Дневник
2017 год был годом открывшихся возможностей для всего мира, то есть для каждого в нем обитающего (для обитающих в других мирах - поздравление будет опубликовано отдельно).
Согласно онтологическому устройству реальности - как всегда в этом подлунном мире - открылись и прекрасные и ужасные возможности. Следующий год будет годом реализации тех возможностей, которые либо вы выберете, либо они с вами случатся. Так дайте же себе труд сознательно их выбрать, то есть их идентифицировать clare et distincte (!), ухватив за чуб благоприятный момент, который греки называли Кайросом. За Кайрос, побеждающий Хроноса!!!
А.М.
«Думай медленно, решай быстро»
Даниэль Канеман
* * *
Вообще, это название книги, в которой нобелевский лауреат по экономике и основоположник бихевиористской экономики Даниэль Канеман рассказывает, насколько по-разному наше "испытывающее я" (чувствующее здесь и сейчас) и наше "помнящее я" (оно помнит, что я чувствовал) воспринимают действительность.
«Психологи выделяют два режима мышления, которые мы назовём Система 1 и Система 2. Система 1 срабатывает автоматически и очень быстро, почти не требуя усилий и не давая ощущения намеренного контроля. Система 2 выделяет внимание, необходимое для сознательных умственных усилий, в том числе для сложных вычислений. Пока мы бодрствуем, работают обе системы: первая — автоматически, а вторая — находится в комфортном режиме минимальных усилий. Когда всё происходит гладко, Система 2 принимает предложения Системы 1 совсем или почти без изменений. Как правило, вы верите своим впечатлениям и действуете согласно своим желаниям, и обычно это вполне приемлемо. Система 2 приходит в действие, когда обнаруживается событие, нарушающее модель окружающего мира в представлении Системы 1. Большую часть времени Система 1 отлично выполняет свои функции, однако ей свойственны свои искажения и систематические ошибки, особенно плохо она разбирается в логике и статистике».
Прайминг изменяет наше поведение. У нас нет даже сознательного доступа к Системе 1.
Послесловие к "Котловану" А. Платонова
Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идет; ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай - тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос - в связи с чем и вводится понятие вечной жизни. То же относится и к Аду.
Бытие в тупике ничем не ограничено, и если можно представить, что даже там оно определяет сознание и порождает свою собственную психологию, то психология эта прежде всего выражается в языке. Вообще следует отметить, что первой жертвой разговоров об Утопии - желаемой или уже обретенной - прежде всего становится грамматика, ибо язык, не поспевая за мыслью, задыхается в сослагательном наклонении и начинает тяготеть к вневременным категориям и конструкциям; вследствие чего даже у простых существительных почва уходит из-под ног, и вокруг них возникает ореол условности.
Таков, на мой взгляд, язык прозы Андрея Платонова, о котором с одинаковым успехом можно сказать, что он заводит русский язык в смысловой тупик или - что точнее - обнаруживает тупиковую философию в самом языке. Если данное высказывание справедливо хотя бы наполовину, этого достаточно, чтобы назвать Платонова выдающимся писателем нашего времени, ибо наличие абсурда в грамматике свидетельствует не о частной трагедии, но о человеческой расе в целом.
В наше время не принято рассматривать писателя вне социального контекста, и Платонов был бы самым подходящим объектом для подобного анализа, если бы то, что он проделывает с языком, не выходило далеко за рамки той утопии (строительство социализма в России), свидетелем и летописцем которой он предстает в "Котловане". "Котлован" - произведение чрезвычайно мрачное, и читатель закрывает книгу в самом подавленном состоянии. Если бы в эту минуту была возможна прямая трансформация психической энергии в физическую, то первое, что следовало бы сделать, закрыв данную книгу, это отменить существующий миропорядок и объявить новое время.
Это, однако, отнюдь не значит, что Платонов был врагом данной утопии, режима, коллективизации и проч. Единственно, что можно сказать всерьез о Платонове в рамках социального контекста, это что он писал на языке данной утопии, на языке своей эпохи; а никакая другая форма бытия не детерминирует сознание так, как это делает язык. Но, в отличие от большинства своих современников - Бабеля, Пильняка, Олеши, Замятина, Булгакова, Зощенко, занимавшихся более или менее стилистическим гурманством, т. е. игравшими с языком каждый в свою игру (что есть, в конце концов, форма эскапизма), - он, Платонов, сам подчинил себя языку эпохи, увидев в нем такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности, занимаясь хитросплетениями сюжета, типографскими изысками и стилистическими кружевами.
