бьют по своим». Эх кабы время! Одна беда — времени нет. Мы провозгласим разрушение... почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-та мы и пустим... Кого?
— Кого?
— Ивана-царевича.
— Кого-о?
— Ивана-царевича; вас, вас!
Ставрогин подумал с минуту.
— Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. — Э! так вот наконец ваш план.
— Мы скажем, что он «скрывается», — тихо, каким-то любовным шепотом проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный. — Знаете ли вы, что значит это словцо: «он скрывается»? Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное — новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну, что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Все подымется!
— Так это вы серьезно на меня рассчитывали? — усмехнулся злобно Ставрогин.
— Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой. Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо. Он есть, но никто не видал его, он скрывается. А знаете, что можно даже и показать, из ста тысяч одному например. И пойдет по всей земле: «видели, видели». И Ивана Филипповича бога-саваофа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми, «собственными» глазами видели. А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся». Главное, легенду! Вы их победите, взглянете и победите. Новую правду несет и «скрывается». А тут мы два-три соломоновских приговора пустим. Кучки-то, пятерки-то — газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: «новый правый закон идет», и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!
— Неистовство! — проговорил Ставрогин.
— Почему, почему вы не хотите? Боитесь? Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь. Неразумно, что ли? Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен?
Ставрогин молчал. Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда.
— Слушайте, — наклонился к его уху Верховенский: — я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной... без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же?
«Что он вправду помешался?» улыбнулся Ставрогин. Двери крыльца отворились.
— Ставрогин, наша Америка? — схватил в последний раз его за руку Верховенский.
— Зачем? — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович.
— Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы. — Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барченок, не верю, аппетит у вас волчий... Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле иного как вы! Я вас с заграницы выдумал; выдумал на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!..
Ставрогин не отвечая пошел вверх по лестнице.
— Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский, — даю вам день... ну два... ну три; больше трех не могу, а там — ваш ответ!
Бесы. Ф.М. Достоевский
В свей работе "Архетипы и коллективное бессознательное" Густав Юнг отметил: "Опасно признаваться в собственной духовной бедности: кто беден, тот полон желаний, а судьба желающего в той или иной мере предопределена. Как гласит швейцарская пословица, «за каждым богачом стоит один дьявол, за бедняком – два».
Более близкая для нас народная мудрость -"нет хуже богатого, чем бывший бедный, нет хуже хозяина, чем бывший раб".
* * *
Как художник, расскажу вам о своей небольшой молодой влюбленности. Я стоял в поле с этюдником и увидел прекрасную деревенскую девушку, которая собирала колосья. Ветер развивал волосы и немного открывал белые ноги. Я не подошел к ней. Я увидел ее чуть позже. В городе. Она сидела за кассой в продуктовом магазине. Мне стало больно. Она - говорила. После этого, засматриваясь на молодых девушек, я про себя всегда кричал: "Только не говорите! Только молчите! Подарите мне еще немного этих минут иллюзий!"
Дмитрий Кустанович
Благий Бог дает каждому крест в соответствии с имеющимися у него силами. Бог дает человеку крест не для того, чтобы он мучился, но для того, чтобы с креста человек взошел на Небо. Ведь в сущности крест – это лестница на Небо. Понимая, какое богатство мы откладываем в [небесную] сокровищницу, терпя боль испытаний, мы не станем роптать, но будем славословить Бога, беря на себя тот маленький крестик, который Он нам даровал. Поступая так, мы будем радоваться уже в этой жизни, а в жизни иной получим и [духовную] «пенсию», и «единовременное пособие». Там, на Небе, нам гарантированы владения и наделы, которые приготовил нам Бог. Однако если мы просим, чтобы Бог избавил нас от испытания, то Он дает эти владения и наделы другим, и мы их лишаемся. Если же мы будем терпеть, то Он даст нам еще и духовные проценты.
