Дневник
Дорогой герр Гессе,
Сердечно благодарю вас за прекрасные стихотворения,[1] и в то же время поздравляю с их публикацией. Из газет я вижу, что вы нагнали ужаса на Готтингенское литературное братство[2] своей далеко идущей автобиографией.[3] Кто вообще литературный репортер в N.Z.Z.?[4] У него действительно прискорбный стиль. Мысленно я сожалею об этом, но надеюсь, что солнце МОнтанолы быстро изгонит эти цизальпинские вульгарности.
Для человека вроде меня, никогда не читавшего поэзии, ваши стихи просто прекрасны. С наилучшими пожеланиями,
Искренне, Юнг
? (Письмо написано от руки.) С разрешения Landesbibliothek в Берне. – Герман Гессе (1877-1962) – немецко-швейцарский романист и поэт. Тогда он жил в Монтаноле, в кантоне Тичино. Получил Нобелевскую премию по литературе в 1946 г.
1. Gedische der Malers (1920).
2. Lesezirkel Hottingen, литературное общество в Цюрихе.
3. “Aus einem Tagebuch des Jahres 1920”. Гессе прочитал части этой рукописи на встрече Lesezirkel 22 янв. 22 г. Расширенный фрагмент появился позже в Corona, а в 1960 г. в “Die Klemen B?cher der Arche” (Arche Verlag, Zurich).
4. Neue Z?rcher Zeitung, no. 120, 27 янв. 22 г.
Карл Юнг - Герману Гессе. 28 января 1922
Моя была бы воля, я бы только детей и признавал за людей. Как человек перешагнул за детский возраст, так ему камень на шею да в воду. Потому взрослый человек почти сплошь — мерзавец.
* * *
Никогда не показывайте, что вы умнее ребенка; почувствовав ваше превосходство, он, конечно, будет уважать вас за глубину мысли, но сам сейчас же молниеносно уйдет в себя, спрячется, как улитка в раковину.
* * *
У философов и у детей есть одна благородная черта — они не придают значения никаким различиям между людьми — ни социальным, ни умственным, ни внешним.
Аркадий Аверченко
Слышу, говорят, сказывают и пересказывают одни другим, что мы ездили на богомолье в Саров, были в Дивееве, у Троицы и преподобного Сергия; и мы едем в Киево-Печерскую Лавру, хочется побывать в Соловках. Слышу, говорят об одних только поездках, и не слышу, чтобы кто сказал: «Я хочу переменить худую и суетную жизнь на богоугодную и постоянную». Что за польза только ездить к угодникам Божиим, а не подражать их терпению, смирению, любви и не исправлять свои нравы? Да они сами будут посещать, когда кто хотя и не делает обетов, и не ездит по дальним странам, но пребывая на одном месте, ведет жизнь постоянную и благоугождает Богу.
Прп. Георгий Затворник
Я люблю рассеянных людей; это верный признак того, что они умны и добры, потому что люди злые и глупые всегда сосредоточенны.
Шарль де Линь*
---
* Принц Шарль-Жозеф де Линь — австрийский фельдмаршал и дипломат из рода Линей, знаменитый мемуарист и военный писатель эпохи Просвещения, одно время служивший в России у Потёмкина
Ахматова - Цветаевой:
«Дорогая Марина Ивановна, благодарю Вас за добрую память обо мне и за иконки. <...> За эти годы я потеряла всех родных, а Левушка после моего развода остался в семье своего отца. Книга моих последних стихов выходит на днях, я пришлю ее Вам и Вашей чудесной Але. О земных моих делах, не знаю, право, что и сказать. Вероятно, мне “плохо”, но я совсем не вижу, отчего бы мне могло быть “хорошо”. <...> Желаю Вам и дальше дружбы с Музой и бодрости духа, и, хотите, будем надеяться, что мы все-таки когда-нибудь встретимся. Целую Вас. Ваша Ахматова».
Апрель, 1921
Цветаева. Т. 6, С. 205-206.
* * *
Письмо Ариадны Эфрон — Ахматовой:
«Читаю Ваши стихи “Четки” и “Белую Стаю”. Моя любимая вещь, тот длинный стих о царевиче. <...> Белую Стаю Марина в одном доме украла и целые три дня ходила счастливая. <...> Из Марининых стихов к Вам знаю, что у Вас есть сын Лев. <...> Сколько ему лет? Мне теперь восемь. <...> Пришлите нам письмо, лицо и стихи. Кланяюсь Вам и Льву. Ваша Аля. Деревянная иконка от меня, а маленькая, веселая — от Марины».
Приписка М. И. Цветаевой: «Аля каждый вечер молится: — «Пошли, Господи, царствия небесного Андерсену и Пушкину, — и царствия земного — Анне Ахматовой».
Март, 1921
Цветаева. Т. 6. С. 204-205.
С силой стыда и грусти Чиклин вошел в старое здание завода; вскоре он нашел и ту деревянную лесенку, на которой некогда его поцеловала хозяйская дочь, - лесенка так обветшала, что обвалилась от веса Чиклина куда-то в нижнюю темноту, и он мог на последнее прощанье только пощупать ее истомленный прах. Постояв в темноте, Чиклин увидел в ней неподвижный, чуть живущий свет и куда-то ведущую дверь. За тою дверью находилось забытое или не внесенное в план помещение без окон, и там горела на полу керосиновая лампа.
Чиклину было неизвестно, какое существо притаилось для своей сохранности в этом безвестном убежище, и он стал на месте посреди.