Разумеется, если заниматься генеалогией платоновского стиля, то неизбежно придется помянуть житийное "плетение словес", Лескова с его тенденцией к сказу, Достоевского с его захлебывающимися бюрократизмами. Но в случае с Платоновым речь идет не о преемственности или традициях русской литературы, но о зависимости писателя от самой синтетической (точнее: не-аналитической) сущности русского языка, обусловившей - зачастую за счет чисто фонетических аллюзий - возникновение понятий, лишенных какого бы то ни было реального содержания. Если бы Платонов пользовался даже самыми элементарными средствами, то и тогда его "мессэдж" был бы действенным, и ниже я скажу почему. Но главным его орудием была инверсия; он писал на языке совершенно инверсионном; точнее - между понятиями язык и инверсия Платонов поставил знак равенства - версия стала играть все более и более служебную роль. В этом смысле единственным реальным соседом Платонова по языку я бы назвал Николая Заболоцкого периода "Столбцов".
Если за стихи капитана Лебядкина о таракане Достоевского можно считать первым писателем абсурда, то Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в "Котловане" следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом. Я говорю - первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм - отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика. Платонов не был индивидуалистом, ровно наоборот: его сознание детерминировано массовостью и абсолютно имперсональным характером происходящего. Поэтому и сюрреализм его внеличен, фольклорен и, до известной степени, близок к античной (впрочем, любой) мифологии, которую следовало бы назвать классической формой сюрреализма. Не эгоцентричные индивидуумы, которым сам Бог и литературная традиция обеспечивают кризисное сознание, но представители традиционно неодушевленной массы являются у Платонова выразителями философии абсурда, благодаря чему философия эта становится куда более убедительной и совершенно нестерпимой по своему масштабу. В отличие от Кафки, Джойса или, скажем, Беккета, повествующих о вполне естественных трагедиях своих "альтер эго", Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее - о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость.
Мне думается, что поэтому Платонов непереводим и, до известной степени, благо тому языку, на который он переведен быть не может. И все-таки следует приветствовать любую попытку воссоздать этот язык, компрометирующий время, пространство, самую жизнь и смерть - отнюдь не по соображениям "культуры", но потому что, в конце концов, именно на нем мы и говорим.
1973
Мы знаем, что добра нет в мире, ибо мир весь во зле лежит; нет добра и в самом человеке, ибо «всяк человек ложь, нет праведного никого, нет разумеющего, нет творящего благостыню, нет даже ни одного». Поэтому каждый раз, как человек действует от себя или от мира, т. е. сообразно с миром, лежащим во зле, — каждый раз, как человек поступает по-своему или по-мирски, он тем самым отделяет и себя и мир от Бога. Источник же всех действий человека есть воля его. Итак, преграда, отделяющая от сущего добра или Бога, есть воля человека. Но этою же самою волей человек может решиться не действовать от себя и от мира, не поступать по своей и мирской воле. Человек может решить: я не хочу своей воли. Такое самоотречение или обращение человеческой воли есть её высшее торжество. Ибо здесь сам же человек отрекается добровольно, своей волей отказывается от своей воли. Насильно нельзя заставить человека изменить свою волю, можно заставить его отказаться от дурного действия — страхом или принуждением, но не от дурной воли, которая есть движение внутреннее, неподверженное внешней силе <…> Бог не хочет быть внешним фактом, который невольно навязывается нам; Бог есть внутренняя истина, которая нравственно обязывает нас добровольно признать её.
В. Соловьёв. «Духовные основы жизни»
Боюсь, Вы подумаете: бред.
Да, но во-первых: если бред, то от Вашей же книги, не от соседней на столе (автор моего «бреда» — Вы!), а во-вторых: только на вершине восторга человек видит мир правильно, Бог сотворил мир в восторге (NB! человека — в меньшем, оно и видно), и у человека не в восторге не может быть правильного видения вещей.
