Дневник
«Опытом я познал, что совместное жительство многих и необученных, и непокорных, и недовольных производит множество шума и смущений», а потому «пусть будет количество в пределах пятнадцати или восемнадцати человек», ─ «лучше стадо из десяти овец, чем из пятидесяти козлищ».
Преподобный Неофит, затворник Кипрский
Γέροντος Ἰωσήφ. «Ἅγιος Νεόφυτος ὁ Ἔγκλειστος». Σελ. 46.
«Уступают лишь сильные. Истерики и психопаты – никогда». Да! Мелочный мужчина, ссорящийся из-за цвета штор - не мужчина вовсе, а пацан - как говорила одна моя знакомая. А для женитьбы надо вырасти, стать взрослым.
* * *
Алексей Беляков:
Пара молодожёнов отправилась в «Икею». Счастливые и весёлые, вошли они туда, взявшись за руки. Вышли злобные и молчаливые, почти на грани развода. Что случилось? Вроде ничего. Выбирали посуду, шторы и всякие полочки. Потом я услышал версии обеих сторон. Он: «Да с ней невозможно. Вцепилась в эти чашки: ах, какие милые! Я говорю: у нас полно чашек, нам тарелки нужны. Нет, приспичило! Потом шторы. Ну не люблю я оранжевый. И стены у нас зелёные. Она говорит: хорошо сочетается. И не переубедишь. Ну я психанул, ей назло взял зелёные. Она – в слёзы…» И так далее. Она: «Да он просто болван! Не слушает ничего, делает, как хочет».
Поход влюблённых в «Икею» или любой торговый центр – это лучший психологический тест. Только пройти его нужно до брака. Сразу ясно, какая будет семья.
Кто прав из тех молодожёнов? Конечно, ОНА. Женщина вообще всегда права, это главная формула, о чём позже. А он действительно болван. Дело даже не в том, что вкус у женщин от природы тоньше и лучше. Не в том, что старые чашки можно легко заменить на новые. Дело в другом. Рубиться с женой до крови, пота и слёз из-за цвета штор – это совсем уж моральный упадок.
Мужчина должен бодро шагать следом, катить тележку, кивать: «Конечно, любимая! Берём оранжевые». Пусть они даже ему и не нравятся. Сейчас не нравятся – через три дня понравятся. Если он не конченый психопат.
Мужчина должен думать о космосе, бытие и экономике. Ну ещё сиськах, футболе и новой дрели. Мужчина должен сверлить дыры в цементных буднях, и сквозь них прозревать образы грядущего. Мужчина должен решать самые главные вопросы. Что делать и где взять деньги? Быть спокойным, уверенным, чуть ироничным. Цвет штор – это НЕ космос.
У нас чуть ли не половина разводов из-за того, что женщины решают главные вопросы, а мужики придираются к цвету штор. Трагическая инверсия. На кой чёрт женщине такое счастье? Клеймо «разведёнки» уже мало кого пугает, разве что в деревнях. Одной – тяжело, но вдвоём – невыносимо.
Семья – это сплошные компромиссы. И это мужские компромиссы.
Сам я только к финалу второго брака дошёл до этой нехитрой истины. Но было поздно: все старые чашки мы уже перебили, а новые покупать не хотели.
Счастливы семьи, где муж от души играет роль «подкаблучника». В мелочах. Женщине важнее всего мелочи. Она вся «из блёсток и минут». Женщина счастлива в них. Чашки, шторки, запонки мужа, куда пойти в пятницу вечером.
Мужчина уже решился на самый главный компромисс в своей жизни, отправившись в загс. Променял «холостую свободу на тягостное ярмо», как выражался Кот Бегемот. Дальше идут куда более мелкие компромиссы. Просто-таки пустяковые. Нет, для хорошей драматургии иногда надо спорить, иначе женщине скучно. Обязательно надо. Ей же нужен мужик, а не слизняк, она всегда должна иметь возможность обидеться, надуться, воскликнуть: «Ты ничего не понимаешь!» Тут и пора соглашаться: «Ты права, любимая!»
И это её триумф. Ничто не доставляет женщине такого блаженства, как мужчина, который вынужден с ней соглашаться. Она победила, ура, всем шампанского! У наших женщин радостей не так много, любая фигня её воодушевляет. Я теперь во всем соглашаюсь с бывшими женами. Да, уже поздно, но всё-таки у нас общие дети. И почему бы не доставить любимым – пусть бывшим – немного удовольствия. Как-то переписывались по вотсапу с первой женой, не помню уже по какому поводу. О чём-то спорили. Наконец я пишу: «Да, ты права. Как всегда». Нет, я не видел её лица, но буквально физически ощутил, как завибрировал телефон от женского торжества. В ответ получил: «То-то же».
