Дневник
Если идеал Запада – прогресс, то русский народный идеал – преображение. Русский народ стремится к городу, «которого строитель и художник – Бог» (Евр. 11:10), и может сказать с Апостолом: «вышний Иерусалим свободен, он – матерь всем нам» (Гал. 4:26).
Развертывающаяся пред нами великая борьба народов есть борьба двух идеалов: прогресс хочет уничтожить преображение, забывая слово Христа о том, что «врата ада не одолеют истины» (Мф. 16:18).
* * *
Русской душе всегда понятна, близка и дорога цель всех сирийских и египетских аскетов-подвижников; эта цель – «сердцем возлетать во области заочны».
Священномученик Иларион (Троицкий), архиепископ Верейский
Прогресс и преображение
Русская философия давно показала религиозный характер европейского рационализма и его, как можно выразиться в контексте нашей темы, «варлаамитские» истоки и сущность. Критика рационализма развита у большинства крупнейших русских философов, но для наиболее концентрированного освещения этой проблематике можно обратиться к статьям Г.В.Флоровского «Хитрость разума» (1921) и «К метафизике суждения» (1925). В первой из них анализируются культурно-религиозные истоки рационализма; во второй – специфическая структура рационалистического способа мышления. Критика рационализма может быть конструктивной только в том случае, если она происходит в «позитивной вненаходимости» (М.М.Бахтин) – т.е. в том случае, если признается адекватность рационализма своей специфической предметности познания, но вместе с тем, обосновывается и ее принципиальная ограниченность иной предметностью, требующей сверхрациональных путей и способов постижения.
В первой из названых статей рационализм помыслен как «первородный грех Европы», а рационалистическая модель «разума» понята именно как некая экзистенциальная «хитрость», в конце концов, обернувшаяся самообманом. По мысли Г.В. Флоровского, в основе рационализма лежит своя скрытая мистика, особый экзистенциальный выбор и энтузиазм, обычно не осознаваемые самим рационалистическим «разумом». «Стержень этого рационалистического энтузиазма, – отмечает автор, – образует идея общедоступности познания, своеобразный гносеологический “демократизм”… Истина должна быть именно системой разума, а не откровением… ибо, только стоя превыше всех лиц, не будучи органически сращена с личной жизнью, может она быть доступной каждому и не зависеть от духовного помазания индивида… Из подвига духовного рождения познание превращается то в психофизиологический рефлекс, то в зеркальное отражение “вещей в себе”… Мистика рационализма неизбежно вырождается в натуралистический магизм, человек… становится игрушкой стихийно-причинного предопределения, звеном во всеобъемлющей системе природы» [8, с. 61-62]. Соответственно, это компенсируется, во-первых, агрессией по отношению к этой же «системе природы», что порождает феномен современной техники и техногенной цивилизации (их экзистенциальной предпосылкой является тот же «натуралистический магизм»). Во-вторых, отказ от онтологической свободы познания как «подвига духовного рождения» компенсируется всяческим расширением эфемерно-натуралистической «свободы» в смысле возможности «делать все, что захочется». Оба названные момента – сущностные основы западной цивилизации. Вскрытие столь глубокой основы рационализма позволило Г.В. Флоровскому рассматривать и так называемые «иррационалистические» течения и тенденции в западной мысли как естественные порождения самого рационализма, нисколько не преодолевающие его сущностных предпосылок, но лишь выполняющие по отношению к нему своего рода «компенсаторную» функцию.
