Дневник
Делая что-либо ближнему, ты это делаешь Самому Христу! Порой, не знаешь, что больше благодати принесёт: всю ночь молиться или бедному сиротке штаники заштопать! Важно не что ты делаешь, а как, с каким настроем своей души! С любовью почищенная и картошка исцелить может, с любовью сказанное слово душу воскрешает — об этом помни! Никого от себя, не одарив хоть чуточку любовью, не отпускай!...
Селафиила – прот. Александр Торик
Искренность поэзии
Эта искренность подчас может быть сочтена за юродство, поскольку она означает отсутствие в поэте актёрства. Может быть, именно потому он и поэт. Это качество позволяет Жизни отражаться и в самых маленьких осколках зеркала, в каплях росы, создавать светлячков, своим слабым, хотя и отражённым светом, создавать хотя бы какое-то подобие уюта в длительном (по причине лишения света) странствии среди нашей собственной тьмы. И если святитель Иоанн Златоуст повторяет(1) слова апостола Павла, что он из грешников – первый(1 Тим. 1, 15), то это никакое не смиренничанье и не притворство. Он действительно так видит. И все спасшиеся на протяжении своей жизни приобретали сколько возможно точнейшее познание своего (а значит и всех) состояния, состояния падшести.
Искренность поэзии всегда бывает связана с кротостью и какой-то щемящей беззащитностью настоящего поэта. И тогда прохлада христианского отношения к человеку(2) озаряется простой и искренней теплотой христианского милосердия, чистого от пристрастия: «Не умею быть приветливым поверхностно для приличия светского, – приветлив ради Христа. Христос вечен и пресвят: Он хранит любовь, которая ради него, в святыне, в неизменяемости, в ровности, в мире, в постоянстве»(3).
Эта живость есть истинное качество поэзии: «Я убежден, что бабушка, сама того не подозревая, находила в комбрейской колокольне то, что она ценила больше всего: естественность и изящество. Ничего не понимая в архитектуре, она говорила: “Дорогие мои! Смейтесь надо мной: быть может, она и не безупречна, но ее древний необычный облик мне нравится. Я уверена, что если б она играла на рояли, то играла бы не сухо”»(4).
Но искренность эта при всём при том никогда не бывает заискивающей.
(1) Молитва перед Причащением.
(2) Святитель Игнатий Брянчанинов в письмах «к брату, занимающемуся Иисусовой молитвой», называл это качество христианина «характером Христовым».
(3) Свт. Игнатий, Письмо 165 по собранию игум. Марка (Лозинского).
(4) М. Пруст, «По направлению к Свану».
О прекрасном
Прекрасное – это то, что превосходит самую красоту. Это слово – отображение восхищения непостижимой, премирной и превосходящей всякое сотворённое естество красотой.
Прекрасное – то, что превосходит этот мир и его потребности: «Мне кажется, что своей верой в Божественное Провидение мы обязаны цветам. Всё остальное – наши способности, наши желания, наша пища – необходимо нам в первую очередь для существования. Но роза дана нам сверх всего. Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием её существования. Только Божественное Провидение может быть источником прекрасного. Вот почему я и говорю: пока есть цветы, человек может надеяться»(1).
Конечно, приведённое утверждение нуждается в одном уточнении: эти цветы должно принимать как образ, вообще выражающий прекрасное, а главное здесь конечно то, что человек способен постигать, что это прекрасное – действительно прекрасно, и – далее – любить не только это вышеестественное прекрасное, но и самый его Источник.
Но и ещё более: человек участвует в создании прекрасного: «Если ты поэт, ты создаешь красоту! Понимаешь, поэт должен оставить в нас ощущение чего-то прекрасного, когда читатель переворачивает страницу»(2).
Но что же почитается красивым? Исповедание красоты бывает тогда, когда человек испытывает некую внутреннюю встречу, восхищение. Красота – это тоже место этой встречи.
То есть, важен для человека этот момент внутреннего насыщения (где же найти подходящий термин?), причём есть предел для восприятия, когда больше невозможно смотреть или слушать, поскольку цель достигнута. Нужна эта внутренняя причастность к Великому, к Бытию.
Люди с извращённым вкусом создают свои идеалы, созвучные характеру излюбленного ими состояния. Но всякое древо познаётся по плодам(Мф. 7, 15-20).