Женщина всегда права. Даже когда неправа. Очень простая, очень хитрая, очень изящная формула.
Когда ты уступил женщине – ты ещё больше её покорил. Женщина никогда не забывает обид, но женщина всегда очень благодарна за компромиссы. Если в жёсткой терминологии: ты проиграл битву, но выиграл войну. А отношения М и Ж – это бесконечная война. Иначе бы мы давно все вымерли от скуки и отсутствия либидо.
Только кто из наших мужиков способен грациозно вести войну, кто способен проигрывать? Единицы. Мужикам важно рубиться до последнего, до валокордина, до мордобоя. Разобраться из-за чего начинаются семейные драмы – так чушь, абсурд, хреновина. Женские чаты забиты темами: «Мы поссорились из-за ерунды…»
И вся эта ерунда из-за мужчин. Хорошо, почти вся. И каждая рассказывает, как её ненаглядный вдруг осерчал. И теперь ходит злобный, не разговаривает. Она понять не может - почему. «Мой милый, что тебе я сделала?» - как писала Цветаева.
Да ничего не сделала. Он холит свой распухший гонор.
Уступают лишь сильные. Истерики и психопаты – никогда. А мы – страна истериков и психопатов. Может, климат тому виной, может, многовековая водка, может, Сталин и Иван Грозный. Какая разница - на кого валить? А женщина помучается, пострадает, наконец пожмёт плечами, переступит через припадочного с его багровым гонором, идёт себе дальше.
Тут припадочный торопливо встаёт, отряхивает штаны «адидас», семенит за женой, причитает и извиняется. Поздно. Она уже его видеть не может. Хотя жить рядом может очень долго. Загадочна и бездонна душа русской женщины.
...А те самые молодожены из «Икеи» развелись спустя всего два года. Болван муж, кажется, так и не понял, почему он осточертел жене. Ведь он просто не хотел оранжевые шторы...
Дорогой герр Гессе,
Сердечно благодарю вас за прекрасные стихотворения,[1] и в то же время поздравляю с их публикацией. Из газет я вижу, что вы нагнали ужаса на Готтингенское литературное братство[2] своей далеко идущей автобиографией.[3] Кто вообще литературный репортер в N.Z.Z.?[4] У него действительно прискорбный стиль. Мысленно я сожалею об этом, но надеюсь, что солнце МОнтанолы быстро изгонит эти цизальпинские вульгарности.
Для человека вроде меня, никогда не читавшего поэзии, ваши стихи просто прекрасны. С наилучшими пожеланиями,
Искренне, Юнг
? (Письмо написано от руки.) С разрешения Landesbibliothek в Берне. – Герман Гессе (1877-1962) – немецко-швейцарский романист и поэт. Тогда он жил в Монтаноле, в кантоне Тичино. Получил Нобелевскую премию по литературе в 1946 г.
1. Gedische der Malers (1920).
2. Lesezirkel Hottingen, литературное общество в Цюрихе.
3. “Aus einem Tagebuch des Jahres 1920”. Гессе прочитал части этой рукописи на встрече Lesezirkel 22 янв. 22 г. Расширенный фрагмент появился позже в Corona, а в 1960 г. в “Die Klemen B?cher der Arche” (Arche Verlag, Zurich).
4. Neue Z?rcher Zeitung, no. 120, 27 янв. 22 г.
Карл Юнг - Герману Гессе. 28 января 1922
Моя была бы воля, я бы только детей и признавал за людей. Как человек перешагнул за детский возраст, так ему камень на шею да в воду. Потому взрослый человек почти сплошь — мерзавец.
* * *
Никогда не показывайте, что вы умнее ребенка; почувствовав ваше превосходство, он, конечно, будет уважать вас за глубину мысли, но сам сейчас же молниеносно уйдет в себя, спрячется, как улитка в раковину.
* * *
У философов и у детей есть одна благородная черта — они не придают значения никаким различиям между людьми — ни социальным, ни умственным, ни внешним.
