Дневник
Родные мои! Молитесь! Как птица без крыльев – так человек без молитвы жить не может. Да, Господи, утром-то встал: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа!» Разок хоть перекреститься правильно, чем сто раз махать руками.
Обед пришел. Помолиться бы и «Отче наш» прочитать – да и забыли. Дак опять: «Господи, благослови!»
Вечер пришел. Радикулит какой-то, да у кого давление бывает, а у кого и нет. Дак хоть подойди к постели, да с мыслями-то сообрази: «Слава Тебе, Господи! День прошел — благодарю Тебя, Господи».
Вот эти маленькие три-то молитвы, а их желательно каждый день повторять. Это очень желательно, а кто кроме того – так и похвально.
Архимандрит Павел (Груздев)
Лис замолчал и долго смотрел на Маленького принца. Потом сказал:
‒ Пожалуйста... приручи меня!
‒ Я бы рад, ‒ ответил Маленький принц, ‒ но у меня так мало времени. Мне еще надо найти друзей и узнать разные вещи.
‒ Узнать можно только те вещи, которые приручишь, ‒ сказал Лис. ‒ У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!
‒ А что для этого надо делать? ‒ спросил Маленький принц.
‒ Надо запастись терпеньем, ‒ ответил Лис. ‒ Сперва сядь вон там, поодаль, на траву ‒ вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе...
Назавтра Маленький принц вновь пришел на то же место.
‒ Лучше приходи всегда в один и тот же час, ‒ попросил Лис. ‒ Вот, например, если ты будешь приходить в четыре часа, я уже с трех часов почувствую себя счастливым. И чем ближе к назначенному часу, тем счастливее. В четыре часа я уже начну волноваться и тревожиться. Я узнаю цену счастью! А если ты приходишь всякий раз в другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце... Нужно соблюдать обряды.
‒ А что такое обряды? ‒ спросил Маленький принц.
‒ Это тоже нечто давно забытое, ‒ объяснил Лис. ‒ Нечто такое, отчего один какой-то день становится не похож на все другие дни, один час ‒ на все другие часы. Вот, например, у моих охотников есть такой обряд: по четвергам они танцуют с деревенскими девушками. И какой же это чудесный день ‒ четверг! Я отправляюсь на прогулку и дохожу до самого виноградника. А если бы охотники танцевали когда придется, все дни были бы одинаковы, и я никогда не знал бы отдыха.
Так Маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья.
‒ Я буду плакать о тебе, ‒ вздохнул Лис.
‒ Ты сам виноват, ‒ сказал Маленький принц. ‒ Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно; ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил...
‒ Да, конечно, ‒ сказал Лис.
‒ Но ты будешь плакать!
‒ Да, конечно.
‒ Значит, тебе от этого плохо.
‒ Нет, ‒ возразил Лис, ‒ мне хорошо.
Из повести «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери.
Перевод Норы Галь
Большие романы Достоевского принято сопоставлять с некоторыми „вечными книгами” - Библией, Божественной комедией, Фаустом (общее место: какие книги вы бы взяли с собой, если бы вам пришлось поселиться на необитаемом острове?, и т.д.), книгами „универсальными”, вмещающими в себе „все”, все „мировые вопросы”. Известно, однако, что замыслом Достоевского было написать такой роман, который бы вполне соответствовал этим „универсальным” книгам, роман, герой которого „Князь”, „великий грешник”, должен был явиться русским Фаустом, воплотить в себе одном все то, что Достоевский воплотил в целой веренице своих героев, быть одновременно и Ставрогиным, и Мышкиным, и тремя братьями Карамазовыми1; он должен был совершить гнуснейшие преступления, вплоть до изнасилования малолетней (чего не сделал Ставрогин последней редакции), опуститься на самое дно Преисподней, чтобы затем вознестись до „самого верхнего неба”, одним словом, проделать приблизительно то, что проделывает Фауст, что, согласно Библии, проделывает коллективно весь человеческий род, увидеть все то, что увидел Данте; - и что этой книги Достоевский так и не написал.
Почему? Прежде всего надо отбросить легенду (пущенную самим же Достоевским) о разладе между Достоевским-художником и Достоевским - литератором-профессионалом, бившимся в лапах издателей и редакторов. Против этой легенды говорит высочайшее художественное совершенство отдельных романов Достоевского. Приблизиться к разрешению вопроса можно только отказавшись от приемов, излюбленных сторонниками так называемой „творческой истории”, и исходя из окончательного канонического текста.
Это отчасти сделано М. М. Бахтиным в его книге Проблемы творчества Достоевского (Л., изд. „Прибой”, 1929). М. М. Бахтин показал, что Достоевский видел своих героев „вне времени”. Каждый герой „дан” с самого начала, он не „становится”, не эволюционирует. Убеждением Достоевского было: нет мысли вообще, „чистой” мысли. А значит, и обратно: каждому характеру соответствует одна, его собственная идея. Идея может диалектически распадаться в сознании ее носителя - и тогда получается тот „полифонический монолог”, который так мастерски проанализирован Бахтиным.
Достоевский целый ряд своих романов кончает замечанием, что все написанное только „предисловие”, и обещанием раскрыть далее всю жизнь „героя”. И ни одно из этих обещаний им выполнено не было. После анализа Бахтина понятно почему.
Итак - разлад между художником-теоретиком и художником-исполнителем? Творческая трагедия? И, в конечном итоге, - неуспех, крушение замысла, вследствие несоответствия между заданием и творческими возможностями художника, его концепцией и видением мира?
Замечу прежде всего, что если речь идет о русском Фаусте, то надо признать, что Достоевский оказался в положении ничуть не более невыгодном, чем автор Фауста немецкого. Ведь и подлинный Фауст как художественное целое никогда написан не был. Фауста можно читать по кускам, по частям, эпизодам - и очень трудно, и просто скучно, читать целиком. Потому что Фауста в Фаусте нет. Есть Фауст № 1, Фауст № 2, 3, 4 и т.д., и все эти частичные Фаусты не интегрируются в одного, общего, не вырастают с художественной необходимостью один из другого. В Фаусте гениален философский, отвлеченный замысел. Художественной же идеи - нет. Ее и быть не могло. Конкретный всечеловек, бесконечная индивидуальность в условиях времени и пространства - это квадратный треугольник, теплый лед, бессмыслица. Для проверки внутренней лживости художественного задания Фауста важно обратить внимание на то, как легко тип „всечеловека”, а вместе с тем и духовных содержаний его поддается пародии. В Bouvard et Pécuchet2пародированы, окарикатурены не только „всечеловеки”, но и все то, чем двое жалких конторщиков, ставших „всечеловеками”, увлекаются, вся мировая культура. Так и в La Tentation de saint Antoine3 окарикатурен homo religiosus „вообще”, а вместе с ним и все религии, через которые он проходит. Отзывчивость на „все” - дурной признак, признак внутренней пустоты. Поэтому и „все”, поглощаемое „всечеловеком”, обращается в ничто.