* * *
Вторая статья представляет собой «деконструкцию» Кантовского разделения суждений на аналитические и синтетические. «Различие типов суждения “по содержанию” определяется тем, что в качестве подлежащего в одних случаях выступает адекватное понятие, вполне выражающее и замещающее предмет, в других – понятие еще находится in statu nascendi» [7, с. 237], – отмечает Г.В. Флоровский. Соответственно, названные типы суждений оказываются антиномически соотнесенными пределами мышления о предмете; и в любом реальном суждении в действительности имеют место оба типа, различаемые лишь в абстракции и на уровне формально-логической структуры суждения. Поэтому «всякое суждение – синтетично, требует конструктивного выхода за пределы уединенно взятого подлежащего. Эта синтетическая сторона, однако, характеризует суждение как элемент познания. Как элемент знания, суждение есть система аналитическая, лишь “изъясняет” сразу данные на предмете атрибуты» [7, с. 239-240]. Если гипотетически предположить возможность полноты знания о предмете (в том числе и о таком «предмете», как сущее в целом) – то «всякое суждение в пределе, в итоге своего развития должно стать аналитическим» [7, с. 237]. Именно эта презумпция и является базовой логической предпосылкой рационализма как типа мышления. Если же, наоборот, ввести в мышление презумпцию невозможности полноты знания о каком бы то ни было предмете, неискоренимой «апофатичности» любого познания – то это будет «возможно лишь при условии ограниченности “мира” – ограниченности другим для него, лишающим его имманентного, замкнутого самоопределения… Надо допустить вне мира свободную волю» [7, с. 244-245]. Таким образом, и здесь, по Г.В. Флоровскому, рационализм оказывается результатом первичного, уже рационально нисколько не мотивированного и не обосновываемого экзистенциального выбора исходной презумпции.
Анализ пределов и предпосылок рационалистического мышления как на уровне его культурно-экзистенциального смысла, так и на уровне внутренней логической структуры, проведенный Г.В. Флоровским, очерчивает возможности и предпосылки перехода к сверхрациональному мышлению. В первую очередь, очевидно, что в основе сверхрационального мышления лежат две основные презумпции: о неискоренимой «апофатичности» любого познания; о бытийной причастности познающего познаваемому как основе подлинного познания. Высшим проявлением этого типа мышления и соответствующей ему познавательной деятельности является боговидение. Вместе с тем, боговидение как сердцевина познания радикальным образом меняет и сущностный характер самопознания и познания тварного міра. В частности, логические формы сверхрационального мышления будут принципиально иными, чем те, которые выработаны рационализмом.
Виталий Даренский, к.ф.н.
Предпосылки и возникновение «дискурса энергии» в русской философии
«Все желающие жить благочестиво… будут гонимы», – предупреждает апостол Павел (2Тим. 3:12). Слышите? Только желающие – и уже будут гонимы!
Почему?
Одного верующего спросили: почему у тех, кто хочет жить по Евангелию, так много испытаний, болезней, скорбей, а у грешников обычно жизнь бывает тихая и спокойная?
«А вы видели когда-нибудь охотника за птицами?» – «Видели». – «Тогда скажите: бежит охотник за подстреленной птицей?» – «Нет, он охотится за другими, а подстреленных и убитых пока не берет, знает, что они все равно в его руках». – «Вот так, дорогие мои, и диавол, охотник за душами, он охотится только за теми, кто летает, кто духовно здоров, а подбитых, мертвых душой не трогает – знает, что они все равно в его руках».
Патриарх Московский и всея Руси Алексий II
Настало такое время, что только скорбями и спасается человек. Так, каждой скорби надо в ножки поклониться и ручку облобызать.
Искать надо не радости, а того, что содействует спасению души.
С Креста, данного Богом, не сходят — с него снимают.
То, что скорбите, — это хорошо, это ведь род молитвы. Только ропота не допускайте.
Последние верующие будут в очах Божиих больше первых, больше совершивших немыслимые для нашего времени подвиги
Болезни — попущение Божие — споспешествуют благу человека. Они притормаживают наш безумный бег по жизни и заставляют призадуматься и искать помощи. Как правило, человеческая помощь бессильна, истощается очень быстро, и человек обращается к Богу.
Надо выполнять предписания возраста, они даются нам свыше, и противящийся им противится Божию о нас определению
Жизнь сейчас особенно сложна, а знаете ли почему? Да потому, что совсем отошли от Источника жизни — от Бога.
Важно не что делать, но как и во имя Кого. В этом спасение и есть.
Если бы христианство насаждалось кулаком, то его давно бы не было на земле.