Около лампы лежала женщина на земле, солома уже истерлась под ее телом, а сама женщина была почти непокрытая одеждой; глаза ее глубоко смежились, точно она томилась или спала, и девочка, которая сидела у ее головы, тоже дремала, но все время водила по губам матери коркой лимона, не забывая об этом. Очнувшись, девочка заметила, что мать успокоилась, потому что нижняя челюсть ее отвалилась от слабости и разверзла беззубый темный рот; девочка испугалась своей матери и, чтобы не бояться, подвязала ей рот веревочкой через темя, так что уста женщины вновь сомкнулись. Тогда девочка прилегла к лицу матери, желая чувствовать ее и спать. Но мать легко пробудилась и сказала:
- Зачем же ты спишь? Мажь мне лимоном по губам, ты видишь, как мне трудно.
Девочка опять начала водить лимонной коркой по губам матери. Женщина на время замерла, ощущая свое питание из лимонного остатка.
- А ты не заснешь и не уйдешь от меня? - спросила она у дочери.
- Нет, я уж спать теперь расхотела. Я только глаза закрою, а думать все время буду о тебе: ты же моя мама ведь!
Мать приоткрыла свои глаза, они были подозрительные, готовые ко всякой беде жизни, уже побелевшие от равнодушия, и она произнесла для своей защиты:
- Мне теперь стало тебя не жалко и никого не нужно, я стала как каменная, потуши лампу и поверни меня на бок, я хочу умереть.
Девочка сознательно молчала, по-прежнему смачивая материнский рот лимонной шкуркой.
- Туши свет, - сказала старая женщина, - а то я все вижу тебя и живу. Только не уходи никуда, когда я умру, тогда пойдешь.
Девочка дунула в лампу и потушила свет. Чиклин сел на землю, боясь шуметь.
- Мама, ты жива еще или тебя уже нет? - спросила девочка в темноте.
- Немножко, - ответила мать. - Когда будешь уходить от меня, не говори, что я мертвая здесь осталась. Никому не рассказывай, что ты родилась от меня, а то тебя заморят. Уйди далеко-далеко отсюда и там сама позабудься, тогда ты будешь жива...
- Мама, а отчего ты умираешь - оттого, что буржуйка или от смерти...
- Мне стало скучно, я уморилась, - сказала мать.
- Потому что ты родилась давно-давно, а я нет, - говорила девочка. - Как ты только умрешь, то я никому не скажу, и никто не узнает, была ты или нет. Только я одна буду жить и помнить тебя в своей голове... знаешь что, - помолчала она, я сейчас засну на одну только каплю, даже на полкапли, а ты лежи и думай, чтоб не умереть.
- Сними с меня твою веревочку, - сказала мать, - она меня задушит.
Но девочка уже неслышно спала, и стало вовсе тихо; до Чиклина не доходило даже их дыхания. Ни одна тварь, видно, не жила в этом помещении - ни крыса, ни червь, ничто, - не раздавалось никакого шума. Только раз был непонятный гул - упал то ли старый кирпич в соседнем забвенном убежище, или грунт перестал терпеть вечность и разваливался в мелочь уничтожения.
- Подойдите ко мне кто-нибудь!
Чиклин вслушался в воздух и пополз осторожно во мрак, стараясь не раздавить девочку на ходу. Двигаться Чиклину пришлось долго, потому что ему мешал какой-то материал, попадавшийся по пути. Ощупав голову девочки, Чиклин дошел затем рукой до лица матери и наклонился к ее устам, чтобы узнать - та ли это бывшая девушка, которая целовала его однажды в этой же усадьбе, или нет. Поцеловав, он узнал по сухому вкусу губ и ничтожному остатку нежности в их спекшихся трещинах, что она та самая.
- Зачем мне нужно? - понятливо сказала женщина. - Я буду всегда теперь одна. - И, повернувшись, умерла вниз лицом.
- Надо лампу зажечь, - громко произнес Чиклин и, потрудившись в темноте, осветил помещение.
Девочка спала, положив голову на живот матери; она сжалась от прохладного подземного воздуха и согревалась в тесноте своих членов. Чиклин, желая отдыха ребенку, стал ждать его пробуждения; а чтобы девочка не тратила свое тепло на остывающую мать, он взял ее к себе на руки и так сохранял до утра, как последний жалкий остаток погибшей женщины.
* * *
Сафронов, заметив пассивное молчание, стал действовать вместо радио:
— Поставим вопрос: откуда взялся русский народ! И ответим: из буржуазной мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было. А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!..
Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго их говорил. Опершись головами на руки, иные его слушали, чтобы наполнять этими звуками пустую тоску в голове, иные же однообразно горевали, не слыша слов и живя в своей личной тишине. Прушевский сидел на самом пороге барака и смотрел в поздний вечер мира. Он видел темные деревья и слышал иногда дальнюю музыку, волнующую воздух. Прушевский ничему не возражал своим чувством. Ему казалась жизнь хорошей, когда счастье недостижимо и о нем лишь шелестят деревья и поет духовая музыка в профсоюзном саду.
Вскоре вся артель, смирившись общим утомлением, уснула, как жила: в дневных рубашках и верхних штанах, чтобы не трудиться над расстегиванием пуговиц, а хранить силы для производства.
Один Сафронов остался без сна. Он глядел на лежащих людей и с горечью высказывался:
— Эх ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард, гадина, замучила!
И четко сознавая бедную отсталость масс, Сафронов прильнул к какому-то уставшему и забылся в глуши сна.
А утром он, не вставая с ложа, приветствовал девочку, пришедшую с Чиклиным, как элемент будущего и затем снова задремал.
Девочка осторожно села на скамью, разглядела среди стенных лозунгов карту СССР и спросила у Чиклина про черты меридианов:
— Дядя, что это такое — загородки от буржуев?
— Загородки, дочка, чтоб они к нам не перелезали, — объяснил Чиклин, желая дать ей революционный ум.