От соблазна окарикатурить „всечеловека” не удержался и Достоевский. Гениальность Достоевского сказалась в том, как он подошел к этой задаче. Во-первых, в том, что пародированным оказался только он, сам „всечеловек”, а не его идеи. Наряду с ним выведены и все воплощения его, „всечеловека”, различных его ипостасей, его отдельных „возможностей”, олицетворены все его идеи - и как они, порознь, то адски отвратительны, то величавы, трогательны! Но сам он, вместивший их всех в себе, неспособен отдаться ни одной из них, и именно потому, что чисто рассудочно охватывает их все и каждую. Этим обусловлена вторая оригинальная особенность пародии Достоевского: окарикатуренный им „всечеловек” все же не смешон и не жалок. Самое его бессилие внушительно и величественно. В его поистине демонической меоничности, „не-бытийности”, в полноте его неспособности что бы то ни было усвоить себе, в абсолютной замкнутости его „я”, в его доведенной в своей исключительности до полнейшего отрицания Самости, заключается его трагизм. В отношении художественной изобретательности нет, кажется, в мировой литературе ничего, равного по гениальности приему, с каким рассказано о смерти Ставрогина: „Право, не знаю, о ком бы еще упомянуть, чтобы не забыть кого. Маврикий Николаевич куда-то совсем уехал. Старуха Дроздова впала в детство ... Впрочем, остается рассказать еще одну очень мрачную историю. Ограничусь лишь фактами”4. Смерть Ставрогина словно выпадает из романа, полного напряженной борьбы идей и страстей - вернее, идей-страстей, идей-сил („чистых” идей нет у Достоевского), - и включается в окаймляющую, отчасти прослаивающую роман, безличную, и своей безличностью подчеркивающую его индивидуальность как системы противоборствующих сил, своей мертвенностью оттеняющую его жизненность, „хронику”. Эта переключка Ставрогина, в самый торжественный „момент” всякой человеческой жизни, из „романа” в „хронику”, это отнятие у него его собственного имени с заменой последнего „пометкой о гражданском состоянии”, да еще и не настоящей, „беспочвенной” („гражданин кантона Ури”), с предельной символической выразительностью говорят о сущности смерти Ставрогина, смерти величины, подлинным образом и не жившей, смерти, в которой лишь до конца выявляется ее меоничность. Даже Свидригайлов5умер „лучше”, полнее, человечнее: у него в перспективе хоть ад, предвозвещенный ему его отвратительным сном перед самоубийством. Но Ставрогин, лишенный животности, лишен и этого. Ему суждено „чистое” небытие.
Ставрогина не приемлет и ад. Всякому человеку надо „куда-нибудь пойти”, обрести какое-то свое „место”. Но у „всечеловека” нет никакого своего места, ни „здесь”, ни „там”. Его „место” - утопия. „Всечеловек” оказывается не-человеком, потенцированная до предельной степени индивидуальность - без-личностью.
Так Достоевский дает не только философский, но и художественный ответ на фаустовскую концепцию Личности и Культуры.
Гораздо правильнее сопоставление творений Достоевского с Божественной комедией. Приведу еще одно, поразительно меткое, наблюдение Бахтина: „герой” Достоевского тем сближается с „героем” авантюрного романа, которого мотивы и приемы Достоевский разрабатывал, что, поскольку он не „становится”, не эволюционирует, с ним ничто не совершается, но все случается. Он „попадает в истории”, в „авантюры”, между ним и средой нет необходимой соотносительности, нет функциональной взаимозависимости. Возникает вопрос: в таком случае да „герой” ли это? Не находится ли настоящий герой каждого из романов Достоевского где-то вне романа?
Известна склонность Достоевского вести рассказ от лица какого-то „среднего”, „нейтрального” „я”, бесстрастного зрителя совершающейся трагедии. Выяснена и техническая, так сказать, функция этого „я”. Оно несет „службу связи”, „летает” из одного дома в другой и помогает укладывать в рамках нескольких дней или даже часов целую кучу „авантюр”. Но в истинно художественном произведении все должно быть не только технически обусловлено, но и эстетически оправдано. „Я” Подростка и Униженных и оскорбленных6 эстетически оправданы уже тем, что они воплощены, что они участвуют в действии, осуществляя тем свою индивидуальность. Но как оправдать другие „я” у Достоевского, безличные „я” летописцев „нашего города”?
Вот здесь-то и напрашивается параллель с Божественной комедией. В [Божественной] комедии таким „я” является сам автор. Но это только фикция. Настоящий Данте, потомок Каччагвиды7, флорентийский гражданин, выступает в [Божественной] комедии лишь изредка. Гораздо чаще от его имени говорит кто-то другой, лицо без лица, Everyman английской мистерии, нейтральное „я” Достоевского. Фиктивный Данте [Божественной] комедии это - путеводитель по загробным селениям, медиум, через которого воспринимаем мы то, что происходит. „Настоящий” герой [Божественной] комедии, как и настоящий герой каждого романа Достоевского, - сам читатель. Романы Достоевского называются мистериями. Связь Божественной комедиис мистериями Средневековья известна. Сущность же мистерии заключается в том, что зритель приобщается к воплощенным в ней тайнам. В этом отношении мистерию можно сопоставить с авантюрным романом. В мистерии образы, носители известных „страстей”, „добродетелей”, воплощения известных „истин”, не индивидуализированы. Герой авантюрного романа тоже, так сказать, обобщенный тип: это „хороший” или „дурной” человек, но без индивидуальных черт. Тем легче мы можем подставить себя на его место.
Безличный летописец Достоевского выполняет аналогичную функцию. „Нейтрализуя” события, развертывающиеся в романе, показывая их с „общей” точки зрения, он дает нам возможность подойти к ним вплотную.