* * *
Боюсь, Вы скажете: кто тебя поставил судьей, кто дал тебе право — хотя бы возносить меня до неба? Ведь и на это нужно право.
Задумываюсь: — на славословье?
Высказанная похвала — иногда нескромность, даже наглость (похвалить можно только младшего!) — но хвала (всякое дыхание да хвалит Господа)? [16 - Псалтирь 150:6.]
Хвала — долг. Нет. Хвала — дыханье.
* * *
И Вы же должны понять, что я не «хвалю», а — потрясена?!
* * *
Сейчас — ночь со вторника на среду — вспоминала, сколько дней назад я Вас видела, верней: сколько дней я Вас не видела. Считаю: Благовещенье — затмение — суббота 28-го старого марта Ваш приход — сегодня что? 31-ое. — Три дня.
Мое первое чувство было — недели две, по тем верстам и верстам вслед за Вашей мыслью и моей мысли к Вам.
Боюсь, Вы подумаете: нищий.
С. М., я не от нищенства к Вам иду, а от счастья.
Марина Цветаева. Записки из черновых тетрадей
Для меня стихи — дом, «хочу домой» — с чужого праздника, а сейчас хочу домой — в Вашу книгу. В чем же дело? До сих пор я любила только свое и только в определенных (человека — в дневниках, стихах, письмах), т. е. беспредельных, самых непосредственных формах — самых не-формах! — человеческой беззащитности. Голого человека. Нет, ободранного человека (себя). Немудрено, что многое сходило. Всё сходило.
* * *
Любимые книги, задумываюсь, те любимые без сверху: от которых в гробу не будет спаться: M-me de Staël — Коринна, письма М-elle de Lespinasse - Жюли де Леспинас (1732 — 1776) — хозяйка парижского салона, где собирались энциклопедисты, подруга д’Аламбера.], записи Эккермана о Гёте… Перечисляю: ни одного литературного произведения, всё письма, мемуары, дневники, не литература, а живое мясо (души!). Человек без кожи — вот я. (Уже само слово я…) Под этим знаком — многое сходило.
Марина Цветаева. Записки из черновых тетрадей
(Лето 1932 г. Меня не обманули только Б. П. и P. M. Рильке. Меня (упорство моего неверия в видимость как в таковую) подтвердили только Б. П. и P. M. Р., которые оба мне были несуждены. И все поэты (которых не знала). И слово Гёте: Alles Vergängliche ist nur ein Gleichniss [162 - «Всё преходящее есть только подобие» (нем.) — слова мистического хора из финала II части «Фауста» Гете.] которое я знала, которое я явила — отродясь. (Впервые услышала его 17 л. в Мусагете [163 - Московское символическое издательство; при нем существовал кружок, так называемый «молодой Мусагет».], от одного из местных гётеянцев, таких же безнадежных как пушкинианцы, как все анцы — если только не армяне.)
Меня не обманули только все деревья, все повороты старых (исхоженных) улиц, все старые стены с молодым плющом, все — все — все.
Меня обманули только — люди, которых я пыталась, все люди (мно — ого!) которых я пыталась любить, т. е. иносказать — в другой мир, откуда — мне казалось — они, как я, родом, все — родом (вспять-сказать!) и оказавшиеся как раз тем, чему я не верила, т. е. делец — делами, поэт — стихами, любовник — губами (если не руками!), восьмиклассница — бантом. Т. е. каждая вещь своим атрибутом. Только.)
Марина Цветаева. Записки из черновых тетрадей
Те, кто видит в произведениях "примеры" теорий - не теоретики, а имитаторы. Теоретик по-гречески - паломник - созерцатель - прозреватель в видимом - истинного.
А "теоретики", которые видят в теории цель, все равно, что"христиане", которые видят цель в посте.
Увы, это какая-то болезнь эпохи - забывать о целях и принимать за цели - средства.
Татьяна Касаткина
Мне как-то пришёл на ум один образ. Представьте себе пчелу, прилетевшую на запах мёда и севшую на него. Но, сев, она сразу стала в этом меду вязнуть и тонуть. И чем больше она прилагает усилий вырваться на свободу, тем сильнее увязает. Такова и наша жизнь и наша «борьба».