— А моя мама через загородку не перелезала, а все равно умерла!
— Ну так что ж, — сказал Чиклин. — Буржуйки все теперь умирают.
— Пускай умирают, — произнесла девочка. — Ведь все равно я ее помню и во сне буду видеть. Только живота ее нету, мне спать не на чем головой.
— Ничего, ты будешь спать на моем животе, — обещал Чиклин.
— А что лучше — ледокол «Красин» или Кремль?
— Я этого, маленькая, не знаю: я же — ничто! — сказал Чиклин и подумал о своей голове, которая одна во всем теле не могла чувствовать; а если бы могла, то он весь свет объяснил бы ребенку, чтоб он умел безопасно жить.
Девочка обошла новое место своей жизни и пересчитала все предметы и всех людей, желая сразу же распределить, кого она любит и кого не любит, с кем водится и с кем нет; после этого дела она уже привыкла к деревянному сараю и захотела есть.
— Кушать дайте! Эй, Юлия, угроблю!
Чиклин поднес ей кашу и накрыл детское брюшко чистым полотенцем.
— Что ж кашу холодную даешь, эх ты, Юлия!
— Какая я тебе Юлия?
— А когда мою маму Юлией звали, когда она еще глазами смотрела и дышала все время, то женилась на Мартыныче, потому что он был пролетарский, а Мартыныч как приходит, так и говорит маме: эй, Юлия, угроблю! А мама молчит и все равно с ним водится.
Прушевский слушал и наблюдал девочку; он давно уже не спал, встревоженный явившимся ребенком и вместе с тем опечаленный, что этому существу, наполненному, точно морозом, свежей жизнью, надлежит мучиться сложнее и дольше его.
— Я нашел твою девушку, — сказал Чиклин Прушевскому. — Пойдем смотреть ее, она еще цела.
Прушевский встал и пошел, потому что ему было все равно — лежать или двигаться вперед.
На дворе кафельного завода старик доделал свои лапти, но боялся идти по свету в такой обуже.
— Вы не знаете, товарищи, что, заарестуют меня в лаптях иль не тронут? — спросил старик. — Нынче ведь каждый последний и тот в кожаных голенищах ходит; бабы сроду в юбках наголо ходили, а теперь тоже у каждой под юбкой цветочные штаны надеты, ишь ты, как ведь стало интересно!
— Кому ты нужен! — сказал Чиклин. — Шагай себе молча.
— Это я и слова не скажу! Я вот чего боюсь: ага, скажут, ты в лаптях идешь, значит — бедняк! А ежели бедняк, то почему один живешь и с другими бедными не скопляешься!.. Я вот чего боюсь! А то бы я давно ушел.
— Подумай, старик, — посоветовал Чиклин.
— Да думать-то уж нечем.
— Ты жил долго: можешь одной памятью работать.
— А я все уж позабыл, хоть сызнова живи.
Спустившись в убежище женщины, Чиклин наклонился и поцеловал ее вновь.
— Она уже мертвая! — удивился Прушевский.
— Ну и что ж! — сказал Чиклин. — Каждый человек мертвым бывает, если его замучивают. Она ведь тебе нужна не для житья, а для одного воспоминанья.
Став на колени, Прушевский коснулся мертвых, огорченных губ женщины и, почувствовав их, не узнал ни радости, ни нежности.
— Это не та, которую я видел в молодости, — произнес он. И, поднявшись над погибшей, сказал еще: — А может быть, и та, после близких ощущений я всегда не узнавал своих любимых, а вдалеке томился о них.
Чиклин молчал. Он и в чужом и в мертвом человеке чувствовал кое-что остаточно теплое и родственное, когда ему приходилось целовать его или еще глубже как-либо приникать к нему.
Прушевский не мог отойти от покойной. Легкая и горячая, она некогда прошла мимо него — он захотел тогда себе смерти, увидя ее уходящей с опущенными глазами, ее колеблющееся грустное тело. И затем слушал ветер в унылом мире и тосковал о ней. Побоявшись однажды настигнуть эту женщину, это счастье в его юности, он, может быть, оставил ее беззащитной на всю жизнь, и она, уморившись мучиться, спряталась сюда, чтобы погибнуть от голода и печали. Она лежала сейчас навзничь — так ее повернул Чиклин для своего поцелуя, — веревочка через темя и подбородок держала ее уста сомкнутыми, длинные, обнаженные ноги были покрыты густым пухом, почти шерстью, выросшей от болезней и бесприютности, — какая-то древняя, ожившая сила превращала мертвую еще при ее жизни в обрастающее шкурой животное.
— Ну, достаточно, — сказал Чиклин. — Пусть хранят ее здесь разные мертвые предметы. Мертвых ведь тоже много, как и живых, им не скучно меж собой.
И Чиклин погладил стенные кирпичи, поднял неизвестную устарелую вещь, положил ее рядом со скончавшейся, и оба человека вышли. Женщина осталась лежать в том вечном возрасте, в котором умерла.
Пройдя двор, Чиклин возвратился назад и завалил дверь, ведущую к мертвой, битым кирпичом, старыми каменными глыбами и прочим тяжелым веществом. Прушевский не помогал ему и спросил потом:
— Зачем ты стараешься?
— Как зачем? — удивился Чиклин. — Мертвые тоже люди.
— Но ей ничего не нужно.
— Ей нет, но она мне нужна. Пусть сэкономится что-нибудь от человека — мне так и чувствуется, когда я вижу горе мертвых или их кости, зачем мне жить!