Аркадий Аверченко
Слышу, говорят, сказывают и пересказывают одни другим, что мы ездили на богомолье в Саров, были в Дивееве, у Троицы и преподобного Сергия; и мы едем в Киево-Печерскую Лавру, хочется побывать в Соловках. Слышу, говорят об одних только поездках, и не слышу, чтобы кто сказал: «Я хочу переменить худую и суетную жизнь на богоугодную и постоянную». Что за польза только ездить к угодникам Божиим, а не подражать их терпению, смирению, любви и не исправлять свои нравы? Да они сами будут посещать, когда кто хотя и не делает обетов, и не ездит по дальним странам, но пребывая на одном месте, ведет жизнь постоянную и благоугождает Богу.
Прп. Георгий Затворник
Я люблю рассеянных людей; это верный признак того, что они умны и добры, потому что люди злые и глупые всегда сосредоточенны.
Шарль де Линь*
---
* Принц Шарль-Жозеф де Линь — австрийский фельдмаршал и дипломат из рода Линей, знаменитый мемуарист и военный писатель эпохи Просвещения, одно время служивший в России у Потёмкина
Ахматова - Цветаевой:
«Дорогая Марина Ивановна, благодарю Вас за добрую память обо мне и за иконки. <...> За эти годы я потеряла всех родных, а Левушка после моего развода остался в семье своего отца. Книга моих последних стихов выходит на днях, я пришлю ее Вам и Вашей чудесной Але. О земных моих делах, не знаю, право, что и сказать. Вероятно, мне “плохо”, но я совсем не вижу, отчего бы мне могло быть “хорошо”. <...> Желаю Вам и дальше дружбы с Музой и бодрости духа, и, хотите, будем надеяться, что мы все-таки когда-нибудь встретимся. Целую Вас. Ваша Ахматова».
Апрель, 1921
Цветаева. Т. 6, С. 205-206.
* * *
Письмо Ариадны Эфрон — Ахматовой:
«Читаю Ваши стихи “Четки” и “Белую Стаю”. Моя любимая вещь, тот длинный стих о царевиче. <...> Белую Стаю Марина в одном доме украла и целые три дня ходила счастливая. <...> Из Марининых стихов к Вам знаю, что у Вас есть сын Лев. <...> Сколько ему лет? Мне теперь восемь. <...> Пришлите нам письмо, лицо и стихи. Кланяюсь Вам и Льву. Ваша Аля. Деревянная иконка от меня, а маленькая, веселая — от Марины».
Приписка М. И. Цветаевой: «Аля каждый вечер молится: — «Пошли, Господи, царствия небесного Андерсену и Пушкину, — и царствия земного — Анне Ахматовой».
Март, 1921
Цветаева. Т. 6. С. 204-205.
С силой стыда и грусти Чиклин вошел в старое здание завода; вскоре он нашел и ту деревянную лесенку, на которой некогда его поцеловала хозяйская дочь, - лесенка так обветшала, что обвалилась от веса Чиклина куда-то в нижнюю темноту, и он мог на последнее прощанье только пощупать ее истомленный прах. Постояв в темноте, Чиклин увидел в ней неподвижный, чуть живущий свет и куда-то ведущую дверь. За тою дверью находилось забытое или не внесенное в план помещение без окон, и там горела на полу керосиновая лампа.
Чиклину было неизвестно, какое существо притаилось для своей сохранности в этом безвестном убежище, и он стал на месте посреди.
Около лампы лежала женщина на земле, солома уже истерлась под ее телом, а сама женщина была почти непокрытая одеждой; глаза ее глубоко смежились, точно она томилась или спала, и девочка, которая сидела у ее головы, тоже дремала, но все время водила по губам матери коркой лимона, не забывая об этом. Очнувшись, девочка заметила, что мать успокоилась, потому что нижняя челюсть ее отвалилась от слабости и разверзла беззубый темный рот; девочка испугалась своей матери и, чтобы не бояться, подвязала ей рот веревочкой через темя, так что уста женщины вновь сомкнулись. Тогда девочка прилегла к лицу матери, желая чувствовать ее и спать. Но мать легко пробудилась и сказала:
- Зачем же ты спишь? Мажь мне лимоном по губам, ты видишь, как мне трудно.
Девочка опять начала водить лимонной коркой по губам матери. Женщина на время замерла, ощущая свое питание из лимонного остатка.
- А ты не заснешь и не уйдешь от меня? - спросила она у дочери.
- Нет, я уж спать теперь расхотела. Я только глаза закрою, а думать все время буду о тебе: ты же моя мама ведь!