Но и человек, когда увидит трепыхающуюся пчёлку, может и пожалеть её, взять и вытащить.
Так и мы. Тонем во грехах, и чем больше прилагаем своих человеческих усилий, чтобы избавиться от них, тем вернее вязнем. Но Господь, как абсолютно свободная Личность, видя наше произволение, глядишь, и пожалеет нас и спасёт.
Так что главная наша задача - ТРЕПЫХАТЬСЯ.
И понимать, что все эти наши движения никакого спасения сами по себе не приносят.
Господу важно наше произволение. Ведь если мы ЕГО любим и идем к НЕМУ и падаем на пути, то куда мы падаем? Мы ЕМУ в ножки падаем.
Не тот потому и спасается, кто не падает. А тот, кто встаёт и падает и снова встаёт, и снова падает. Но и снова встаёт.
И Господь, видящий всё и сказавший - СЫНЕ, ДАЖДЬ МИ СЕРДЦЕ, видит наше произволение и мы имеем уверение от Него Самого, что Он не оставит и поможет.
Не потому что должен. Бог АБСОЛЮТНО свободная личность. И помогает нам, потому что Сам этого желает. Из Любви, которая Он и есть. Из той Любви, которая в сердце грядущего к Нему, которую Он и вселил в нас. «Твоя от Твоих...»
Потому и так важна борьба за это произволение. К чему сердце человеческое склониться? ЧТО человек готов оставить ради Господа своего? Готов ли он конфетку не съесть - ради Господа? Вот мерило его любви и произволения - конфета. Готов ли помысел не принять? Вот мерило его любви - помысел. И говорит тогда человек - пусть я умру, но не приму помысел. Пусть я проживу день и час этот, как Ты хочешь, и умру, но не приму помысел.
Ревность и произволение.
А их так легко потерять при неправильной духовной жизни и при неправильном духовном руководстве - и в миру и в монастыре. Пыл прошёл, свеча потухла, а второй свечи зажечь не успели. И хорошо, когда человек понимает, что это болезнь, что это плохо, а не начинает говорить, что время такое, все так живут и "неча выделываться"... Живи как все и не высовывайся. "Не обещайся Богу"...
Охохонюшки
При том, конечно, что, как показывает практика, правильно устроенная обитель и правильное духовное руководство как раз и призваны обеспечить "сублимацию" этой ревности в нужном направлении и её безопасное проявление. Но это - о другом, да и подразумевает, что она есть...
Сколь бы ни были мы близки к кому-то, между нами всегда остается последняя непреодолимая пропасть; каждый из нас в одиночестве приходит в мир и в одиночестве должен его покидать"
Ирвин Ялом. Экзистенциальная психотерапия
Между губами в поцелуе
Стекло одиночества
Роже Жильбер-Леконт (Пер. Михаила Яснова)
…Без содроганий
Предстану Вечному Суду,
Где страшно нищим и пророкам,
Куда в смятении высоком
По краю пропасти бреду…
Лампада сердца догорает,
Слабеют нити бренных пут…
.........................
Поэты долго не живут –
Поэты долго умирают.
Дмитрий Киршин
* * *
«Талант – от Бога…» –
треплет ветер
Лукавящий обрывок фразы.
Богатству слова в целом свете
Предпочитают славы стразы.
Открою истинное знанье,
Поставив крест на вдохновенье:
«Талант – от Бога наказанье,
Бездарность же – благословенье».
Дмитрий Киршин
Вместе с словесностью древнерусской («Слово о Законе и благодати» - С.К.) возникает и философия. Главное отличие русской религиозной философии в том, что она совпадает с поэзией. Не только в своих высших проявлениях, но и в своих истоках. Именно поэтому западная догматическая философия (академическая) отказывает нам в том, что у нас есть философия. С этим я сталкивался в Германии - надеюсь кого-то я сумел переубедить. Но этот узкий либерально-догматический подход остаётся всё таким же.
Владимир Микушевич
Аристотель различал поэзию, возвещающую то, что могло бы быть, и историю, повествующую о том, что было, так что история - всего лишь литературный жанр, предполагающий: было то, о чём говорит история, ибо невозможно установить, что было, что не было, и поэтому поэзия достовернее истории.
Владимир Микушевич. «Креациология, или наука творчества»