И если говорят, что каждое слово богослужения может быть названо таинством, поскольку с каждым словом сопряжена сокровенно действующая сила, благодать, то и красота – тоже таинство. В конечном счёте, красота – это Господь: «живу не ктому аз, но живёт во мне Христос»(Гал. 2, 20). Причём с понятием красоты связано другое – гармония, единство, отсутствие внутренних противоречий, безмятежность, мир, смирение, простота.
О красоте уже многое сказали другие, и гораздо лучше, но всё же совсем ничего не сказать об этом, хотя бы нечто повторяя за другими, совсем миновать эту тему не получается.
«Красота является одним из Божественных имён, возможно, самым забытым, но в ней импульс созидания, как печать любимого: “Положи меня, как печать, на сердце твое, ибо крепка, как смерть, любовь... Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её”(Песн. 8, 6-7). Если есть слово, которое наиболее часто повторяется в Библии, чтобы напомнить о Боге, то это слава...»(3), слава Божия. Слава – есть благодать Его, жизнь, подаваемая Им твари.
«Под сердцем разумеется здесь умозрительное свойство души, а под именем мышцы деятельная её сила... Ибо хочет Спаситель наш, дабы Его как при умозрении, так и в делопроизведении имели вместо печати, и знамение его изображали на всех словах, и на всех делах наших...»(4) Любовь есть пламень Божий(5), возжигаемый в сердце.
Один из поэтов сказал: «Любовь – всецелое и всеохватное поющее состояние»(6).
И тогда качества истинной красоты определяются качествами истинной любви и истиной премудрости. Первую апостол Павел определяет так: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает...»(1 Кор. 13, 4-8)
Вторую определяет апостол Иаков: «Мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна»(Иак. 3, 17).
(1) Артур Конан Дойл, «Морской договор».
(2) Дж.Д. Сэлинджер, «Фрэнни».
(3) О. Клеман, «Отблески света. Православное богословие красоты».
(4) Блж. Феодорит Кирскиий, цитата по: протоиерей Геннадий Фаст, Толкование на книгу Песнь песней Соломона.
(5) Перевод 7 стиха 8 главы архимандритом Макарием (Глухарёвым), цитата по прот. Геннадий Фаст...
(6) Поль Валери, Тетради.
О поэтическом мировосприятии
Христос говорит людям, желавшим Его смерти:
Ваш отец — диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи.
Ин. 8:44
У прп. Иустина Поповича есть такая мысль: человек мыслит либо Богом, либо диаволом. А Мамардашвили как бы уточняет: когда мы не мыслим точно, нами играет дьявол. Точность зависит от многих параметров: глубины, широты и, главное, чистоты (бескорыстия) - высоты. Корысть имеется в виду не обязательно грубая, но и тонкая, незаметная - всегда самолюбивая и самооправдательная.
Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение.
Эдмунд Бёрк. Заметки к «Евгению Онегину»
Речь поэтическая вообще-то не предполагает сносок и пояснений. Это всё равно, как если бы какой-нибудь певец остановил песню и стал разъяснять встретившееся в ней трудное для понимания слово.
И тем не менее. Иногда песнь бывает многоликой, когда после тех или иных слов поющего вступает лик, как, например, в заключительной песни в «Пире десяти дев», где десять дев воспели прежде каждая свою пространную песнь (как некий малый мир начертали) Господу: «Сказав это, Арета приказала всем встать, – говорила Феопатра, – и вместе под агносом благоговейно воспеть Господу благодарственную песнь, а начинать и предшествовать – Фекле. И так, когда все встали, – говорила она, – то Фекла, ставши посреди дев и по правую сторону Ареты, начала стройно петь; а прочие, ставши кругом, как бы в виде хора, подпевали ей»(1).
И тогда певец воспевает песнь – psalmos, прочие же певцы являют собою припев – ypakoi, послушание. Подобно этому Богослужение, особенно литургия, это – «время сотворити Господеви» – пришло время, когда будет творить Господь. И тогда, на богослужении, когда человек служит Всеблаженному и Всеблагому Богу, и Он, Господь, служит человеку, продолжая, как и апостолам когда-то, как раб, омывать ему ноги и гниющие язвы сердца. И тогда (то есть всегда) человеческое богослужение бывает Богослужением.