Иное дело - „герой” Достоевского. Его близость к герою авантюрного романа имеет особый смысл. Поскольку он не „становится”, т. е. не живет подлинной жизнью, его индивидуальность сама по себе в том, что есть в ней общечеловеческого (в смысле общежитейского), нас ничуть не затрагивает - и как раз в этом его отличие от „становящихся” героев Толстого. С ними вместе я живу. „Героев” Достоевского я созерцаю.Поскольку они сами, при всей исключительной яркости и законченности их художественного воплощения, не живут, ибо не „становятся” во времени, я могу приобщиться к ним только посредством живущего „за них” медиума, обобщенного „я” летописца. Мое, при содействии медиума происходящее вторжение в роман Достоевского сообщает ему иллюзию жизни, развертывания ее „куска” во времени. Но от одного „героя” Достоевского к другому я перехожу, как Данте переходил от Франчески к Уголино или Фаринате, от Иуды и Брута к Фоме Аквинскому и Бонавентуре8. Я слышу одновременно все „голоса”, воспринимаю все идеи, каждую в ее конкретном воплощении, с ее собственным „голосом”.
Сколько бы я ни перечитывал Анну Каренину9, мне каждый раз не верится, что героиня покончит с собой, и каждый раз одинаково жалко ее10. Но никакого участия судьба Раскольникова, Настасьи Филипповны, Шатова11 во мне не вызывает, ибо у них нет судьбы. Я их воспринимаю так же остро, с такой же отчетливостью, как и Анну Каренину, Наташу, Пьера12, но - по-иному. Это необходимые, непререкаемые формы их „идей”. Функция „героя” Достоевского та же, что функция не „героев”, но образов Божественной комедии, что и евангельской притчи. Кто хоть раз прочел Достоевского, для того, с той поры и навсегда, Гордыня - это Ставрогин, Похоть - это Ф. П. Карамазов, Интеллектуализм - это Иван Карамазов.
Художник нередко не отдает себе отчета в своем создании. То, что - в силу необходимости - лишь по частям выходит из его творческой индивидуальности, тем самым не может всецело удовлетворить его. Его творческому взору всегда преподносится нечто большее, целиком его самого исчерпывающее. Возможно, что Достоевский сам считал своей неудачей, что он не написал Жития великого грешника. И все же задаваться вопросом о том, почему он не написал его, в конце концов просто бессмысленно. Ибо это все равно что спрашивать о том, почему в мироздании не осуществился Хаос. Житие великого грешника было творческим лоном, из которого вышли все романы Достоевского, все вместе это житие в воспринимающем сознании читателя образующие. Подобно тому как средневековые мистерии слагались в циклы, так и романы Достоевского составляют цикл. Единство вносится здесь читателем, переживающим проблематику Достоевского. В нем его идея в смене ее отдельных воплощений-„героев”, соответствующих диалектическим моментам ее развития, „становится”. Таким образом, и не написав невозможного, немыслимого Жития великого грешника, Достоевский явился в большей степени, чем кто бы то ни было, автором одной книги. Книги, составляющие одну книгу, τά βιβλία, которые мы, в силу счастливого филологического недоразумения, называем Библией, вот с чем, в конечном итоге, правильнее всего сопоставить литературное наследие Достоевского.
---
* Статията е писана по покана на руския професор-емигрант Алфред Бем, редактор на знаменитите три сборника О Достоевском(Прага, 1929, 1933, 1936), във втория от които е отпечатана. Бицили рецензира първия и третия сборник в българския и руския емигрантски печат, като подчертава, че те ще заемат едно от главните места в научното познание на руския класик. Самият професор пише на А. Бем през 1930 г., че започва да „възприема” Достоевски по „друг начин” под влиянието на сборника от 1929 г. и на книгата на М. Бахтин Проблемы творчества Достоевского (1929), която също рецензира. От писмата на Бицили до Бем става ясно, че той е канен да участва и в следващите сборници, но изразявя определени съмнения относно тяхната стратегия, което го кара да отклони направените предложения. Към творчеството на Достоевски авторът ще се върне след години в студията К вопросу о внутренней форме романа Достоевского (1946).
Бицили в характерното за него търсене на паралели сравнява късните творби на Достоевски с Божествена комедия на Данте, открива сходствата със средновековната мистерия, говори за фикционалното битие на „всечовека” и неговите хипостази и разглежда медиаторската роля на повествователя-„летописец”, „приобщаващ” читателя към героите и романа. [обратно]
Примечания
1. Бицили изброява „главните герои” от романите Бесы (1871-1872), Идиот (1868) и Братья Карамазовы (1879-1880) на Ф. Достоевски.
2. Bouvard et Pécuchet (1881) - незавършен роман на Г. Флобер.
3. La Tentation de saint Antoine (1874) - драма на Г. Флобер.
4. Бицили цитира Глава восьмая. Заключение от романа Бесове. Всички цитати от творчеството на Ф. Достоевски са сверени по изданието: Достоевский, Ф. М. Полное собрание сочинений: В тридцати томах. Л., 1972-1990.
5. Герой от романа Преступление и наказание (1866) на Ф. Достоевски.
6. Подросток (1875) и Униженные и оскорбленные (1861) - романи на Ф. Достоевски.
7. Качагвида - прапрадядо на Данте Алигиери (1265-1321), живял през ХІІ век.
8. Герои от Божествена комедия. По-подробно за тях вж. коментарите към: Песен V (за Франческа де Римини), Песен Х (за Фарината), Песен ХХХІІІ (за Уголино) от Ад и Песен Х (за св. Тома Аквински) и Песен ХІІ (за св. Бонавентура) от Рай в: Божествена комедия. Превели от италиански Иван Иванов и Любен Любенов. С., 1975.
9. Анна Каренина (1873-1877) - роман на Л. Толстой.
10. За този абзац от статията вж. писмото на П. Бицили до Алфред Бем от 16 юли 1934 г. в: Петр Бицилли - Письма к А. Л. Бему. Публикация, подготовка текста, примечания М. Бубениковой (Прага) и Г. Петковой (София). // Новый Журнал (Нью-Йорк), 2002, № 228, с. 122-150.
11. Герои от романите Преступление и наказание, Идиот и Бесы на Ф. Достоевски.
12. Герои от романа Война и мир (1863-1869) на Л. Толстой.
Пётр Бицилли
Удивительно устроено русское сердце; столь велика в нем жажда встречи с родной душой, столь неистребима вера в возможность такой встречи, что готова она распахнуться бескорыстно перед каждым, довериться любому, веруя свято, что каждый и всякий сам способен на столь же беззаветную открытость. Готовое вместить в себя все души мира как родные, понять их, братски сострадать ближнему и дальнему – до всего-то есть ему дело, всему-то и каждому найдется в нем место. И как бы ни велики или безбрежны казались обида его или оскорбление, всегда останется в нем место и для прощения, словно есть в нем такой тайный, не доступный никакому оскорблению уголок и теплится в нем свет неугасимый.