* * *
Если мы отдадим свое сердце пустым, ничтожным вещам, то как оно сможет возрадоваться о Христе? Если в нашем сердце Христос, то освящено и дело рук наших, а мы в полноте сохраняем душевные силы и имеем подлинную радость. Не прилагайте своего сердца к бесполезным предметам, не растрачивайте его по пустякам. Сердце, израсходованное на мелочи, не может болеть о том, что на самом деле заслуживает боли.
* * *
Многозаботливость и излишние попечения заставляют человека забывать о Боге. Современных людей сатана полностью увлек земными, материальными интересами, а там, где слишком много забот, – много препятствий для духовной жизни. Погрязнув в материальных проблемах, человек уходит в сторону от той дороги, которая ведет в райские селения. Сначала хочется одного, потом другого, и еще чего-нибудь, и еще… Если попадешь в колесики этого механизма – ты пропал. Ведь как небесное бесконечно, так и земному нет конца.
Прп. Паисий Святогорец
Немецкая овчарка отдыхает после 20-часового поиска выживших среди обломков Всемирного торгового центра после теракта 11 сентября 2001 года.
По словам ветеринаров, многие из служебных собак, задействованных в поиске, испытывали стресс и впадали в депрессию из-за того, что вместо живых людей находили только трупы.
Чтобы их немного подбодрить и придать уверенности, специалисты попросили нескольких волонтеров спрятаться среди обломков, чтобы собаки решили, будто наконец-то отыскали хоть кого-то из “выживших”.
Как гены влияют на поведение людей, рассказала Елена Ивановна Николаева, доктор биологических наук, профессор кафедры возрастной психологии и педагогики семьи Российского государственного педагогического университета им. А.И.Герцена, преподаватель Института «Иматон». На Всероссийском фестивале практической психологии «Где дни облачны и кратки…» Елена Ивановна выступила с докладом «Эпигенетика и переворот в мышлении психологов-практиков. Аутизм, СДВГ, прыгающие гены… Или как природа мстит человеку?»:
«За последние 20 лет в нейробиологии произошли просто фантастические вещи, которые, к сожалению, никак не реализованы в нашей практической психологии, нет популярных книг на эту тему. Поэтому мне захотелось рассказать вам самые главные открытия, которые будут полезны для понимания того, что происходит с детьми.
В 2000 году был открыт геном человека. Перед этим собралась группа ученых, и они обсуждали, сколько генов может быть у человека. У мухи дрозофила, которая летает у вас над виноградом, 100 тысяч. Наверное, у человека должно быть больше? Оказалось, 31 тысяча. В три раза меньше, чем у дрозофилы! Те изменения в сознании ученых, которые произошли после понимания, что такое геном, были трагичны. Для того, чтобы определить геном, взяли кровь у Нобелевского лауреата Фрэнсиса Крика, который открыл ДНК. И когда ученые посмотрели нашу ДНК, обнаружили, что гены составляют только 3% ДНК!
У нас 23 пары хромосом. И примерно 5 млн лет назад мы отделились от общего предка с шимпанзе. И я должна вам сказать с грустью, что у шимпанзе и у нас 98,9% общих генов. Примерно 1% – это гены, которые нас разделяют. Один, самый главный ген, – тот, который 800 раз повторился и создал наш лоб. И ген, который преобразовал нашу глотку, благодаря ему мы можем говорить. Всё остальное у нас одинаково.
Геном – это совокупность всех генов организма, содержащихся в гаплоидном (одинарном) наборе хромосом. Диплоидные организмы содержат два генома – отцовский и материнский. Но каждый из вас должен помнить следующую удивительную вещь: да, действительно, у нас в ядрышке есть отцовские и материнские гены, но, кроме всего прочего, гены есть в митохондрии. Примерно 1,5 млрд лет назад наша эукариотическая клетка захватила небольшую бактерию, которая умела производить энергию. И дальше вы сами решаете, живёт она у нас в виде раба или в виде теплого друга, но в каждой клетке есть митохондрия, которая производит энергию. Почему мы знаем, что она не родная? Потому что у нас хромосомы палочковидные, а в митохондрии лежит циклическая хромосома бактерии…
Конрад Уоддингтон придумал слово «эпигенетика» в 1942 году. Зачем это слово нам нужно? Поскольку основная масса учебников в нашей стране – это перепечатки 80-ых годов, то вы до сих пор можете прочесть, что учёные не знают, что сильнее влияет на ребенка: внешняя среда или гены. Учёные давно знают, учебники – пока ещё не выучили. Благодаря термину «эпигенетика», мы можем понять, каким образом воспитание родителей превращается в изменённые гены у ребёнка. И я попробую эту картину вам нарисовать.