Вот так и в цитатах воспевают цитируемые припев к поющему, исполняя ypakoi, послушание. И внимательно поющий не может не плакать – ему, пыли(2), трупу – подпевают живые бисеры... Откуда известно, что подпевают? Если не подпевают, то ложь видна, потому что и цитирующий тогда не поёт.
Сноски это поэзия цитат, опора на опыт преждебывших, дыхание поколений. Это единство христианского и вообще правильного человеческого ведения через минуты и тысячелетия при разности личного опыта. Святитель Игнатий был потрясён в своё время удивительным единогласием отцов. И речь его, святителя Игнатия, одного из самых поэтичных русских писателей является, можно сказать, сплошной цитатой и сплошной сноской.
Но иногда и «внешние» певцы нечто дают. Это единение с другими поющими, заимствование у них тепла, некое дружество взаимопонимания, выражение любви: «Я вовсе не считаю, что непременно надо искать уважительный повод, для того, чтобы процитировать своего любимого автора, но, честное слово, это всегда приятно»(3).
Украшающий свою песнь цитатами и сносками подобен составляющему букет, накрывающему роскошную трапезу. Это есть выражение многообразного действия в мире благодати Святого Духа, именно это выражает украшение на праздник Святой Троицы храмов цветами, ветвями деревьев и прочим. И в этом многообразии выражается совершенство любви, потому что если бы все были равны, в равной степени совершенны, то где было бы пространство или место ей, всегда жертвенной, милующей, вспомощствующей в страданиях и снисходящей в немощах(4).
Но и будучи вплетены в ткань повествования, они самому повествованию бывают большим подспорьем – они подобны лесам строящегося здания, без которых невозможно ни самое строительство, ни отделка его, или древним ряснам на одеждах – «рясны златыми одеяна, преиспещрена» – золотым или голубым (цвет неба) нитям, вплетённым в ткань.
Это хорошо, хотя и несколько грубовато и как-то по-юродски, выражено у одного удивительно поэтичного и на редкость (для «внешних») целомудренного писателя, который, хорошо начав(5), потом всё более уклонялся к чему-то бесплодному(6): «Знаю, что многие вполне интеллигентные люди таких комментариев в скобках не выносят, потому что они только тормозят изложение... Кстати, хочу предупредить читателя, что я не только буду отвлекаться от основной темы (я даже не уверен, что не сделаю две-три сноски), но я твердо решил, что непременно сяду верхом на своего читателя, чтобы направить его в сторону от уже накатанной проезжей дороги сюжета, если где-то там, в стороне, что-то мне покажется увлекательным или занятным»(7).
Вот так. Действительно – используется всё, что может быть полезного.
Есть древний принцип – Священное Писание объясняется тем же Священным Писанием(8).
Точно так же при речи о каком-нибудь человеке (а каждый человек – своего рода таинство) одно его какое-нибудь качество или какой-нибудь поступок объясняется другим, и это подобно вкраплению цитат или уклонению сноски. Такой подход предполагает, что человек остаётся всегда неохватным, ускользающим из пределов определения. Такой подход благоговейно относится к его свободе.
Есть и ещё одно побуждение, могущее руководствовать к использованию цитат, сносок и подобного – это желание сделаться ясным для слушателя и читателя, как-то объяснить сказанное, и ни по какой иной причине, как по любви к нему и желанию обрести наконец прекрасное и непостижимое, драгоценное смирение.
И тогда поэзия (если это поэзия), стараясь сделаться более понятной, делается глубже, поскольку, не теряя своего первоначального сокровенного плана, приобретает ещё один, и не такой уж, кстати, внешний.
(1) Свт. Мефодий Патарский, «Пир десяти дев».
(2) Митрополит Вениамин (Федченков), «Божие люди», рассказ «Церковная пыль».
(3) Дж.Д. Сэлинджер, Симор: Знакомство.
(4) Мысль св. прав. протоиер. Алексия Мечёва.
(5) Дж.Д. Сэлинджер, «Над пропастью во ржи».
(6) Восточные религии манят какой-то сокровенной как будто глубиной, за которой однако не наступает общения с Богом. Страшный обман!