Родина свята для русского сердца, потому что родина для него – высшая и последняя правда. И потому все можно отнять у него, все осмеять – стерпит. Но родину отнять у русского сердца, унизить, оскорбить ее так, чтобы оно застыдилось, отреклось от нее, – невозможно: нет такой силы ни на земле, ни под землей, нигде во всем белом свете. И пытаться не стоит – взбунтуется, и в этом, может быть, единственном потрясении своем не простит. Долго не простит.
И нередко не хочет даже понять оно, как же это можно еще что любить, кроме России, тосковать по чему-нибудь такой смертельной неизбывной тоской, как по родной земле. И если немец, швейцарец или тот же француз, то ли англичанин будет уверять, что он так же любит свою страну и она дорога ему, как и русскому его Россия, что по его земле можно так же страстно тосковать, как по русской, – обидится даже трогательно-простодушной обидой: нельзя-де любить родину больше, чем любит ее русское сердце. Но если тот же англичанин или швейцарец скажет, что можно жить, вовсе не любя родину, – тут же заслужит навечное презрение к себе от русского человека. Но ежели русский скажет вам, что он не любит свою Родину, – не верьте ему: он не русский.
Удивительная страна – немец или датчанин, прожив в ней лет десять-двадцатъ, становится нередко таким русским, что, уехав, случись, в свою Германию или Данию, всю жизнь будет тосковать по оставленной стране. Необъяснимая страна: в России не затоскуешь по Англии – разве что англоман какой, да и то пока в Лондоне не бывал, – а вот по России можно затосковать, затомиться даже и в самой России… Словно вдруг почудится сердцу, что та Россия, которая есть вокруг него, – еще не вся здесь, и не во всем, и не в лучшем, а та, настоящая, во всей правде, еще впереди и всегда впереди… Ибо и тот не русский, кто не желает родимой лучшей доли. Потому-то и нет того предела, где успокоилось, остановилось бы русское сердце; потому-то и всегда оно в пути, на большой дороге к правде…
И повеяло вдруг вновь старым, полузабытым, воскресавшим вновь в душе, как тогда, три года назад, от письма Аполлона Майкова… Письмо долго не шло из головы. Майков писал, что многое изменилось, пережилось сердцем, что он уже не тот, что прежде, и Россия не та, что общество как бы проснулось от спячки, что теперь растет энтузиазм, развивается общественное патриотическое сознание… Все это прекрасно, но что же в этом нового и небывалого? Разве же и прежде не было в обществе энергии, пусть скрытой, не всегда проявляемой, но разве и тогда спало оно только? Или Аполлон Николаевич недоговорил чего-то, или сам только открыл для себя то, что всегда, давно было убеждением и верой Достоевского. Нет, письма ненадежный посредник. Тут нужен сам человек, нужно говорить, чтоб душа читалась на лице, чтобы сердце сказывалось в звуках речи. Одно слово, сказанное с убеждением, с полной искренностью, без колебаний, лицом к лицу, гораздо более значит, нежели десятки писем…
Многое изменилось… И в нем самом многое изменилось, да и как не измениться в десять-то каторжных лет: не измениться – значит и вовсе умереть, но ведь как люди-то сердцем, душой не изменились мы. «Я за себя отвечаю, – писал он Майкову. – Вы говорите, что много пережили, много передумали и много выжили нового. Это и не могло быть иначе… Я тоже думал и переживал, и были такие обстоятельства, такие влияния, что приходилось переживать, передумывать и пережевывать слишком много, даже не под силу. Зная меня очень хорошо, вы, верно, отдадите мне справедливость, что я всегда следовал тому, что мне казалось лучше и прямее, и не кривил сердцем и то, чему я предавался, предавался горячо. Не думайте, что я этими словами делаю какие-нибудь намеки на то, что я попал сюда. Я говорю теперь о последовавшем за тем, о прежнем же говорить не у места, да и было-то оно не более, как случай. Идеи меняются, сердце остается одно. Читал письмо Ваше и не понял главного. Я говорю о патриотизме, об русской идее, об чувстве долга, чести национальной, обо всем, о чем вы с таким восторгом говорите. Но, друг мой! Неужели вы были когда-нибудь иначе? Я всегда разделял именно эти же самые чувства и убеждения. Россия, долг, честь? – да! Я всегда был истинно русский – говорю Вам откровенно. Что же нового в том движении, обнаружившемся вокруг Вас, о котором Вы пишете как о каком-то новом направлении? Признаюсь Вам, я Вас не понял…
Да! разделяю с Вами идею, что Европу и назначение ее окончит Россия. Для меня это давно было ясно.
…В чем же Вы видите новость? Уверяю Вас, что я, например, до такой степени родня всему русскому, что даже каторжные не испугали меня, – это был русский народ, мои братья по несчастью, и я имел счастье отыскать не раз даже в душе разбойника великодушие, потому, собственно, что мог понять его…
Несчастие мое мне дало многое узнать практически, но я узнал практически и то, что я всегда был русским по сердцу. Можно ошибиться в идее, но нельзя ошибиться сердцем и ошибкой стать бессовестным, то есть против своего убеждения…»
Да, ему многое было непонятно в восторгах Майкова. Десять лет вне жизни русского общества все-таки давали о себе знать. Крымская война, жажда общественного обновления воспринимались пока еще Достоевским не как нечто новое, но как выражение его прежних убеждений, правота которых подтверждалась теперь общественным сознанием. Да, он всегда был патриотом России и потому всегда желал ей лучшего. Он всегда действовал по убеждению сердца и тогда, когда верил, что спасение России в идее фаланстера Фурье, и когда, во многом благодаря Белинскому, отказался от таких утопических иллюзий, но готов был пойти на площадь с революционным знаменем в руках, если нет другой возможности освободить народ из-под крепостного ярма.
Да, теперь бы он не пошел на площадь, и не потому, что струсил бы еще раз отправиться в Сибирь или даже на плаху, не оттого, что сломился его дух или переродился он в обывателя. Нет. Но десятилетний опыт показал ему – одним махом людей и мир не переделать. Россия ждет от лучших сынов своих не спешного подвига самопожертвования, но более трудного – терпеливой работы духа и мысли. Подвижничества – от каждого патриота на том поприще, которое он избрал себе. Бог дал ему – он свято поверил в это – дар писателя, дар слова: вот его поприще, вот его дело, вот его истинный путь подвижничества. И если это так, если и это не утопия, если сердце его не ошиблось в выборе пути – он найдет это слово, и это будет уже не только его, но слово народа, слово всей России…
Селезнев Юрий. Житие великого грешника. Достоевский
Современных людей сатана полностью увлек земными, материальными интересами, а там, где слишком много забот, — много препятствий для духовной жизни. Погрязнув в материальных проблемах, человек уходит в сторону от той дороги, которая ведет в райские селения. Сначала хочется одного, потом другого, и еще чего-нибудь, и еще... Если попадешь в колесики этого механизма — ты пропал. Ведь как небесное бесконечно, так и земному нет конца. Нам не приносит пользы выполнение большого количества работы, с многочисленными хлопотами, утомлением и в особенности с поспешностью. Это лишает человека трезвости и делает черствым его сердце. Он перестает не только молиться, но и думать, и уже не может вести себя рассудительно, а совершает промах за промахом. Поэтому внимайте себе, не расточайте свое время попусту, без духовной пользы, а то дело дойдет до того, что душа ваша ожесточится, и вы будете не в силах исполнить свой духовный долг.