ДНК – это генетика, а закрытие или открытие гена – это эпигенетика. Пример: бабушка курит, и у её внуков будет сахарный диабет. Только бабушка будет ругать свою дочь за то, что та неправильно воспитывает детей, хотя ответственность будет лежать на ней самой. Совсем недавнее открытие: те гены, которые спасли блокадников в нашем городе, предопределяют ожирение и сахарный диабет у их внуков. Происходит закрытие определенных генов, что ведёт к изменению поведения и к изменению функционирования организма.
Как связаны генетика и эпигенетика? Проблема состоит в том, что мы теперь знаем, что не наследуем гены – мы наследуем норму реакции гена, то, как ген будет реагировать в определённых условиях. Например, мы берём семечко у сосны, которая стоит на берегу Финского залива, сажаем её в маленькую плошечку, не поливаем и получаем маленькое деревце. У них одинаковая генетика, но условия существования были разные. При определённых условиях ген проявляет себя полностью, а при других условиях он никак не проявляет себя.
Как закрываются гены? Четыре основания включены в нуклеотиды. Цитозин при определённых условиях, например, при стрессе или в первые 1,5 года жизни, когда к ребёнку никто не подходит, метилируется, к нему присоединяется метильная группа. К чему это приводит? Представим себе, что ребёнок только родился, у него 20 тыс. клеток заново появляются в мозге. Мы отдаём его в дом ребёнка, потому что мать от него отказывается. Выделяется гормон кортизол (он участвует в развитии стрессовых реакций), который должен сделать так, чтобы мозг выжил. И он закрывает все возможности для восстановления, репарации, для деления. Высокие уровни кортизола могут привести к тому, что мозг не будет развиваться. Тогда мозг посылает сигнал нашему геному, в ген рецептора к кортизолу. Для того, чтобы организм отреагировал на кортизол, нужно, чтобы на клетке был рецептор. То место, на которое садится фермент, чтобы считывать, называется промотер. На промотер садится фермент, и идёт считывание гена. При высоком уровне кортизола мозг посылает сигнал, и на промотер садится метильная группа на цитозин. И фермент соскальзывает. Ген закрылся.
Проблема в том, что мы знаем механизм, но нет ни одного человека в мире, кто знает, хотя бы теоретически, как эту метильную группу можно убрать. И тогда в подростковом возрасте, когда выделяется кортизол, а рецепторов к кортизолу нет, ребёнок напоминает автомобиль без тормозов. Наверно, вы знаете, что у нас в большом количестве брали детей из детских домов после 2014 года. И сейчас в некоторых регионах 60% детей возвращается назад, потому что родители не могут справится с детьми, которые первые 1,5 года были в детском доме. Всевозможные стрессовые ситуации на разных этапах развития ребёнка ведут к метилированию тех или иных генов, и это приводит к тому, что изменяется поведение».
Николаева Елена Ивановна
профессор, доктор биологических наук, профессор кафедры возрастной психологии и педагогики семьи Института детства, Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена
Санкт-Петербург
Как умирал Блок:
«Он непрерывно бредил. Бредил об одном и том же: все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены? Не остался ли где-нибудь хоть один? - «Люба, поищи хорошенько, и сожги, все сожги».
В начале июня доктор Пекелис консультируется с коллегами - профессором П. В.Троицким, доктором Э.А. Гизе. «Было признано необходимым отправить больного в ближайшую Финляндию, - в Grankulla (у Гельсингфорса). Тогда же (в начале июня), тотчас после консультации, возбуждено было соответствующее ходатайство».