(7) Дж.Д. Сэлинджер, Симор: Знакомство.
(8) Этого принципа придерживался, например, Ориген, хотя, надо сказать, и нередко от этого отклонялся, когда говорил от себя.
Игумен Паисий (Савосин). О поэтическом мировосприятии. Поэтизирование сносок
Начало премудрости – страх Господень(Пс. 60, 10). Естественным и живым голосом страха Божия бывает внимание к слышимому или читаемому слову Божию и молитве, внимание к своему сердцу. Это есть – иметь «уши еже слышати» и «очи еже видети». Дух Божий не действует блестяще и принудительно. Нужны очи и уши.
И тогда внимание к «мелочам» – это благоговение и соблюдение заповедей(1 Ин. 2, 5).
Начало любви Божией – страх Господень. Начало любви к ближним – внимание к ним, тонкий цветок, разрушаемый ветром, бережное, как на грязного, тощего и перезамёрзшего котёнка, дыхание. Поэтому и сказано, что бывает так, когда это и есть выражение и условие истинной любви.
Человек, слышащий этот голос сквозь мелочи, и может быть назван поэтом.
О поэтическом мировосприятии. О пронзительности мелочей
Конечно, всё плохо, но будет и ещё хуже, а кончится хорошо. Вот его аксиома. И это касается и внутренних искушений, и внешних скорбей.
Где-то было сказано на эту тему: «Пессимизм – вот что притаскивают победители к себе в дом вместе с награбленным. Они начинают слишком жирно есть. Желудок их не справляется с жирами и отравляет кровь отвратительными ядами. Они режут людей на куски, вешаются на подтяжках, кидаются с мостов. У них пропадает любовь к жизни. Оптимизм – вот что остается у побеждённых взамен награбленного. Великолепное свойство человеческой воли – верить, что всё к лучшему в этом лучшем из миров...»(1)
Можно лишь добавить одно пояснение, говорящее если и не прямо, но, кажется, достаточно. «Авва Лонгин сказал авве Акакию: жена тогда узнает, что она зачала, когда остановятся её крови. Так и душа тогда узнает, что она получила Духа Святого, когда остановятся в ней токи низких страстей. Доколе душа одержима бывает страстями, как может хвалиться своим бесстрастием? Отдай кровь и прими Духа»(2).
Святые отцы чаще употребляли только последнее предложение, но в полноте эта апофтегма приобретает ещё дополнительные, здесь не лишние смыслы.
Что же можно сказать себе в утешение? У человека всё бывает взаимообразно. То есть – невозможно, чтобы он действительно отдал бы кровь и Господь не дал бы Духа. Даже можно сказать сильнее: Господь Сам желает и только и ищет возможность, как бы подать нам милость. «Се, стою при дверях и толку...»(Апок. 3, 20) – Как раб... Господи...
(1) А. Толстой «Гиперболоид инженера Гарина».
(2) Алфавитный патерик, Лонгин 4.
О поэтическом мировосприятии. Оптимистический пессимизм
О жизни и смерти
Человек с подобным (поэтическим) мировосприятием подобен дереву. Когда его что-либо ранит, вытекает приятный сок, как у берёз, или благоуханная смола, как у ливанского кедра, или полезная живица, как у сосны, и ещё многое возможно. Но сам он оттого умирает. Может, кто-то уже говорил об этом? Что ж, тогда это подтверждает истинность сказанного.
Но можно даже сказать ещё больше. Поэту обязательно нужны скорби, иначе он остаётся безплодным.
И ещё одно. Отнюдь не всегда плод обретается сладким и вдохновенным, а чаще стяжевается с кровью и страданием. И не только потому, что слышимые нами слова, оставаясь выше нас, застыли на губах, как пытка, никак не могущи обрести себе формы и звучания, что всё застилает туман, и сильный голос говорящего (можно бы это слово даже написать с большой буквы), хотя характер его и ясен, не делает ясным его очертаний, не говоря уже о его лике.
Не только поэтому. Ещё и потому что слова могут пройти, мило прогуливаясь и разглядывая природу или что-нибудь ещё, пройти мимо, и нужно их догонять, трудиться и вопить вслед с понуждением, лупить молотком по зубилу, пока камень не начнёт поддаваться, до вонючего пота.