Преподобный Паисий Святогорец
От ходьбы и увлекающей свежести воздуха Луя оставили всякие сомнения мысли и вожделения; его растрачивала дорога и освобождала от излишней вредной жизни. Еще в юности он своими силами додумался -отчего летит камень: потому что он от радости движения делается легче воздуха. Не зная букв и книг, Луй убедился, что коммунизм должен быть непрерывным движением людей в даль земли. Он сколько раз говорил Чепурному, чтобы тот объявил коммунизм странствием и снял Чевенгур с вечной оседлости.
* * *
- Он что - твой отгадчик, что ль?
- Да нет - так он: своей узкой мыслью мои великие чувства ослабляет. Но парень словесный, без него я бы жил в немых мучениях...
Чевенгур
Господь сталкивает нас с людьми не напрасно. Мы вот все относимся к людям, встречающимся с нами в жизни, равнодушно, без внимания, а между тем Господь приводит к тебе человека, чтобы ты дал ему, чего у него нет. Помог бы ему не только материально, но и духовно: научил любви, смирению, кротости...
Схимонах Симеон Афонский
Ролик о продолжении традиции отношения к природе, возникшей в Европе в эпоху Просвещения. Идея философов французского Просвещения - есть две природы - человеческая разумная природа и вся остальная неразумная. Вся "остальная природа" - это инструмент для манипуляций с ней Разума. Она должна быть оразумленена, подвергнуться воздействию на нее разумности. Кульминации эта философия достигает в гегелевской теории самосознающего себя Абсолютного Духа , двигателя исторического прогресса.
Эстетические экспликации этой философии - тип "французского парка", когда садовник, ландшафтный архитектор насилует природу, придавая ей неестественные геометрические формы. Оттуда же идея клумбы с выверенным рисунком рассадки цветов, стриженные ровные газоны и т.д. Альтернативой является тип английского парка.
Андрей Макаров. ФБ
20 лучших цитат от финской писательницы Туве Янссон, автора книг про муми-троллей.
1. Начался новый день и может случиться всё, если ты ничего не имеешь против этого.
2. Тот, кто ест блины с вареньем, не может быть так уж жутко опасен.
3. По правде сказать, я никогда не верил компасам. Тем, кто чувствуют правильный путь, они только мешают.
4. Должно быть очень одиноко тому, кого все боятся.
5. Не стоит волноваться. В мире нет ничего страшнее нас самих.
6. Каждый у кого есть хвост, знает, как дорожить этим редчайшим украшением.
7. Я ужасно сердита. А в таких случаях единственное, что помогает — уборка.
8. Никогда не крась вещи только потому, что у тебя осталась краска.
9. В обыденной жизни от гениев – одни неприятности.
10. Как жаль, что всё самое интересное кончается тогда, когда его перестаёшь бояться и когда тебе, наоборот, уже становится весело.
11. Когда у тебя возникает желание что-то сделать, нужно немедленно принимать решение и не ждать, пока это настроение пройдет.
12. Смотреть на вещи — одно, а держать их в руках, знать, что они твои собственные, — совсем другое. .
13. Я не лев. Я хочу маленьких приключений. Чтобы как раз по росту.
14. «А ты случайно не того…стихи не пишешь?»
15. Никогда не станешь по-настоящему свободным, если будешь чрезмерно кем-нибудь восхищаться.
16. А жизнь вообще неспокойная штука.
17. Ну вот. Теперь все пропало. Наконец-то.
18. Если бы мы только поняли, как это случилось, то это показалось бы нам вполне естественным.
19. Просто это очень опасно — говорить кому-то о своих самых сокровенных мечтах.
20. Если не болтать зря, к тебе проникнутся уважением.
- Который час? Подскажи, пожалуйста.
- Не подскажу. Вчера подсказал, а сегодня ситуация изменилась, и я считаю этот вопрос бестактным. Да, возможно, завтра ситуация снова изменится, и я, напротив, буду считать этот вопрос не только нормальным, но даже обязательным. А потом опять может что-то измениться, и...
(Это про то, что "не должно быть никаких правил, всё решается по ситуации, в постоянном диалоге". Хочется спросить у поборников вот этого самого постоянного диалога: "У вас действительно так много душевных сил?").
Игорь Лунёв
Температура молнии 30 тысяч градусов - в пять раз выше, чем на поверхности Солнца. Напряжение может достигать 16 миллионов вольт. Ток - 200 тысяч ампер.
Каждый день атмосфера обрушивает на Землю примерно 8 миллионов молний. Вероятность того, что какая-нибудь ударит конкретно в вас, невелика: максимум 1 к 600 000. Но она существует.
* * *
По всем физическим законам, молний быть не должно. Ведь воздух - отличный электрический изолятор. И чтобы пробить разрядом его слой толщиной в несколько сотен метров необходимо электрическое поле колоссальной напряженности - порядка 150 киловольт на метр. Таковы данные лабораторных исследований. А грозовое облако более 30 киловольт на метр не генерирует. Тем не менее молнии бьют - интенсивно и часто. Иные протягиваются на несколько километров. Из космоса вообще кажется, будто бы Земля подвергается непрерывной массированной бомбардировке - столько в ее атмосфере ярких сполохов.
Парадокс разрешил, как ему кажется, британский физик Кристофер Скотт (Christopher Scott) из Университета Ридинга (University of Reading, UK).
Электрический заряд, благодаря которому, возникает молния, накапливается в облаках за счет трения друг о дружку крошечных частичек льда. Или водяных капель. Это, собственно, не новость. Подобные представления давно популярны. Равно, как и недоумения в том, что накопленного заряда не хватает для удара молнии.
Скотт полагает, что в процесс вмешиваются космические лучи - частицы высоких энергий, которые влетают в атмосферу Земли. Взаимодействуя с молекулами воздуха, они вышибают электроны, тем самым ионизируя воздух. И создают электрическое поле высокой напряженности - гораздо сильнее, чем грозовая туча. Вот его-то уже хватает для разрядов молний.