Мать приоткрыла свои глаза, они были подозрительные, готовые ко всякой беде жизни, уже побелевшие от равнодушия, и она произнесла для своей защиты:
- Мне теперь стало тебя не жалко и никого не нужно, я стала как каменная, потуши лампу и поверни меня на бок, я хочу умереть.
Девочка сознательно молчала, по-прежнему смачивая материнский рот лимонной шкуркой.
- Туши свет, - сказала старая женщина, - а то я все вижу тебя и живу. Только не уходи никуда, когда я умру, тогда пойдешь.
Девочка дунула в лампу и потушила свет. Чиклин сел на землю, боясь шуметь.
- Мама, ты жива еще или тебя уже нет? - спросила девочка в темноте.
- Немножко, - ответила мать. - Когда будешь уходить от меня, не говори, что я мертвая здесь осталась. Никому не рассказывай, что ты родилась от меня, а то тебя заморят. Уйди далеко-далеко отсюда и там сама позабудься, тогда ты будешь жива...
- Мама, а отчего ты умираешь - оттого, что буржуйка или от смерти...
- Мне стало скучно, я уморилась, - сказала мать.
- Потому что ты родилась давно-давно, а я нет, - говорила девочка. - Как ты только умрешь, то я никому не скажу, и никто не узнает, была ты или нет. Только я одна буду жить и помнить тебя в своей голове... знаешь что, - помолчала она, я сейчас засну на одну только каплю, даже на полкапли, а ты лежи и думай, чтоб не умереть.
- Сними с меня твою веревочку, - сказала мать, - она меня задушит.
Но девочка уже неслышно спала, и стало вовсе тихо; до Чиклина не доходило даже их дыхания. Ни одна тварь, видно, не жила в этом помещении - ни крыса, ни червь, ничто, - не раздавалось никакого шума. Только раз был непонятный гул - упал то ли старый кирпич в соседнем забвенном убежище, или грунт перестал терпеть вечность и разваливался в мелочь уничтожения.
- Подойдите ко мне кто-нибудь!
Чиклин вслушался в воздух и пополз осторожно во мрак, стараясь не раздавить девочку на ходу. Двигаться Чиклину пришлось долго, потому что ему мешал какой-то материал, попадавшийся по пути. Ощупав голову девочки, Чиклин дошел затем рукой до лица матери и наклонился к ее устам, чтобы узнать - та ли это бывшая девушка, которая целовала его однажды в этой же усадьбе, или нет. Поцеловав, он узнал по сухому вкусу губ и ничтожному остатку нежности в их спекшихся трещинах, что она та самая.
- Зачем мне нужно? - понятливо сказала женщина. - Я буду всегда теперь одна. - И, повернувшись, умерла вниз лицом.
- Надо лампу зажечь, - громко произнес Чиклин и, потрудившись в темноте, осветил помещение.
Девочка спала, положив голову на живот матери; она сжалась от прохладного подземного воздуха и согревалась в тесноте своих членов. Чиклин, желая отдыха ребенку, стал ждать его пробуждения; а чтобы девочка не тратила свое тепло на остывающую мать, он взял ее к себе на руки и так сохранял до утра, как последний жалкий остаток погибшей женщины.
* * *
Сафронов, заметив пассивное молчание, стал действовать вместо радио:
— Поставим вопрос: откуда взялся русский народ! И ответим: из буржуазной мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было. А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!..
Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго их говорил. Опершись головами на руки, иные его слушали, чтобы наполнять этими звуками пустую тоску в голове, иные же однообразно горевали, не слыша слов и живя в своей личной тишине. Прушевский сидел на самом пороге барака и смотрел в поздний вечер мира. Он видел темные деревья и слышал иногда дальнюю музыку, волнующую воздух. Прушевский ничему не возражал своим чувством. Ему казалась жизнь хорошей, когда счастье недостижимо и о нем лишь шелестят деревья и поет духовая музыка в профсоюзном саду.
Вскоре вся артель, смирившись общим утомлением, уснула, как жила: в дневных рубашках и верхних штанах, чтобы не трудиться над расстегиванием пуговиц, а хранить силы для производства.
Один Сафронов остался без сна. Он глядел на лежащих людей и с горечью высказывался:
— Эх ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард, гадина, замучила!
И четко сознавая бедную отсталость масс, Сафронов прильнул к какому-то уставшему и забылся в глуши сна.
А утром он, не вставая с ложа, приветствовал девочку, пришедшую с Чиклиным, как элемент будущего и затем снова задремал.
Девочка осторожно села на скамью, разглядела среди стенных лозунгов карту СССР и спросила у Чиклина про черты меридианов:
— Дядя, что это такое — загородки от буржуев?