И потом – вдруг – искра и – свет.
И тогда уже желается умереть, истощиться в каждой строчке.
Парадоксальное мышление
Господь всегда превышает Собой обыденность. И всегда Он Новый и Неожиданный. И когда Он дохнёт на тебя, как на замёрзшего воробья, жизнь, оказывается, не далека – она всегда близ тебя и в тебе. И то, что говорится из этой радости, или, наоборот, из этой боли, когда Господь сокрывается, – тоже всегда неожиданно, и входит в этот мир, как чудо.
Но Господь прикоснулся или иной кто – это скажет чистота. Чист ли тот явившийся свет от грязи?
И хорошо ещё сказал один детский писатель: «...самый лучший совет всегда неожиданный. А неожиданность всегда глупостью кажется»(1). Так и речь ожившего воробья кажется юродством и нелепостью.
В полной мере это относится к поэзии: «Воздух стиха есть неожиданное»(2).
И ещё одновременно – говорить, не повторяя других, а возрастая, подобно следующей веточке, – это страшно трудно, истощаются все силы, изнемогает самое сердце. Не для того не повторять, чтобы отличаться, но чтобы постичь ускользающее, превышая уже и самого себя. Так всякое растение превосходит себя, стремясь к животворному свету и сладкой воде, дождевой или иной, так всякое произрастение хвалит Животворца всеми своими прожилками и чертами, ликуя и благоухая жизнью.
Радость – её благоухание, мир – дыхание её.
(1) Э. Успенский, «Дядя Фёдор, пёс и кот».
(2) О. Мандельштам, «Заметки о поэзии. О собеседнике».
Свобода
Поэт (если он действительно поэт) всегда свободен. Ничто не привязывает его к этому миру, или лучше, ничто не вяжет его здесь. Только обретши эту свободу и можно сочувствовать всякому человеку и любить этот мир. Можно даже не оговариваться: «правильно любить», потому что в ином любом случае любви нет. Или это пристрастие, или стороннее понуждение.
Эта свобода обретается особенно в уединении, молчании, внимательности к событиям сокровенным и тихим, освобождении от суеты и пыли происшествий, мятежа земных перемещений. И только тогда можно узреть их, эти происшествия, чисто, – и всю землю.
Об этом справедливо сказал Стефан Малларме: «Дорогой мой Поэт, – писал он Полю Валери в ответ на присланные его стихотворения с просьбой советов, – главное, дар утончённой аналогии вместе с соответствующей музыкой, у вас есть... Что же касается советов, их даёт только одиночество»(1).
Ещё большее значение придаётся уединению в созидании духовном: «Брат пришел в Скит к авве Моисею и просил у него наставления. Старец говорит ему: пойди и сиди в своей келье; келья твоя всему тебя научит»(2).
Это научение уединения препобеждает даже всякое несовершенство и неорганизованность желающего быть делателем. Аскетичнейший любитель безмолвия авва Арсений сказал однажды некоему брату: «Ступай, ешь, пей, спи и не работай, только не выходи из кельи; – ибо он знал, что пребывание в келье приводит жизнь монаха в должный порядок»(3).
Какого же рода эта свобода, наверное, можно не распространяться, – на эту тему и так много сказано. Можно только добавить, что только в условиях внутренней свободы от всех своих собственных цепей возможно и самое послушание. Но это уже вообще очень большая тема. И здесь что из неё избрать к сказанию? Может быть, только, что эту свободу приобрести помогает оптимистический пессимизм. Такое приходит худо или такое, но всему скоро приходит конец.
(1) Подобное Францу Каппусу писал Райнер Мария Рильке.
(2) Алфавитный патерик, Моисей 6.
(3) Там же, Арсений 11.
О поэтическом мировосприятии
Что-либо иное, кроме Бога, воспевания недостойно, как и недостойно человека пение чему-либо иному, поскольку воспевание – дело веры. Если что и воспевается иное, то как отражение иных, высших реалий. Но говорить об их опыте открыто будет нецеломудренно, и в этом опять сошлёмся на отцов. Где-то в Патерике Египетском: «Если у бани часто отворять дверь, то весь жар выйдет». То есть, необходимо самосохранение, поскольку, как сказано там же, «светильник, горя, опаляет уста свои».