Еще один источник электрической напряженности - Солнце. Его так называемый солнечный ветер - тоже поток заряженных частицы высоких энергий. И они ионизируют воздух, создавая "проходы" для молний.
По расчетам Скотта, космические лучи создают своего рода электрический фон, благодаря которому молнии и возникают. А солнечный ветер периодически добавляет напряженности, усиливаясь во время вспышек на Солнце - так называемых корональных выбросов.
Феноменальная память построена тем, что вы мозгами своими не пользуетесь. Чем меньше вы пользуетесь мозгами, тем феноменальнее память. Дети-аутисты - это дети, которые стараются блокировать отношения с внешним миром, и у них гигантская ёмкость памяти невоспользована - её можно приложить к чему угодно.
* * *
Мозг эволюционирует не функционально, а структурно.
См. книжка «Изменчивость и гениальность»
Сердце у человека - одно: когда оно ищет временного, тогда забывает о вечном; когда же обращается к вечному и углубляется в нем, тогда забывает о временном и нерадит о нем. Двояких попечений, о временном и вечном, - двоякой любви, к временному и вечному, в сердце быть не может. Непременно обладает им одно из двух: или временное, или вечное.
Святитель Игнатий Брянчанинов
...Дивное создание Божие — человек! Создан не так, как прочие вещи. О всех вещах написано: сказал Бог, — и было; повелел, и — создалось (Пс 32:9). О человеке не так, но что? Сотворим человека. Так триипостасный Бог советовал; как бы некое великое дело намереваясь сотворить, Бог говорил: сотворим человека. Какого человека? По образу Нашему и по подобию сотворим (Быт 1:26). Великой и высокой честью почтен был человек Создателем своим при создании, так что выше и быть не может. Все твари — свидетели всемогущества и премудрости Божией, но человек, кроме того, образом Божиим почтен и особенным советом Его сотворен. Познаем, брат, первобытное наше благородство, достоинство и преимущество.
Когда сие дивное создание Божие из-за лукавства змеиного и своего преслушания обесчестилось и погибло, — чего оплакать не можем, — благость Божия снова явилась на нем, снова почтила его чудесно, снова превознесла его. Как? Сам Бог, Создатель его, пришел взыскать и спасти его. Не послал Ангела, или Архангела, но Сам вступил в дело сие, Сам в плоть человеческую облекся, и на земле пожил, и пострадал, и умер за человека. Видишь благость Божию, видишь и достоинство человека. Сам Бог ради него, погибшего, пришел, так что чем более обесчестился человек по хитрости змеиной, тем еще более почтен и превознесен Создателем своим.
Слава Богу, благоволившему так! Слава Богу, пришедшему спасти нас! Да будет слава Господня вовеки!..
Святитель Тихон Задонский. Письма келейные
Письмо 2-ое
Господи! Не знаю, что мне просить у Тебя. Ты Един ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить себя. Отче! Даждь рабу Твоему чего сам я просить не смею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения: только предстою пред Тобою. Сердце мое Тебе отверзто; Ты зришь нужды, которых я не знаю. Зри и сотвори по милости Твоей. Порази и исцели, низложи и подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред Твоею Святою Волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами. Приношу себя в жертву Тебе. Предаюсь Тебе. Нет у меня другого желания, кроме желания исполнить Волю Твою. Научи меня молиться! Сам во мне молись. Аминь.
Молитва свт. Филарета Московского на каждый день
Дети – одна из вечных иллюзий человечества. Наивность, показывающая, что человек еще не до конца испорчен. Ведь никто не ждет, что из куриного яйца вылупится страус, что из щенка шакала вырастет большой бегемот, но все ждут, что из младенца выйдет обязательно не такая сволочь, как мы все, а нечто «порядочное»...
Юрий Нагибин. Дневник
мир персидской церкви, в котором жил прп. Исаак, был не “однополярным”, и даже не “двухполярным” (несторианство – монофизитство), а “трехполярным” (несторианство – монофизитство – Православие).
* * *
Авва Исаак Сирин родился в Ниневии, или же неподалеку от Эдессы Месопотамской. Он жил в VI столетии. Поскольку имеется письмо его, которое он адресует тогда еще молодому по возрасту в те годы св. Симеону Чудотворцу (521-596 гг по Р. Х.), то делается предположение, что прп. Исаак “запечатлен” около 530 г. от Р. Х. , и, по всей вероятности, он скончался в конце VIв. Еще молодым он стал монахом вместе со своим другом в монастыре св. Матфея, а позже возгорелся горячим желанием к безмолвию и удалился в пустыню. Когда его друг стал игуменом монастыря св. Матфея, он его позвал вернуться обратно, но прп. Исаак, обладая уже опытом исихии, отказывается. Однако, позже, он проявляет послушание божественной воле и становится епископом Ниневии. Но на совсем короткий срок. В тот же день, когда он был хиротонисан во епископа, в епископию пришли двое людей для того, чтобы разрешить некое имевшееся между ними разногласие. Когда же Святой поставил в основу решения их проблем Евангелие, один из них отказался от этого. Тогда Святой решил: “Если они, живущие здесь не повинуются евангельским повелениям Господа, тогда зачем я пришел что-то здесь делать”? Он оставил епископскую кафедру и возвратился в свой любимый скит в котором он жил вплоть до своей смерти, проводя ее в подвиге.
Однако, хотя и не известна в подробностях жизнь аввы Исаака, Святой имеет всеобщую известность благодаря его аскетическим поучениям. В VIII или позже в IX столетии два монаха из монастыря прп. Саввы в Палестине Авраамий и Патрикий открывают миру это сокровище слов-поучений Преподобного отца2, они их переводят с сирийского языка на древнегреческий. Это сокровище было передано повсюду благодаря переводам на арабский, славянский и латинский языки, а в последствии и на все европейские языки.
Так творения прп. Исаака становятся усладой, духовной пищей и утешением для исихастов, монахов и всех верующих. Он был воспринят как вселенский учитель жизни во Христе. Но и инославные с помощью перевода на их языки востребовали его учение и с жаждой стали его изучать.
* * *
Несмотря на это, только совсем в недавнее время устанавливается праздник памяти прп. Исаака. В древности на Святой Горе ему отмечали память 28 января (по старому стилю) вместе с прп. Ефремом Сирином, в то время как сейчас, в последнее время, память ему празднуется 28 сентября.