— Загородки, дочка, чтоб они к нам не перелезали, — объяснил Чиклин, желая дать ей революционный ум.
— А моя мама через загородку не перелезала, а все равно умерла!
— Ну так что ж, — сказал Чиклин. — Буржуйки все теперь умирают.
— Пускай умирают, — произнесла девочка. — Ведь все равно я ее помню и во сне буду видеть. Только живота ее нету, мне спать не на чем головой.
— Ничего, ты будешь спать на моем животе, — обещал Чиклин.
— А что лучше — ледокол «Красин» или Кремль?
— Я этого, маленькая, не знаю: я же — ничто! — сказал Чиклин и подумал о своей голове, которая одна во всем теле не могла чувствовать; а если бы могла, то он весь свет объяснил бы ребенку, чтоб он умел безопасно жить.
Девочка обошла новое место своей жизни и пересчитала все предметы и всех людей, желая сразу же распределить, кого она любит и кого не любит, с кем водится и с кем нет; после этого дела она уже привыкла к деревянному сараю и захотела есть.
— Кушать дайте! Эй, Юлия, угроблю!
Чиклин поднес ей кашу и накрыл детское брюшко чистым полотенцем.
— Что ж кашу холодную даешь, эх ты, Юлия!
— Какая я тебе Юлия?
— А когда мою маму Юлией звали, когда она еще глазами смотрела и дышала все время, то женилась на Мартыныче, потому что он был пролетарский, а Мартыныч как приходит, так и говорит маме: эй, Юлия, угроблю! А мама молчит и все равно с ним водится.
Прушевский слушал и наблюдал девочку; он давно уже не спал, встревоженный явившимся ребенком и вместе с тем опечаленный, что этому существу, наполненному, точно морозом, свежей жизнью, надлежит мучиться сложнее и дольше его.
— Я нашел твою девушку, — сказал Чиклин Прушевскому. — Пойдем смотреть ее, она еще цела.
Прушевский встал и пошел, потому что ему было все равно — лежать или двигаться вперед.
На дворе кафельного завода старик доделал свои лапти, но боялся идти по свету в такой обуже.
— Вы не знаете, товарищи, что, заарестуют меня в лаптях иль не тронут? — спросил старик. — Нынче ведь каждый последний и тот в кожаных голенищах ходит; бабы сроду в юбках наголо ходили, а теперь тоже у каждой под юбкой цветочные штаны надеты, ишь ты, как ведь стало интересно!
— Кому ты нужен! — сказал Чиклин. — Шагай себе молча.
— Это я и слова не скажу! Я вот чего боюсь: ага, скажут, ты в лаптях идешь, значит — бедняк! А ежели бедняк, то почему один живешь и с другими бедными не скопляешься!.. Я вот чего боюсь! А то бы я давно ушел.
— Подумай, старик, — посоветовал Чиклин.
— Да думать-то уж нечем.
— Ты жил долго: можешь одной памятью работать.
— А я все уж позабыл, хоть сызнова живи.
Спустившись в убежище женщины, Чиклин наклонился и поцеловал ее вновь.
— Она уже мертвая! — удивился Прушевский.
— Ну и что ж! — сказал Чиклин. — Каждый человек мертвым бывает, если его замучивают. Она ведь тебе нужна не для житья, а для одного воспоминанья.
Став на колени, Прушевский коснулся мертвых, огорченных губ женщины и, почувствовав их, не узнал ни радости, ни нежности.
— Это не та, которую я видел в молодости, — произнес он. И, поднявшись над погибшей, сказал еще: — А может быть, и та, после близких ощущений я всегда не узнавал своих любимых, а вдалеке томился о них.
Чиклин молчал. Он и в чужом и в мертвом человеке чувствовал кое-что остаточно теплое и родственное, когда ему приходилось целовать его или еще глубже как-либо приникать к нему.
Прушевский не мог отойти от покойной. Легкая и горячая, она некогда прошла мимо него — он захотел тогда себе смерти, увидя ее уходящей с опущенными глазами, ее колеблющееся грустное тело. И затем слушал ветер в унылом мире и тосковал о ней. Побоявшись однажды настигнуть эту женщину, это счастье в его юности, он, может быть, оставил ее беззащитной на всю жизнь, и она, уморившись мучиться, спряталась сюда, чтобы погибнуть от голода и печали. Она лежала сейчас навзничь — так ее повернул Чиклин для своего поцелуя, — веревочка через темя и подбородок держала ее уста сомкнутыми, длинные, обнаженные ноги были покрыты густым пухом, почти шерстью, выросшей от болезней и бесприютности, — какая-то древняя, ожившая сила превращала мертвую еще при ее жизни в обрастающее шкурой животное.