Хлопотали с просьбой выпустить поэта на лечение за границу и Максим Горький, и нарком Луначарский. Счет шел на дни, однако... Решение вопроса затягивалось. Политбюро запрещало выезд. Обращались еще и еще раз... Разрешение на выезд все-таки было дано, но слишком поздно. Как раз в день, когда был готов его загранпаспорт, Блок умер.
Эндокардит. Увы, поэту и правда - дышать было нечем. И от этого поэтического диагноза не уйти.
Поэму «Двенадцать» не поняли, не приняли многие. Шахматово, родовое имение, сожжено. Расстреляны 800 бывших царских офицеров. Одну ночь в 1919-м Блок и сам отсидел в ЧК. Пять полешек по разнарядке на обогрев жилья, пайки хлеба по ордерам. Нависла угроза подселения в квартиру «двенадцати матросов» - Блок переехал с женой в квартиру матери двумя этажами ниже и наблюдал, как жена и мать ссорятся: чья очередь чистить ржавую селедку.
Сейчас любой сказал бы: стресс. Еще в 17-м Блок признавался: "Ничего впереди не вижу, хотя оптимизм теряю не всегда. Все они, «старые» и «новые», сидят в нас самих; во мне по крайней мере. Я же вишу, в воздухе; ни земли сейчас нет, ни неба»...
Бить, или не бить пьяного дурака, который улегся на капот твоей машины, пока ты ходил в "Пятерочку"? И который потом, когда ты его с капота согнал, лезет в салон и категорически настаивает на продолжении диалога? Вот, честно сказать, рука не поднялась. Хотя, не уверен, что легкая плюха была бы тут излишней.
Не мужик даже - пацан, лет двадцать, не старше. Худенький, в трусах полосатых. Пяьный вхлам. Или упоротый. Минут десять хватался за дверь, и не давал уехать. Оттащу - он опять возвращается. Слов не понимает - ни плохих, ни хороших.
Вариант - несильно, но чувствительно дать в солнышко, или в печень, чтоб на полминуты хотя бы присел и забыл про все остальное. Но... жалко. Там еще ребята молодые стояли, на крыльце магаза. Подумал - глянут, как здоровый бородатый дядя долбит пьяного дурака... И не стал. Зато нашел-таки слова, которые сработали.
Сначала пытался по-хорошему. Не слышит.
Потом - по-плохому. Тоже не слышит. Вернее, слышит и даже рад, потому что этот язык ему понятен, и он готов получить в бубен:
- Ну, давай!
- Что тебе дать, маленький?
- Не, ну ты давай, чо ты! Давай!
И вот тут меня осенило. Я взял его за плечи, встряхнул, и произнес магическую фразу:
- Слушай, напрягись и сформулируй - чего тебе от меня надо.
Он послушно напрягся, и сказал:
- Не, а ты сам давай эта... сфорлумриру..рулиму...сфрмлры...сфрмлуру...
И завис. У него наконец появилась ясная цель - произнести незнакомое слово. Пока он боролся с собственным артикуляционным аппаратом, я закрыл дверь и уехал.
Александр Ткаченко
Любовь оказалась крепче страха и смерти, крепче угроз, крепче ужаса перед всякой опасностью, и там, где рассудок, убеждение не спасли учеников от страха, любовь преодолела все... Так в течение всей истории мира, и языческого, и христианского, любовь побеждает. Ветхий Завет нам говорит, что любовь, как смерть, крепка: единственно она может сразиться со смертью – и победить...
Митрополит Антоний (Блум)
Мироно́сицам жена́м при гро́бе предста́в А́нгел, вопия́ше:/ ми́ра ме́ртвым суть прили́чна/ Христо́с же истле́ния яви́ся чуждь./ Но возопи́йте: воскре́се Госпо́дь,// подая́й ми́рови ве́лию ми́лость.