Если же и говорит сердце, то ищет слова, хоть сколько-нибудь приближающиеся к переживаемому и ощущаемому, и одновременно сокрывающие его. Тогда и язык, и самое понимание становятся символичными. Тогда «о Боге мы говорим не в именах, которые закрепляли бы твердые понятия, но в символах или в подобиях, которые только “указуют” на пречистое Естество. И потому эти слова не имеют смысла вне живого опыта, в котором означение или символизация раскрывается и осуществляется»(3).
Подобное стремится к подобному. Этим митрополит Антоний Сурожский объяснял то, что произойдёт на Страшном Суде.
(3) Прот. Георгий Флоровский о Свт. Григории Нисском.
О поэтическом мировосприятии. Зачем нужна речь символическая
Когда описываешь действительность – эту, земную – нужно дать выйти из неё зловонию плоти – так жареная рыба, пока не настоится, имеет в себе вкус какой-то рыбьей лимфы. Это, наверное, подобно тому, о чём говорит Свт. Григорий Палама, когда пишет о «внешних» писаниях: прежде чем есть змею, нужно убить в ней то, что некогда отцы Карфагенского собора назвали «дымным дмением мира»(1). Затем у неё отсекают голову и хвост, то есть ложное мнение об уме, о Промысле Божием и об этом мире, но главное – вводится верное их созерцание. Среднюю же часть, то есть собственно природу, при помощи испытующей и созерцательной способности души(2) отделяют от сделавшегося свойственным ей яда(3), то есть услаждения болезнью. А если и говорится о чём-то «дымном», то берётся оно, как прививка от болезни, в «ослабленном штамме», то есть лишённое сердечного сочувствия со стороны изображающего.
Известно же, что эта высшая способность души созерцать и постигать реальности, а главное – Бога, не действенна без причастия тому, от чего отдаление для неё неестественно и подобно смерти – то есть, от Духа Святого(4), Который только и «проницает всё, и глубины Божии»(1 Кор. 2, 10).
Кроме того, как бывает, когда посторонний внешний шум мешает услышать какую-нибудь мелодию, так и в отношении изображения созерцаемого. А иногда, наоборот, «затаить дыхание» нужно самому художнику, это бывает, когда в самих событиях явственно звучит эта песнь, когда есть опасность самому стать «посторонним шумом». Но вообще, шум событий часто бывает функционален, когда именно на его фоне вдруг явственнее чувствуется красота мелодии, хотя и осознать это возможно лишь уже после, когда осядет его пыль.
Есть ещё в этом деле одна важность. Ведь всё нами постигается и видится внутри именно нашего опыта, и тогда – кто ещё может увидеть мир так же? Не только каждый человек неповторим в этом мире, но и самый мир в глазах каждого человека – неповторимый. И каждое прикосновение к сердцу благодати – тоже неповторимо и всегда ново, хотя и одно и то же. И вот, когда говоришь об этом мире, то боишься, как бы не умертвить его своим пересказом, как бы не сделать человека, о котором говоришь, своей куклой. Что же остаётся? Он, о котором ты говоришь – неповторим, – разве ты можешь постичь его мысли? Разве могу я даже себя самого постичь, я уже не говорю: точно и ясно выразить то, что переживается? И вот тогда, чтобы хотя бы что-то сказать о внутреннем храме своего героя, хотя бы дать возможность разуметь подобное от подобного, можно попытаться выразить это описанием изменений мира. Тогда будет говориться и не о мире, и не о герое, а о чём-то среднем, об этой грани между грубой плотью и лёгким (когда он не обременён) духом. Ведь действительность составляется человеками, потому что человек – центр мироздания.
Конечно, это средство подобно удочке, но она без удилища, и может быть, это не так уж нечестно. Ведь и об апостолах поём, что они «как у/дицу ниспускают силу»(5). Их сила – благодать, туне им данная и туне передаваемая желающим. А в попытках описать мир и человека в этой у/дице, в словах, не могущих до конца охватить сокровенное, постигается сила явления.
Каков может быть плод этих постоянных необговариваемых переходов в повествовании от видимой реальности к душевной? – Реальность душевная входит так в реальность видимую, осуществляется внутри неё, преображая мир. Но это лишь тогда, когда сердце описующего... Сколько уже сказано об этом.