— Ну, достаточно, — сказал Чиклин. — Пусть хранят ее здесь разные мертвые предметы. Мертвых ведь тоже много, как и живых, им не скучно меж собой.
И Чиклин погладил стенные кирпичи, поднял неизвестную устарелую вещь, положил ее рядом со скончавшейся, и оба человека вышли. Женщина осталась лежать в том вечном возрасте, в котором умерла.
Пройдя двор, Чиклин возвратился назад и завалил дверь, ведущую к мертвой, битым кирпичом, старыми каменными глыбами и прочим тяжелым веществом. Прушевский не помогал ему и спросил потом:
— Зачем ты стараешься?
— Как зачем? — удивился Чиклин. — Мертвые тоже люди.
— Но ей ничего не нужно.
— Ей нет, но она мне нужна. Пусть сэкономится что-нибудь от человека — мне так и чувствуется, когда я вижу горе мертвых или их кости, зачем мне жить!
Андрей Платонов. Котлован
«Главенствую-щее влияние – матери (музыка, природа, стихи, Германия). Страсть к геройству. Один против всех. Heroica. Более скрытое, но не менее сильное влияние отца (страсть к труду, отсутствие карьеризма, простота, отрешенность)… Воздух дома не буржуазный, не интеллигентский – рыцарский».
Цветаева. Из писательской анкеты, 1926 (в эмиграции)
У Цветаевой враги объявились раньше, чем у других, – как бы из воздуха, без видимых с ее стороны усилий. Она еще никак по отношению к ним себя не проявила, а те уже одарили ее своей «черной меткой». Как мы уже отмечали, постоянным ее оппонентом, причем отнюдь не доброжелательным, стал Г. Адамович. Но самый злейший враг Цветаевой в эмиграции – это Зинаида Гиппиус. Женщина скорее умная, нежели талантливая, всегда злобная и никогда – доброжелательная, в Цветаевой она не терпела талант, несопоставимый с ее собственным. Ибо и сама сочиняла и умела сравнивать.
Приведем свидетельства лишь двух очевидцев, как Цветаева умела настраивать всех против себя.
С.Н. Андроникова, к которой Марина относилась очень тепло, вспоминала: «Я сразу полюбила ее. Надо сказать, ее мало кто любил. Она как-то раздражала людей, даже доброжелательных…
Цветаева была умна, очень умна, бесконечно… Говорила очень хорошо, живо, масса юмора, много смеялась. Умела отчеканить фразу. Не понимаю, как она могла не нравиться людям. А так было. Эмигрантские круги ненавидели ее независимость, неотрицательное отношение к революции и любовь к России…»
Эти слова дополняют воспоминания М.Л. Слонима, критика и издателя, влюбленного в творчество Цветаевой и издавшего очень много ее произведений, написанных на Западе. Она же относилась к нему свысока и даже с иронией, далеко не всегда дружеской. Итак, Марк Слоним:
«Жизнь Марины Ивановны была трагической, и немалую роль в этом сыграли ее одиночество и невозможность длительных связей с людьми… Слишком она была требовательна, слишком “швырялась” друзьями, если они ей чем-либо не угождали… А некоторых своих знакомых, готовых для нее на все, как-то не замечала – и, быть может, того сама не зная, унижала и отпугивала – холодом и презрительным равнодушием…» Автор явно имеет в виду себя.
Конечно, подобное по-человечески понятное отщепенство тяготило ее. Умом она прекрасно понимала, что без друзей, без заработка, с мужем-неудачником, который был не в состоянии хоть как-то облегчить тяжкую и унизительную (по сути нищую) жизнь семьи, да еще в среде недружеской эмиграции, да еще с двумя детьми на руках, ей просто не выжить. Но себя перекроить даже в подобных обстоятельствах она не могла. Если Цветаевой казалось, что кто-то, от кого она хоть в чем-либо зависела, посмотрел на нее не так, то она предпочитала уйти в свою конуру голодной, чем принять от него вполне искреннюю помощь. Тут, как говорится, что есть, тем и богаты…
«В Париже у меня друзей нет и не будет… Окончательно переселилась в тетрадь», – с горькой иронией пишет она 15 января 1927 г. Анне Тесковой. И через несколько месяцев еще раз возвращается к этой не очень приятной для нее мысли: «Меня в Париже, за редкими, личными исключениями, ненавидят, пишут всякие гадости, всячески обходят и т.д… Участие в Вёрстах, муж – евразиец и, вот в итоге, у меня комсомольские стихи и я на содержании у большевиков».