Андрей Платонов. Котлован
«Главенствую-щее влияние – матери (музыка, природа, стихи, Германия). Страсть к геройству. Один против всех. Heroica. Более скрытое, но не менее сильное влияние отца (страсть к труду, отсутствие карьеризма, простота, отрешенность)… Воздух дома не буржуазный, не интеллигентский – рыцарский».
Цветаева. Из писательской анкеты, 1926 (в эмиграции)
У Цветаевой враги объявились раньше, чем у других, – как бы из воздуха, без видимых с ее стороны усилий. Она еще никак по отношению к ним себя не проявила, а те уже одарили ее своей «черной меткой». Как мы уже отмечали, постоянным ее оппонентом, причем отнюдь не доброжелательным, стал Г. Адамович. Но самый злейший враг Цветаевой в эмиграции – это Зинаида Гиппиус. Женщина скорее умная, нежели талантливая, всегда злобная и никогда – доброжелательная, в Цветаевой она не терпела талант, несопоставимый с ее собственным. Ибо и сама сочиняла и умела сравнивать.
Приведем свидетельства лишь двух очевидцев, как Цветаева умела настраивать всех против себя.
С.Н. Андроникова, к которой Марина относилась очень тепло, вспоминала: «Я сразу полюбила ее. Надо сказать, ее мало кто любил. Она как-то раздражала людей, даже доброжелательных…
Цветаева была умна, очень умна, бесконечно… Говорила очень хорошо, живо, масса юмора, много смеялась. Умела отчеканить фразу. Не понимаю, как она могла не нравиться людям. А так было. Эмигрантские круги ненавидели ее независимость, неотрицательное отношение к революции и любовь к России…»
Эти слова дополняют воспоминания М.Л. Слонима, критика и издателя, влюбленного в творчество Цветаевой и издавшего очень много ее произведений, написанных на Западе. Она же относилась к нему свысока и даже с иронией, далеко не всегда дружеской. Итак, Марк Слоним:
«Жизнь Марины Ивановны была трагической, и немалую роль в этом сыграли ее одиночество и невозможность длительных связей с людьми… Слишком она была требовательна, слишком “швырялась” друзьями, если они ей чем-либо не угождали… А некоторых своих знакомых, готовых для нее на все, как-то не замечала – и, быть может, того сама не зная, унижала и отпугивала – холодом и презрительным равнодушием…» Автор явно имеет в виду себя.
Конечно, подобное по-человечески понятное отщепенство тяготило ее. Умом она прекрасно понимала, что без друзей, без заработка, с мужем-неудачником, который был не в состоянии хоть как-то облегчить тяжкую и унизительную (по сути нищую) жизнь семьи, да еще в среде недружеской эмиграции, да еще с двумя детьми на руках, ей просто не выжить. Но себя перекроить даже в подобных обстоятельствах она не могла. Если Цветаевой казалось, что кто-то, от кого она хоть в чем-либо зависела, посмотрел на нее не так, то она предпочитала уйти в свою конуру голодной, чем принять от него вполне искреннюю помощь. Тут, как говорится, что есть, тем и богаты…
«В Париже у меня друзей нет и не будет… Окончательно переселилась в тетрадь», – с горькой иронией пишет она 15 января 1927 г. Анне Тесковой. И через несколько месяцев еще раз возвращается к этой не очень приятной для нее мысли: «Меня в Париже, за редкими, личными исключениями, ненавидят, пишут всякие гадости, всячески обходят и т.д… Участие в Вёрстах, муж – евразиец и, вот в итоге, у меня комсомольские стихи и я на содержании у большевиков».
4 апреля 1933 г. в письме к Юрию Иваску сама Цветаева с присущей ей откровенностью, лучше любого мемуариста, демонстрирует изнанку русской эмиграции. Почитаем выдержки из этого письма:
«В эмиграции меня сначала (сгоряча) печатают, потом опомнившись, изымают из обращения, почуяв не-свое: тамошнее!… Затем “Вёрсты” (сотрудничество у Евразийцев), и окончательное изгнание меня отовсюду, кроме эсеровской Воли России… Но Воля России – ныне кончена… Нищеты, в которой я живу, Вы себе представить не можете, у меня же никаких средств к жизни, кроме писания. Муж болен и работать не может. Дочь вязкой шапочек зарабатывает 5 фр<анков> в день, на них вчетвером (у меня сын 8-ми лет, Георгий) живем, т.е. просто медленно подыхаем с голоду. В России я так жила только с 1918 по 1920 г., потом мне большевики сами дали паек…
Итак, здесь я – без читателя, в России – без книг.
… Вы может быть хотите сказать, что моя ненависть к большевикам для нее (эмиграции. – С.Р.) слаба? На это отвечу: иная ненависть, инородная. Эмигранты ненавидят п<отому> ч<то> отняли имения, я ненавижу за то, что Бориса Пастернака могут (так и было) не пустить в его любимый Марбург, а – меня – в мою рожденную Москву».
Далее в том же письме Марина описывает такую характерную сцену на собрании младороссов: «Доклад бывшего редактора и сотрудника В<оли> России (еврея) М. Слонима: Гитлер и Сталин. После доклада – явление младороссов в полном составе. Стоят, “скрестив руки на груди”. К концу прений продвигаюсь к выходу (живу загородом и связана поездом) – т?к что стою в самой гуще. Почтительный шепот: “Цветаева”…
С эстрады Слоним: – “Что же касается Г<итлера> и еврейства…” Один из младороссов… на весь зал: “Понятно! Сам из жидов!” Я, четко и раздельно: – “Хам-ло!” (Шепот, не понимают). Я: – “Хам-ло!” Несколько угрожающих жестов. Я: – “Не поняли? Те, кто вместо еврей говорит жид и прерывает оратора, те – хамы…” Засим удаляюсь. (С каждым говорю на его языке!)».