Архимандрит Иоанн Крестьянкин
– Псалмопение это не только молитва, это и в некотором смысле «безумие», это, как бы это сказать, излияние сердечного чувства, переливание через край духовного состояния. Когда человек думает о Христе, о рае, тогда поёт с сердцем. А когда по чуть-чуть начнёт вкушать небесного, в каждом песнопении играет сердце. Даже если ум не сосредоточен на смысле слов, а только на мысли о рае, и тогда трепещет сердце. Сердце трепещет, как у соловья. Соловей, когда поёт на дереве, и сам весь трепещет, и ветка, на которой он сидит, вся дрожит. «Оставьте меня, – говорит, – ничего мне не нужно, я обезумел!»
– Геронда, у меня есть помысел, что когда я пою не по нотам, то пою сердцем.
– Нотами человек ограничивается. Но сердце нельзя ограничить. Когда работает сердце, вырывается из ограниченного и идёт в беспредельное, и тогда пение услаждается! Тогда, даже если где-то сфальшивишь, всё равно чувствуешь сладость, потому что из сердца идёт сладость.
– Геронда, как этого можно добиться в случае, если певчий поёт не один, но с хором?
– Если протопсалт поёт с сердцем, то остальные заражаются от него, возбуждаются в хорошем смысле.
– Геронда, если протопсалт не поёт с сердцем, то другой певчий, какое бы у него ни было сердце, не может петь сердечно, будет следовать ритму и тону, которые задаёт протопсалт.
– То есть что же, протопсалт и сердце у него забирает? Сердце тут ни при чём. Он может быть последним из всех и петь тише, но если в пение вкладывает сердце, то и будет петь с сердцем, потому что по-другому не может. Поёт, а внутри у него всё поднимается, сердце трепещет, и на глаза наворачиваются слёзы. Понятно? Другой ему не мешает, как бы он ни пел. Так что не будем себя оправдывать. Во всяком случае, я не могу понять, когда женщины не поют от души, сердечно и с умилением, потому что у них от природы есть эта сердечная любовь и нежность.
– Геронда, у меня помысел, что мы поём с чувством, но только внешне.
– Чувство в псалмопении исходит изнутри, из сердца. Когда ум сосредоточен на смысле, это и даёт сердечное чувство – сердце трепещет! Сердце – это музыкант. Сила, сострадание, боль, которые есть у человека внутри, рождают чувство, жизнь, пульс, и это придаёт сладость псалмопению. И вы, если вникните во внутренний смысл, знаете, как будете петь?
– Стать одного с Вами духа, геронда.
– Опьянение, опьянение! Смотри, некоторые музыканты, специально перед тем как играть, сначала немножко выпивают и потом поют с душой, у них движущая сила – алкоголь. А вы будьте движимы Духом, божественным огнём и Святым Духом.
Прп. Паисий Святогорец
О МОЛИТВЕ. ТОМ VI
ШЕСТАЯ ЧАСТЬ. БОГОСЛУЖЕБНАЯ ЖИЗНЬ
ГЛАВА 4. «ПОЙТЕ БОГУ НАШЕМУ, ПОЙТЕ»
...И в небытии бессловесном,
И там, где земная стезя,
И в Царствии даже Небесном
Нам всем друг без друга нельзя.
Вглядимся мы в райские кущи
И землю узнаем свою;
Мы вспомним, что Бог вездесущий,
И, значит, мы жили в раю.
Какой бы не мучил нас веред,
Зовущийся нашей виной,
Кто верит и тот, кто не верит,
Спасается верой одной.
В. Микушевич
...как ленива память... пытаясь вспомнить, я дохожу до изнеможения, — это напоминает рукопашную схватку с самовольным вторым «я», которое пытается отстоять свое право на частную жизнь. И все же все это хранится там, в моем мозгу, вот если бы я только умела это там разыскать. Меня ужасает собственная слепота того времени, я постоянно находилась в субъективной, густой и яркой дымке. Откуда я могу знать, что то, что я «помню», действительно было важным? Я помню лишь то, что отобрала для памяти та Анна, Анна двадцатилетней давности. Я не знаю, что бы отобрала эта Анна, нынешняя.