4 апреля 1933 г. в письме к Юрию Иваску сама Цветаева с присущей ей откровенностью, лучше любого мемуариста, демонстрирует изнанку русской эмиграции. Почитаем выдержки из этого письма:
«В эмиграции меня сначала (сгоряча) печатают, потом опомнившись, изымают из обращения, почуяв не-свое: тамошнее!… Затем “Вёрсты” (сотрудничество у Евразийцев), и окончательное изгнание меня отовсюду, кроме эсеровской Воли России… Но Воля России – ныне кончена… Нищеты, в которой я живу, Вы себе представить не можете, у меня же никаких средств к жизни, кроме писания. Муж болен и работать не может. Дочь вязкой шапочек зарабатывает 5 фр<анков> в день, на них вчетвером (у меня сын 8-ми лет, Георгий) живем, т.е. просто медленно подыхаем с голоду. В России я так жила только с 1918 по 1920 г., потом мне большевики сами дали паек…
Итак, здесь я – без читателя, в России – без книг.
… Вы может быть хотите сказать, что моя ненависть к большевикам для нее (эмиграции. – С.Р.) слаба? На это отвечу: иная ненависть, инородная. Эмигранты ненавидят п<отому> ч<то> отняли имения, я ненавижу за то, что Бориса Пастернака могут (так и было) не пустить в его любимый Марбург, а – меня – в мою рожденную Москву».
Далее в том же письме Марина описывает такую характерную сцену на собрании младороссов: «Доклад бывшего редактора и сотрудника В<оли> России (еврея) М. Слонима: Гитлер и Сталин. После доклада – явление младороссов в полном составе. Стоят, “скрестив руки на груди”. К концу прений продвигаюсь к выходу (живу загородом и связана поездом) – т?к что стою в самой гуще. Почтительный шепот: “Цветаева”…
С эстрады Слоним: – “Что же касается Г<итлера> и еврейства…” Один из младороссов… на весь зал: “Понятно! Сам из жидов!” Я, четко и раздельно: – “Хам-ло!” (Шепот, не понимают). Я: – “Хам-ло!” Несколько угрожающих жестов. Я: – “Не поняли? Те, кто вместо еврей говорит жид и прерывает оратора, те – хамы…” Засим удаляюсь. (С каждым говорю на его языке!)».
И вывод делает: «Нет, голубчик, ни с теми, ни с этими, ни с третьими, ни с сотыми, и не только с “политиками”, а я и с писателями, – не, ни с кем, одна, всю жизнь, без книг, без читателей, без друзей, – без круга, без среды, без всякой защиты, причастности, хуже, чем собака, а зато -
А зато – всё».
И последний штрих к этому экспромтом написанному портрету. По словам добрейшего Адриана Македонова, которого я хорошо знал более 20 лет, Цветаева никогда ни с кем не шла в ногу. И при этом физически не могла пойти ни на какие компромиссы. Даже ценой мнимого облегчения участи арестованных мужа и дочери она не написала ни одной подхалимской поэтической строки Сталину.
А другие писали…
Сергей Романовский. «От каждого – по таланту, каждому – по судьбе»
«Теперь я знаю и говорю каждому: мне не нужно любви, мне нужно понимание. Для меня это – любовь… Я могу любить только человека, который в весенний день предпочтет мне березу. – Это моя формула.
… Вся моя жизнь – роман с собственной душой, с городом, где живу, с деревом на краю дороги, – с воздухом»
Марина Цветаева. Из письма П. Юркевичу 21 июля 1916
«Что я умею с людьми?
Понимать их? Нет. Любить их нет? — Радоваться им.— Зато как никто».
Марина Цветаева
* * *
«Я к каждому с улицы подхожу вся. И вот улица мстит. А иначе я не умею, иначе мне надо уходить из комнаты. Все лицемерят, я одна не могу».
Цветаева. Из письма мужу 25 октября 1917
* * *
В ноябре 1919 г. Цветаева делится со В.К. Звягинцевой и А.С. Дорофеевым признанием: «Я с рождения вытолкнута из круга людей, общества. За мной нет живой стены, – есть скала: Судьба… У меня нет возраста и нет лица… Я не боюсь старости, не боюсь быть смешной, не боюсь нищеты – вражды – злословия».