И вывод делает: «Нет, голубчик, ни с теми, ни с этими, ни с третьими, ни с сотыми, и не только с “политиками”, а я и с писателями, – не, ни с кем, одна, всю жизнь, без книг, без читателей, без друзей, – без круга, без среды, без всякой защиты, причастности, хуже, чем собака, а зато -
А зато – всё».
И последний штрих к этому экспромтом написанному портрету. По словам добрейшего Адриана Македонова, которого я хорошо знал более 20 лет, Цветаева никогда ни с кем не шла в ногу. И при этом физически не могла пойти ни на какие компромиссы. Даже ценой мнимого облегчения участи арестованных мужа и дочери она не написала ни одной подхалимской поэтической строки Сталину.
А другие писали…
Сергей Романовский. «От каждого – по таланту, каждому – по судьбе»
«Теперь я знаю и говорю каждому: мне не нужно любви, мне нужно понимание. Для меня это – любовь… Я могу любить только человека, который в весенний день предпочтет мне березу. – Это моя формула.
… Вся моя жизнь – роман с собственной душой, с городом, где живу, с деревом на краю дороги, – с воздухом»
Марина Цветаева. Из письма П. Юркевичу 21 июля 1916
«Что я умею с людьми?
Понимать их? Нет. Любить их нет? — Радоваться им.— Зато как никто».
Марина Цветаева
* * *
«Я к каждому с улицы подхожу вся. И вот улица мстит. А иначе я не умею, иначе мне надо уходить из комнаты. Все лицемерят, я одна не могу».
Цветаева. Из письма мужу 25 октября 1917
* * *
В ноябре 1919 г. Цветаева делится со В.К. Звягинцевой и А.С. Дорофеевым признанием: «Я с рождения вытолкнута из круга людей, общества. За мной нет живой стены, – есть скала: Судьба… У меня нет возраста и нет лица… Я не боюсь старости, не боюсь быть смешной, не боюсь нищеты – вражды – злословия».
* * *
47-летняя Цветаева в январе 1940 г. пишет в тетрадь: «Всеми моими стихами я обязана людям, которых любила, – которые меня любили – или не любили».
* * *
В октябре 1935 г. в письме к Б. Пастернаку: «Собой (ду-шой) я была только в своих тетрадях и на одиноких дорогах – редких…».
* * *
И. Бродский заметил, что трагизм жизни Цветаевой не из биографии: «он был до».
* * *
«Писать перестала – и быть перестала», – записала Цветаева в своей рабочей тетради в 1940 г.
* * *
А. Саакянц пишет: «Марина Цветаева, великий поэт, была, как нам представляется, создана природой словно бы из “иного вещества”: всем организмом, всем своим человеческим естеством она тянулась прочь от земных “измерений” в измерение и мир (или миры) – иные, о существовании которых знала непреложно… С ранних лет чувствовала и знала то, чего не могли чувствовать и знать другие. Знала, что “поэты – пророки”, и еще в ранних стихах предрекала судьбу Осипа Мандельштама, Сергея Эфрона, не говоря уже о своей собственной».
* * *
«Живу домашней жизнью, той, что люблю и ненавижу, – нечто среднее между колыбелью и гробом, а я никогда не была ни младенцем, ни мертвецом».
Марина Цветаева, 1925
* * *
Приехала «из очень большого далека затем, чтобы в начале войны повеситься в совершенной неизвестности в глухом захолустье».
Б. Пастернак
* * *
«Ибо мимо родилась — времени!»
Марина Цветаева
* * *
Первым, кто распознал в Цветаевой подлинного поэта, был Максимилиан Волошин, друг ее юности. Об этом она сообщила в октябре 1932 г. Анне Тесковой. А несколькими годами ранее ей же Цветаева написала, как в десятку выстрелила: «Я знаю себе цену: она высока у знатока и любящего, нуль – у остальных».
Сергей Романовский
* * *
3 октября 1927 г. Пастернак отправил письмо Горькому. В нем он высоко оценил талант Цветаевой. В ответном же письме прочел: «С Вашей высокой оценкой дарования Марины Цветаевой мне трудно согласиться. Талант ее мне кажется крикливым, даже – истерическим, словом она владеет плохо и ею, как А. Белым, владеет слово. Она слабо знает русский язык и обращается с ним бесчеловечно, всячески искажая его…»
Пастернак не стал портить отношения с Горьким из-за Цветаевой. Он лишь кокетливо написал ему, что ни М. Цветаеву, ни А. Белого он ему, Горькому, не уступает. И далее слова, вполне приятные пролетарскому гуманисту: «…как никому никогда не уступлю и Вас». Это политес. Главное – в том, что Пастернак «уступил-таки» Цветаеву Горькому. Суть – в этом. Остальное – слова.
Сергей Романовский
К архим. Кириллу Павлову как-то пришли послушники, говоря о том, что сейчас очень много людей в храмах и можно надеяться, что вера в народе стала укрепляться. На это отец Кирилл сказал набрать полное ведро воды. Когда его набрали он сказал: “Это количество людей которые сейчас ходят в храмы”. Потом он сказал эту воду вылить…
И когда ведро вылили, в самом конце стекли три капли. Он сказал: “Это те кто спасается”. На недоумение послушников он ответил:
“Большинство людей ходят в храм со словом – дай. Дай здоровье, Господи, дай финансовое благополучие, дай семью, дай детей и т.д.
Очень мало кто приходит в храм со словами – Прости Господи! Прости, что грешил; прости, что не любил; прости, что забыл тебя. И к сожалению большинство этих слов так и не произносят. Ходя долгие годы в храмы они не понимают, что в храм должен приходить кающийся грешник с покаянным лицом, а не мнимый праведник, который делает одолжение Богу, что он в храме находится.”