Но возможно ли, чтобы это установление празднования памяти прп. Исаака совершенно бы подрывало его святость и его славу? Может быть прп. авва Исаак не является святым? Сначала нам необходимо сказать, что имеется множество Святых, о которых повествуется как о святых в святоотеческих книгах, патериках, но они не имеют установленного дня памяти, или, как это произошло с прп. Исааком Сирином, она лишь установлена в последнее время. Так совершенно напрасным делом будет изыскивать некий день памяти для прп. Феогноста из Доборотолюбия, в то время как память свт. Диадоха Фотикийского, пресвитера Исихия, св. Иоанна Карпафийского, автора Утешительных глав (Παραμυθητικῶν κεφαλαίων) монахам в Индии сущих, св. Николая Кавасилы и свт. Симеона Фессалоникийского, память которого была установлена в последние годы.
Святые Отцы о прп. Исааке Сирине
Однако несмотря на отсутствие фиксированного дня памяти этих Святых и других тоже, Церковь принимает их как авторитетных во Христе, то есть их как живших святой духовной жизнью, их учение как сжатое выражение их опыта обожения, их «переживание Бога», как пишет прп. Исаак Сирин.
Все это преимущественно подтверждает высоту прп. Исаака Сирина. Все последующие за ним отцы подвижники ссылаются на него как на святого Исаака, как подлинного учителя аскетической жизни, как опытного подвижника и учителя ведения брани против дьявола и страстей, как пробный камень с помощью которого испытывается опыт подвижников, от Бога он или от дьявола. На него 29 (!) раз ссылается в своих трудах прп. Петр Дамаскин (IXв.), которые опубликованы в Добротолюбии, прп. Никифор монах, учитель свт. Григория Паламы в Слове о трезвении и хранении сердца (Λόγο περί νήψεως καί φυλακῆς καρδίας), прп. Григорий Синаит, который рекомендует исихастам изучение Слов прп. Исаака, ставя его среди прп. Иоанна Лествичника и прп. Максима Исповедника, святых Каллиста и Игнатия Ксанфопулов (26 ссылок). У св. Каллиста Катафигиота он называется «наставником вершины исихии».
Свт. Григорий Палама пишет: «… святой Исаак плодом своей молитвы стяжал просвещение, глаголю же, чистоты ума, поскольку во время молитвы он излучает свет Святой Троицы, и тогда ум становится выше молитвы и не видит доброты этой молитвы, но порождение чистой молитвы, через Духа нисходящий и вновь молитва есть чистый ум, которая только от света Святой Троицы с изумлением исходит» и он его называет «созерцателем и писателем таинственного созерцания».
В житии прп. Саввы Ватопедского о прп. Исааке сообщает жизнеописатель св. Филофей, как о «страдальце и учителе Сирийском (то есть во Христе изменения, просвещения и обожения), который славен безмолвием и созерцанием».
Великий российский исихаст прп. Нил Сорский (1433-1508) в его аскетических сочинениях 37 раз ссылается на нашего Святого.
Прп. Никодим Святогорец его называет «мой богоносный философ святой Исаак».
Отец Иустин Попович пишет: «Между святыми этими философами (то есть Святыми Отцами) одно из первых мест принадлежит великому аскету и святому Исааку Сирину. В своих трудах св. Исаак с редким опытным познанием следует и описывает законы излечивания и очищения человеческих органов познания».
Старец Иероним Эгинский говорил: «Исаак Сирин содержит некое великое сокровище. Откройте его, читайте его духовное богатство… Если ты не имеешь Исаака Сирина, и если у тебя нет денег, чтобы купить его труды, следует взять сумку и пойти попросить денег, чтобы его приобрести…Когда его читаешь и ты радуешься и себя испытываешь.. Необходимо читать хотя бы один лист за день, чтобы вам взглянуть на себя слово в зеркало».
Старец Паисий говорил: «Если бы кто-то пришел в психиатрическую больницу и читал бы немощи аввы Исаака, то стало бы лучше тем, которые верят в Бога, потому что они бы познали глубочайший смысл жизни». В своих письмах старец пишет: «Очень здорово помогает изучение аскетических слов аввы Исаака, поскольку они раскрывают глубочайший смысл жизни, дабы кто-то смог понять каждый вид большого или малого комплекса и если есть человек, который верит в Бога, ему поможет в преследованиях»…В конце жизнеописания Старца мы читаем: «Он говорил, что книга прп. аввы Исаака Сирина стоит целой святоотеческой библиотеки. В книге (τῶν Ἀσκητικῶν прп. Исаака Сирина), которую он читал под иконой Святого, когда он держал в руке своей некое перо и писал, он оставил заметку: «Мой авва, даждь мне твое пер, чтобы я наподчеркивал всю твою книгу» .
Старец Порфирий говорил: «Конечно же о таинствах, которые он нам открывает, нам лучше всего молчать. Однако, с нами может произойти тоже, что и с апостолом Павлом, который говорит: «Я отказывался, но вы вынуждали меня вам говорить по причине любви» (Рим. 1, 11)4 Тоже переживает и авва Исаак, который вынужден говорить о тайнах и глубоких переживаниях своего сердца, только из любви. Что же он говорит: «Я стал младенцем, не могу переносить того, чтобы сохранять таинство в молчании, но становлюсь безумным ради нужды братии…»
Из всех этих свидетельств Святых Отцов и современных старцев становится очевидной соборное признание святости аввы Исаака Сирина и его трудов, его православие и подлинность его духовного опыта святости.
* * *
Нехорошее вмешательство епископа Каллиста Ware
В 1998г. епископ Диоклийский Каллист Уэр написал статью в журнале Theology Digest (1998) под названием “Дерзаем ли мы надеяться на спасение всех?” И завершая её, он пишет, что “вера наша в любовь Божию нам подаёт надежду на то, что все спасутся”.
С помощью этой статьи основы православной веры подвергаются обсуждению, в действительности ставятся под сомнение сами слова Господа. Епископ Каллист задаётся вопросом будет ли мука носит вечный характер. Он поставляет читателя перед философской дилеммой: последний …или же конечный апокатастасис-восстановление и примирение. Вот его скептические высказывания:
“если мы начнём указывать на то, что Бог создал некий мир “добро зело” и если потом утверждаем, что важная часть Его разумного создания будет уничтожена в невыносимых страданиях, отделено от Его вечности, то это несомненно должно означать, что Бог потерпел неудачу в своём творческом деянии и побеждён силами зла. Можете ли вы молчать и быть довольными такими выводами? Мы дерзаем, пусть даже с некоторым колебанием,из-за этой двойственности взглянуть на некое конечное восстановление-апокатастасис единства, когда “все будет добро”.