Дорис Лессинг, "Золотая тетрадь"
Слишком быстро, сразу вокруг нас мир. Он уже во взгляде младенца, который не умеет говорить и думать. Философия о том, вокруг того мира. Мир появляется быстрее, чем в нём вырисовываются вещи.
Мысль "быстрее всего": настолько быстрее всего, что может быть имеет шанс успеть к появлению мира - чего не может и никогда не сможет успеть расчёт, гордящийся тем, как он ловко и успешно оперирует с вещами, которые вот они, гляди и бери, близко, внутри мира, который откуда?
Ах, он просто же есть, чего мудрить! Наша философия вообще под "проблемами мира" понимает известно что, а сам мир для неё не проблема: он просто есть, что вы, с ума сошли, вот же он! И только упрямый Шопенгауэр кричал в ХIХ веке: "Мир, мир, ослы! Мир - проблема философии и больше ничего".
В. Бибихин. Ранний Хайдеггер
В наше время безбожники размножились и перешли в наступление именно потому, что так называемые «религиозные» люди развеяли и растеряли подлинность и силу своего религиозного опыта. Религиозно-богатые обеднели, а религиозно-бедные превратились сначала в безразличных, потом в бого-враждебных и, наконец, в воинствующих безбожников. А в человечестве всегда так было и так будет, что есть религиозно-богатые, т. е. наделенные даром богоиспытания и богови́дения, и религиозно-бедные, не имеющие этого дара и потому скудные и беспомощные. У первых очи духа зрячи и открыты; и на них лежит забота помогать тем, у кого они подслеповаты или закрыты от природы. Ныне же, когда религиозно-зрячие и богатые стали редким исключением, а незрячие ожесточились, смысл переживаемых нами в XX веке событий состоит в том, что на очи полуослепшего человечества возлагается, как слепорожденному в Евангелии (Ин. 9:6), некое «брение», для того чтобы люди промыли глаза своего духа и прозрели.
Иван Ильин
Православную женщину узнаешь по походке. В длинной шерстяной юбке, беленьком платочке, сапоги полурезина, разумеется без каблука. В Пушкинских Горах она заходит в армянский ресторан и, выравнивая шагами доски пола, марширует к стойке:
- Дайте, пожалуйста меню.
За столиком она снимает длинную темно-серую куртку, под курткой поверх нескольких кофт на ней, разумеется, жилетка. Садится за столик, открывает меню и громким шёпотом начинает читать:
-Так, это нет, это тоже нет, и это нет, это нет, это нет, это тоже нет, - перелистнула, - Так, это нет, и это нет, а это да, это нет, нет, нет, и это нет, это посмотрим, - перелистнула, - это нет, это может быть, это нет, это нет, и это нет.
Подзывает официанта:
- Мне, пожалуйста, грибной суп, но без сметаны. Нету? Грибного нету? Как же у вас нету грибного супа? Точно нету? Хорошо, посмотрим. Так, это нет, это нет, это тоже нет. А есть у вас рыбный суп? Нет? - вздыхает, - Ладно, без супа.
Перелистывает.
- Так, это нет, это тоже нет. А вот запеченый судак. Он с чем? С сыром? А вы можете сделать без сыра? А еще с чем! С майонезом? А майонез постный? Натуральный? А постного нет? А можно без майонеза? Да, без сыра и без майонеза. А гарнир какой? С пюре? А оно с молоком? А можно без молока? А с маслом? Конечно, с маслом? Тогда и без масла. Да просто судак с пюре.
Перелистывает.
- И ещё вот этот пирожок. Он с яйцами? Да я вижу, что с повидлом. Тесто с яйцами? Точно? Точно без яиц? Мне кажется, в это тесто все-таки кладут яйца? Хорошо, тогда давайте два. И ещё четыре с собой, в дорогу.
Откладывает меню.
Крестится на спину официанта.
Вздыхает. Еще крестится..
Понимающая женщина за соседним столиком шепчет подруге:
- Среда...
Илья Аронович Забежинский