О ЖЕНЩИНЕ
У женщины должен быть лунный характер,
И чтобы в ней вечно сквозила весна,
Манящая с нею кататься на яхте —
Качели солено-зеленого сна...
И ревность должна ее быть невесомой,
И верность должна ее быть, как гранит.
О, к ласковой, чуткой, влекуще-влекомой
Мужчина всегда интерес сохранит!
За женственность будет любить голубую,
За желтые, синие солнышки глаз.
Ах, можно ли женщину бросить такую,
Которая всячески радует вас?!.
И. Северянин, 1935
Головокружение, потеря ориентиров, взвешенность, ощущение себя в бездне, создаваемое например архитектурой Сан Витале, будем считать не маргинальным и наведенным, а достойным человека свободным состоянием духа. Автором манипуляций над собой оказывается прежде всего и в основном сам человек в той мере, в какой он непривычен к такой свободе, не выносит, боится ее и ищет из нее выхода. Он автоматически выпадает при этом в несвое, а потому готов подчиниться практически любому предложенному устроению. Важная граница проходит таким образом не между свободой и гармонией, а между свободой, на которую может опереться подлинная соборность, и упадком, выпадением в несобственные структуры.
Владимир Бибихин. «К византийской антропологии»
Чем муж и жена меж собой различаются?
Жена — это та, что всегда подчиняется,
А муж — это тот, кто сильнее слона
И делает все, что захочет она.
Эдуард Асадов
* * *
Когда порой влюбляется поэт,
Он в рамки общих мерок не вмещается,
Не потому, что он избранник, нет,
А потому, что в золото и свет
Душа его тогда переплавляется!
Кто были те, кто волновал поэта?
Как пролетали ночи их и дни?
Не в этом суть, да и не важно это.
Все дело в том, что вызвали они!
Пускай горды, хитры или жеманны,
Он не был зря, сладчайший этот плен.
Вот две души, две женщины, две Анны,
Две красоты - Оленина и Керн.
Одна строга и холодно-небрежна.
Отказ в руке. И судьбы разошлись.
Но он страдал, и строки родились:
"Я вас любил безмолвно, безнадежно".
Была другая легкой, как лоза,
И жажда, и хмельное утоленье!
Он счастлив был. И вспыхнула гроза
Любви: "Я помню чудное мгновенье"!
Две Анны. Два отбушевавших лета.
Что нам сейчас их святость иль грехи?!
И все-таки спасибо им за это
Святое вдохновение поэта,
За пламя, воплощенное в стихи!
На всей планете и во все века
Поэты тосковали и любили.
И сколько раз прекрасная рука
И ветер счастья даже вполглотка
Их к песенным вершинам возносили!
А если песни были не о них,
А о мечтах или родном приволье,
То все равно в них каждый звук и стих
Дышали этим счастьем или болью.
Ведь если вдруг бесстрастна голова,
Где взять поэту буревые силы?
И как найти звенящие слова,
Коль спит душа и сердце отлюбило?!
И к черту разговоры про грехи.
Тут речь о вспышках праздничного света.
Да здравствуют влюбленные поэты!
Да здравствуют прекрасные стихи!
Эдуард Асадов
Меня не пугает то, что у человека много страстей.
Страшно другое: когда у него нет доброго беспокойства, нет желания начать борьбу за своё духовное исправление. Человек привыкает к определенному образу жизни, привычка становится для него второй натурой – и ему уже сложно исправиться и измениться. Он может прожить всю жизнь рядом со святым человеком и так и не извлечь из этого для себя никакой пользы.
Преподобный Паисий Святогорец
История Великой Отечественной войны в настоящее время обросла массой мифов и легенд. Порой отличить правду от вымысла можно лишь только заручившись документальными свидетельствами. Сражению, что произошло 30 июля 1941 года под селом Легедзино Тальновского района (Республика Украина), нет официального подтверждения. Эта битва не вошла в сводки Совинформбюро, по ряду причин она не фигурирует в журналах боевых действий советских подразделений, сведения об этой схватке не хранятся на полках архивов. Это был обычный бой, один из многих тысяч, тех, что ежедневно гремели в пропахшем порохом и кровью июле сорок первого года. Лишь только скупые свидетельства очевидцев о последнем бое отряда пограничников и их необычной «хвостатой роты» с немецко-фашистскими захватчиками, да памятник людям и собакам, стоящий на древней Уманской земле, подтверждают, что это событие, не имеющее аналогов в истории Второй Мировой войны, всё-таки было.
Когда человек приручил собаку достоверно неизвестно, одни учёные полагают, что это совершилось в период последнего ледникового периода не ранее 15 тысяч лет назад, другие отодвигают эту дату ещё на 100 тысяч лет. Впрочем, когда бы это не случилось, человек сразу понял выгоду сотрудничества с мохнатым зубастым зверем, оценив его тонкий нюх, силу, выносливость, верность и беззаветную преданность, граничащую с самопожертвованием.
Помимо использования приручённых собак в различных сферах человеческой жизнедеятельности, в частности на охоте, в качестве сторожей и транспортного средства, древние военачальники сразу оценили и их боевые качества. Неудивительно, что военная история знает множество примеров, когда умелое применение обученных для боя собак, оказывало решающее воздействие на исход битвы, либо на конкретный результат военной операции. Первые более-менее достоверные упоминания о боевых псах, принимавших участие в войне датируются 1333 годом до н.э..