* * *
47-летняя Цветаева в январе 1940 г. пишет в тетрадь: «Всеми моими стихами я обязана людям, которых любила, – которые меня любили – или не любили».
* * *
В октябре 1935 г. в письме к Б. Пастернаку: «Собой (ду-шой) я была только в своих тетрадях и на одиноких дорогах – редких…».
* * *
И. Бродский заметил, что трагизм жизни Цветаевой не из биографии: «он был до».
* * *
«Писать перестала – и быть перестала», – записала Цветаева в своей рабочей тетради в 1940 г.
* * *
А. Саакянц пишет: «Марина Цветаева, великий поэт, была, как нам представляется, создана природой словно бы из “иного вещества”: всем организмом, всем своим человеческим естеством она тянулась прочь от земных “измерений” в измерение и мир (или миры) – иные, о существовании которых знала непреложно… С ранних лет чувствовала и знала то, чего не могли чувствовать и знать другие. Знала, что “поэты – пророки”, и еще в ранних стихах предрекала судьбу Осипа Мандельштама, Сергея Эфрона, не говоря уже о своей собственной».
* * *
«Живу домашней жизнью, той, что люблю и ненавижу, – нечто среднее между колыбелью и гробом, а я никогда не была ни младенцем, ни мертвецом».
Марина Цветаева, 1925
* * *
Приехала «из очень большого далека затем, чтобы в начале войны повеситься в совершенной неизвестности в глухом захолустье».
Б. Пастернак
* * *
«Ибо мимо родилась — времени!»
Марина Цветаева
* * *
Первым, кто распознал в Цветаевой подлинного поэта, был Максимилиан Волошин, друг ее юности. Об этом она сообщила в октябре 1932 г. Анне Тесковой. А несколькими годами ранее ей же Цветаева написала, как в десятку выстрелила: «Я знаю себе цену: она высока у знатока и любящего, нуль – у остальных».
Сергей Романовский
* * *
3 октября 1927 г. Пастернак отправил письмо Горькому. В нем он высоко оценил талант Цветаевой. В ответном же письме прочел: «С Вашей высокой оценкой дарования Марины Цветаевой мне трудно согласиться. Талант ее мне кажется крикливым, даже – истерическим, словом она владеет плохо и ею, как А. Белым, владеет слово. Она слабо знает русский язык и обращается с ним бесчеловечно, всячески искажая его…»
Пастернак не стал портить отношения с Горьким из-за Цветаевой. Он лишь кокетливо написал ему, что ни М. Цветаеву, ни А. Белого он ему, Горькому, не уступает. И далее слова, вполне приятные пролетарскому гуманисту: «…как никому никогда не уступлю и Вас». Это политес. Главное – в том, что Пастернак «уступил-таки» Цветаеву Горькому. Суть – в этом. Остальное – слова.
Сергей Романовский
К архим. Кириллу Павлову как-то пришли послушники, говоря о том, что сейчас очень много людей в храмах и можно надеяться, что вера в народе стала укрепляться. На это отец Кирилл сказал набрать полное ведро воды. Когда его набрали он сказал: “Это количество людей которые сейчас ходят в храмы”. Потом он сказал эту воду вылить…
И когда ведро вылили, в самом конце стекли три капли. Он сказал: “Это те кто спасается”. На недоумение послушников он ответил:
“Большинство людей ходят в храм со словом – дай. Дай здоровье, Господи, дай финансовое благополучие, дай семью, дай детей и т.д.
Очень мало кто приходит в храм со словами – Прости Господи! Прости, что грешил; прости, что не любил; прости, что забыл тебя. И к сожалению большинство этих слов так и не произносят. Ходя долгие годы в храмы они не понимают, что в храм должен приходить кающийся грешник с покаянным лицом, а не мнимый праведник, который делает одолжение Богу, что он в храме находится.”
О ЖЕНЩИНЕ
У женщины должен быть лунный характер,
И чтобы в ней вечно сквозила весна,
Манящая с нею кататься на яхте —
Качели солено-зеленого сна...
И ревность должна ее быть невесомой,
И верность должна ее быть, как гранит.
О, к ласковой, чуткой, влекуще-влекомой
Мужчина всегда интерес сохранит!
За женственность будет любить голубую,
За желтые, синие солнышки глаз.
Ах, можно ли женщину бросить такую,
Которая всячески радует вас?!.
И. Северянин, 1935