Итак, епископ Каллист ищет некоего счастливого конца happy end для будущего мира. Однако он обретает с свободной любви человеколюбивого Господа к Своему творению противоположное.
Епископ использует известные отрывки, в которых ведётся речь о “вечных муках”, о “вечном огне”, “неусыпающем черве” и “великой пропасти”, которые, как он пишет, “непосредственно приписываются Христу”! Он считает, что все они должны быть понимаемы как метафоры и символы, в то время как прилагательное вечный может иметь отношение только к нынешнему веку, а не будущему…Итак, он отравляет доверие к смыслу страшных слов Господа и в дальнейшем сопоставляет эти цитаты с рядом текстов посланий апостола Павла, которые он толкует как Ориген. Об Оригене он пишет: “Ошибка Оригена состояла в том, что он стремился сказать очень многое. Это является некоей ошибкой, которая более чем изумляет нежели отвращает (наше собственное восхищение), но во всяком случае это была ошибка”. В рамках его восхищения Оригеном епископ Каллист Уэр и того, чтобы его защитить доходит до того, что он оспаривает действительность осуждения Оригена V Вселенским собором.
Для того, чтобы поддержать своё злочестивое учение Оригена об всеобщем апокатастасисе епископ Каллист представляет авву Исаака как принадлежащего “Церкви Востока”, то есть как несторианина и принимает за подлинные злочестивые творения псевдо-Исаака. Он пишет, что Исаак Сирин не находился в послушании у Византийской империи и по этой причине не признавал V Вселенского собора, и не принимал его анафем произнесённых собором на Оригена. Итак, авва Исаак несторианин и оригенист, и несмотря на это – Святой!Это является ни чем иным как парадоксом!
Епископ Каллист даже пишет, что “Исаак… из-за всестороннего пафоса к Оригену отвергает во всяком случае намёк на то, что Бог является злопамятным и мстительным…и когда наказывает…то преследует цель исправления и излечения”. В итоге он утверждает, что для прп. Исаака, по существу же псевдо-Исаака, – “геенна является ни чем иным как неким местом искупления вины и очищения, которая помогает исполнению Божественного плана, Который “хтяй всем спастися в разум истины приити” (1 Тим. 2, 4). Таким образом наш преподобный авва, нечестиво возлагающий на себя зловерия псевдо-Исаака, причисляется к сторонникам теории о очистительном огне. И конечно сам епископ Каллист косвенно, но явно приемлет эту теорию, и он не забывает заметить, что “римо-католические и православные точки зрения на “образ положения” (душ) после смерти не находятся в столь остром противоречии между собой, как это кажется на первый взгляд”!Итак кажется, что этот епископ считает, что он достаточно хорошо понял учение Святых Отцов что означает очищение и насколько незначительным является заблуждение папизма! Пусть же даже некий экуменический плацдарм по указанию папистов, из-за чего скрыта роль, которую играет и прп. Исаак Сирин. К сожалению пламенные, и запоздалые сторонники оригенизма отвергают роль, которую играет прп. Исаак и его подлинное учение, поскольку их надежды оказываются напрасными.
Авва Исаак Сирин о вечной жизни и о вечных муках.
Все ранее изложенные нечестия творений псевдо-Исаака не имеют никакого отношения к авве Исааку, ни к вообще православному учению его.
а) Что же касается несторианских богохульств, вопреки честолюбивым устремлениям епископа Илариона и его единомышленников, они не могут доказать, что эти же заблуждения имеются в подлинных творениях Святого.
б) Что же касается всеобщего апокатастасиса, необходимо нам сказать следующее:
Авва Исаак высказывает Богоподобную любовь ко всякому творению Божию и даже к демонам:
Он вновь преисполнился любви… И что есть милующее сердце? И он сказал: горящее сердце ко всей твари, к людям, к птицам и к животным и демонам, и ко всей твари. Из по причине памяти о них и созерцания из его очей потекли струи слез. Из-за большой и чрезмерной милости его держанного сердца, и из-за чрезмерного терпеливого ожидания сжалось его сердце, и не в силах переносить или слышать или видеть вред или некое горе даже небольшое, которое случается у твари. И по той причине и о неразумных и о врагах истины, и о причиняющих вред он на каждый час приносит слезную молитву, сохраняющую их, и очищающую их подобно и природе превысшей пресмыкающихся из многой его милости движущейся в Его сердце неизмеримым образом по подобию Бога».
Однако эта любовь, которую обнаруживает наш авва, не отменяет учения Евангелия:
«И определил (Бог) пределы различных селений этих, глаголя, что пойдут в муку вечную, поскольку они грешники, а праведники же в живот вечный, и просветятся как солнце. И вновь, что приидут с востока и с запада и возлягут на лоне Авраама в царствии небесном, сыны же царствия будут ввержены во тьму кромешнюю, где плачь и скрежет зубов. Так что все они будут в огне страшном».
Псевдо-Исаак будучи непросвещенным от Бога несторианином, для того, чтобы оправдать заблуждение о всеобщем апокатастасисе, говорит о Божественной любви и спрашивает:
«Кто же может сказать или же представить, что любовь Создателя не превыше геенны?»
И наш сладчайший авва ответил:
«Неуместна никому такая мысль, что грешники в геенне лишаются любви Божией», то есть неразумным является некое рассуждение, поскольку грешники в муках укрепляются Божественной любовью.
Божественная любовь не исчезает и даже из-за муки, потому что как нетварная энергия она подаётся всему, мука же является ни чем иным как длительное отвержение предлагаемой любви. Эта любовь для верных же становится светом, а для наказуемых огнем. Вот что об этом пишет благословенный прп. Исаак:
«Я же глаголю, что в геенне мучающиеся, бичом божественной любви поражаются! И как горько и жестоко это мучение! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение большее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающее сердце за грех против любви, и страшнее всякого наказания. Неуместна никому такая мысль, что грешники в геенне лишаются любви Божией. Любовь есть порождение ведения истины , которое (в чем всякий согласен) дается всем вообще., Действует же любовь своею силою двояко: она мучит грешников, как и здесь случается терпеть друг от друга, и веселит собою соблюдающих свой долг. И вот по моему рассуждению , гееннское мучение есть раскаяние».
Итак кто-то считает, что мука не является наказанием Божиим, но следствием всей жизни человека. И это Бог не совершает путём насильственной отмены, как утверждают оригенисты и вместе с ними псевдо-Исаак, упраздняя свободу человека.
Протопресвитер Иоанн Фотопулос. Из статьи «Прп. Исаак Сирин на прицеле экуменизма»