На фреске, где изображёна армия египетского фараона во время своего очередного завоевательного похода в Сирию, нарисованы большие остроухие псы, атакующие вражеские войска. Боевые собаки служили во многих древних армиях, известно, что их широко использовали шумеры, ассирийцы, воины древней Индии. В 5 веке до нашей эры персы по указу царя Камбиза стали выводить особые породы собак, предназначенных исключительно для боя. Выступая плечом к плечу с непобедимыми фалангами Александра Македонского, боевые псы приняли участие в его азиатском походе, служили четвероногие солдаты и в римских легионах, и в армиях средневековых государств. Шли годы, совершенствовалось вооружение и средства защиты, другими стали масштабы и тактика ведения войн. Непосредственное участие собак в боях практически сошло на нет, однако верные друзья человека по прежнему продолжали находиться в строю, выполняя задачи по охране, сопровождению, поиску мин, а также трудились связными, санитарами, разведчиками и диверсантами.
В России первые упоминания о введении в штатное расписание войсковых частей служебных собак относятся к 19 веку. После Октябрьской революции, в 1919 году, ныне незаслуженно забытый учёный кинолог Всеволод Языков, внёс предложение в Совет Труда и Обороны об организации школ служебного собаководства в Красной армии. Вскоре собаки уже несли службу в РККА, а также в различных силовых структурах молодого Советского государства.
Спустя несколько лет по всей стране были организованы клубы служебного собаководства и секции собаководов-любителей при ОСОАВИАХИМе, немало сделавших для укомплектования пограничных, охранных и других воинских частей служебными собаками.
В предвоенные годы в СССР активно развивался культ людей труда, особенно представителей героических профессий, в том числе бойцов и командиров Красной армии – защитников социалистического Отечества. Наиболее доблестной и романтичной считалась служба пограничников, а типаж стража границы, разумеется, был неполным без его лохматого четвероногого помощника.
О них снимались кинофильмы, издавались книги, а образы знаменитого пограничника Карацюпы и пограничного пса Джульбарса стали практически нарицательными. Историки либерального окраса последние четверть века, усердно шельмующие НКВД СССР и его тогдашнего руководителя Л.П. Берию, почему-то напрочь забывают, что в данное ведомство входили и пограничники.
В архивных документах и в воспоминаниях фронтовиков пограничные войска НКВД СССР всегда фигурируют как самые стойкие и надёжные части, для которых не было невыполнимых задач, ведь для прохождения службы в погранвойска отбирали лучших из лучших, а их боевая, физическая и морально-политическая подготовка в те времена считалась эталонной.
В начале войны «зелёные петлицы» первыми приняли на себя удар немецко-фашистских агрессоров. Летом 1941 года германская военная машина казалась непобедимой, пал Минск, оставлена большая часть Советской Прибалтики, в окружении сражалась героическая Одесса, под угрозой захвата был Киев. На всех фронтах великой войны, в том числе и на Юго-западном фронте, пограничники несли службу по охране тыла, выполняли функции комендантских рот при штабах, а также использовались в качестве обычных пехотных подразделений непосредственно на передовой. В июле, южнее Киева немецким танковым клиньям удалось прорвать нашу оборону и в районе Умани полностью окружить 130 тысячную группировку советских войск, состоявшую из частей 6-й и 12-й армий Юго-западного фронта, которыми командовали генералы Понеделин и Музыченко. Долгое время о судьбе красноармейцев и командиров, оказавшихся в Уманском котле, было почти ничего не известно. Только благодаря выходу в 1985 году книги «Зелёная брама», принадлежавшей перу известного советского поэта-песенника Евгения Долматовского, непосредственного участника тех событий, широкому кругу общественности стали известны некоторые подробности произошедшей трагедии.
Зелёная брама - лесисто-холмистый массив находящийся на правобережье реки Синюха, возле сел Подвысокое в Новоархангельском районе Кировоградской области и Легедзино Тальновского района Черкащины. В июле 41 года в селе Легедзино находились сразу два штаба: 8-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Снегова и 16-й танковой дивизии полковника Миндру. Штабы прикрывали три роты отдельной Коломыйской пограничной комендатуры, которой командовали майор Филиппов и его заместитель майор Лопатин. Точная численность пограничников охранявших штабы неизвестна, однако абсолютно все исследователи, занимающиеся данной темой, соглашаются, что их не могло быть более 500 человек. Списочный состав отдельной Коломыйской пограничной комендатуры на начало 1941 года насчитывал 497 человек, на 22 июня в строю находилось 454 человека. Но не стоит забывать, что пограничники уже почти месяц участвовали в боях и, естественно, несли потери, поэтому личного состава в данной воинской части вряд ли могло быть больше, чем в начале войны. Также, по имеющимся сведениям, на 28 июля 1941 года на вооружении у пограничников имелось всего одно исправное артиллерийское орудие с ограниченным количеством снарядов.
Непосредственно в Легедзино Пограничную комендатуру усилили Львовской школой собаководства под командованием капитана Козлова, в состав которой помимо 25 человек личного состава входило и около 150 служебных собак. Несмотря на крайне плохие условия содержания животных, отсутствие надлежащего корма и на предложения командования отпустить собак, майор Филиппов этого не сделал. Пограничникам, как наиболее организованной и боеспособной части, было приказано создать оборонительную линию на окраине села и прикрыть отход штабов и тыловых подразделений.
В ночь с 29 на 30 июля бойцы в зелёных фуражках заняли свои места на указанных позициях. На этом участке фронта советским войскам противостояли 11-я танковая дивизия Вермахта и элита элит германских войск - дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Один из основных ударов гитлеровцы рассчитывали нанести на Легедзино, непосредственно по штабу генерал-майора Снегова. Для этой цели немецкое командование сформировало боевую группу «Герман Геринг» состоявшую из двух батальонов СС «Лейбштандарта», усиленных тридцатью танками, батальоном мотоциклистов и артиллерийским полком 11-й танковой дивизии. Рано утром 30 июля немецкие части начали наступление.
Как вспоминал исследователь легедзинского боя А.И. Фуки, несколько попыток немцев взять село сходу, были отбиты. Развернувшись в боевые порядки и обработав передний край советских войск артиллерией, эсэсовцы ввели в бой танки, за которыми цепью двинулась пехота. Одновременно около 40 мотоциклистов направились в объезд с целью обогнуть позиции пограничников и ударом с тыла смять их оборону.
Правильно оценив обстановку, майор Филиппов приказал роте старшего лейтенанта Ерофеева обратить все силы, в том числе и единственное орудие против танков. Вскоре перед окопами пограничников запылали чадным пламенем семь германских «панцеров», вражеская пехота была прижата к земле плотным огнём вступивших в бой второй и третьей рот, а попытавшиеся обойти их позиции мотоциклисты попали на загодя выставленное минное заграждение, и, потеряв половину машин, немедленно повернули обратно. Четырнадцать часов продолжался бой, снова и снова германская артиллерия наносила удары по позициям пограничников, а вражеская пехота и танки беспрерывно атаковали. У советских бойцов закончились боеприпасы, ряды защитников таяли на глазах. На участке третьей роты немцам удалось прорвать оборону, в образовавшуюся брешь устремились густые толпы вражеской пехоты. Немцы двигались по пшеничному полю, которое подходило вплотную к рощице, где расположились проводники со служебными собаками. У каждого пограничника было по нескольку овчарок, голодных, не кормленых и не поенных целый день. Выдрессированные псы за все время боя не выдали себя ни движением, ни голосом: не лаяли, не выли, хотя все вокруг дрожало от артиллерийской канонады, выстрелов и взрывов. Казалось, ещё миг и немцы сомнут горстку истекающих кровью бойцов, ворвутся в село.… В этот критический момент боя майор Филиппов ввёл в дело свой единственный резерв: отдал приказ спустить на атакующих фашистов собак! И «хвостатая рота» ринулась в бой: 150 обозлённых, натренированных на физическое задержание пограничных овчарок, как чёрт из табакерки выскочили из зарослей пшеницы и набросились на оторопелых гитлеровцев. Собаки буквально рвали на куски вопящих от ужаса немцев, и даже получив смертельное ранение, псы продолжали впиваться в тело врага. Картина боя мгновенно переменилась. В рядах гитлеровцев началась паника, искусанные люди бросились бежать. Этим воспользовались оставшиеся в живых бойцы майора Филиппова, и поднялись в атаку. Не имея патронов, пограничники навязали немцам рукопашную, действовали ножами, штыками и прикладами, внося ещё больше сумятицы и неразберихи в стан противника. От полного разгрома солдат «Лейбштандарта» спасли подошедшие танки. Немцы в ужасе запрыгивали на броню, но пограничники и собаки доставали их и там. Впрочем, собачьи зубы и солдатские штыки плохое оружие против крупповской брони, танковых пушек и пулемётов – люди и собаки были бессильны против машин. Как впоследствии рассказывали местные жители, все пограничники полегли в том бою, ни один не повернул назад, ни один не сдался в плен. Погибло и большинство собак: гитлеровцы провели своеобразную зачистку, устроив на них настоящую охоту. Под горячую руку попали и сельские Серки с Бобиками, немцы перебили и их. Несколько выживших овчарок скрылись в близлежащих перелесках, и, сбившись в стаю, долго бродили неподалёку от места, где сложили головы их хозяева. К людям они не вернулись, одичали и периодически нападали на зазевавшихся немцев, ни разу не тронув местных жителей. Как отличали своих от чужих не знает никто. По рассказам старожилов, всю войну сельские мальчишки, восхищённые подвигом пограничников, с гордостью носили зеленые фуражки погибших, на что оккупационная администрация и местные полицаи никак не реагировали. Видимо враги тоже отдавали должное мужеству и героизму советских солдат и их преданных четвероногих друзей.
На окраине Легедзино, там, где проходил единственный в мире рукопашный бой людей и собак с фашистами, 9 мая 2003 года был открыт построенный на народные деньги памятник пограничникам и их собакам, надпись на котором гласит: «Остановись и поклонись. Тут в июле 1941 года поднялись в последнюю атаку на врага бойцы отдельной Коломыйской пограничной комендатуры. 500 пограничников и 150 их служебных собак полегли смертью храбрых в том бою. Они остались навсегда верными присяге, родной земле». В некоторых публикация, посвящённых легедзинскому бою, высказываются сомнения о результативности и самой возможности такой атаки, мотивируя это тем, что собаки бессильны против вооружённого человека и немцы могли их просто перестрелять издалека, не подпустив к себе. Видимо данное мнение у авторов сложилось благодаря не очень хорошим кинофильмам о войне, из-за которых у нас в стране уже долгое время бытует мнение о поголовном оснащении немецких солдат пистолетами-пулемётами МП - 40.
На самом же деле германский пехотинец, как в Вермахте, так и в Ваффен-СС, был вооружён обычным карабином Маузера, образца 1898 года. Никто никогда не пробовал отбиться из неавтоматического оружия сразу от нескольких небольших стремительно атакующих целей, выпрыгивающих из густой растительности в метре от вас? Поверьте, данное занятие неблагодарное и абсолютно безуспешное. Это могли бы подтвердить и эсэсовцы из «Лейбштандарта», порванные в клочья на пшеничном поле близ села Легедзино в предпоследний день июля сорок первого, в день доблести, славы и вечной памяти пограничников и отважных бойцов «хвостатой роты» майора Филиппова.