(1) В послании Собора Римскому папе в ответ на его притязания на власть над всем Западом.
(2) То есть ума, но не в инструментальном, а так сказать онтологическом смысле – то, что отцы называли «силой словесности», располагая её в вершине сердца, над силами гнева и вожделения.
(3) Свт. Григорий Палама, Триды в защиту священнобезмолвствующих, 1-я часть Триады I-й, §21.
(4) Свт. Ириней Лионский, V-я книга «Против ересей». То, что называется «теоцентрической антропологией».
(5) Например, в службе апостолу Андрею Первозванному.
О поэтическом мировосприятии
Любовь и похоть противоположны друг другу. Кто похоть называет любовью, тот заблуждается. Ибо любовь духовна, чиста и свята, а похоть телесна, нечиста и не свята. Любовь неотделима от истины, а похоть — от иллюзии и лжи. Истинная любовь, как правило, постоянно возрастает в силе и во вдохновении, несмотря на человеческую старость; похоть же быстро проходит, переходит в отвращение и часто доводит до отчаяния.
Свт. Николай Сербский
Интенциональность сознания
Самым общим условием "центральности" сознания является его интенциональность. Это одна из главных категорий феноменологии. Хотя употреблялся этот термин еще в средневековой философии, Гуссерль наполнил его новым, специфическим содержанием. Непосредственным образом интенциональность означает направленность сознания на объект. Сознание всегда есть сознание чего-то. Это выглядит достаточно банальным. Однако в действительности принцип интенциональности может быть понят только с учетом всего феноменологического метода, который не столь уж банален. Возьмем опять-таки позицию натурализма. Она имеет своим исходным пунктом некоторое чувственное событие. Это обычная житейская позиция ("естественная", как ее называет Гуссерль), для которой характерно представление о внешнем, независимом от нас существовании предметов и мира в целом - своего рода совокупности предметов. Чувственный факт (я вижу катящийся мяч, слышу удар грома и т.п.) есть непосредственная констатация такой автономной реальности через ее встречу с нами - такой же реальностью, рядоположенной первой. Дело не в том, что феноменолог отвергает существование такой реальности "с порога". Он лишь (но в этом "лишь" вся суть) выясняет, что обусловливает подобную позицию, что питает здравый смысл. Для натурализма именно эта встреча - меня с моим чувственным аппаратом и мира, вне меня и до меня существующего - есть исходное событие для познания. Она образует предпосылку всякого опыта. Ей самой ничего не предпослано. Не в том смысле, что до этой вот конкретной встречи с катящимся мячом, у меня не было никакого другого опыта. Нельзя указать первый по времени такого рода опыт. Дело в другом: с этой точки зрения всякое познание, в принципе, начинается с чувственного опыта. Его ничто иное - доопытное, внечувственное - не предваряет. Для натурализма такой опыт - нечто непосредственное. Для феноменолога он опосредован. Его тоже интересует непосредственное, но он обнаруживает его в другом - в работе сознания, выстраивающего, направляющего опыт, придающего ему определенный смысл. Натурализм, с точки зрения феноменолога, наивен. И наивность эта проистекает из неполноты взгляда, охвата проблемы. Натурализм ухватывает только "конец" процесса, но утверждает, что это - начало всякого познавательного акта.
Гуссерлевский лозунг "назад к самим вещам" означал также и стремление к полноте схватывания реальности, что как раз и должно отличать философию от конкретных наук. С этой точки зрения натурализм - "плохая" философия, ибо он не видит, не учитывает предпосылок эмпирического опыта. Он принципиально неполон. Феноменология следует здесь логике рассуждений Лейбница, который в ответ на утверждение Локка о том, что в разуме нет ничего, чего до этого не было бы в чувствах (классическая формулировка натуралистического объективизма), добавил: "кроме самого разума". Это утверждение, разумеется, можно трактовать по-разному. Но в рамках феноменологии оно означает, что разум оформляет чувственный опыт не на основе, не в результате этого опыта, но, напротив, сам этот опыт возможен, внятен человеку, замечается им потому, что он каким-то образом опосредован работой разума. Без этой предваряющей работы разума мы бы не увидели никакого мяча, не услышали никакого грома и т.д. В натуралистической позиции эта опосредующая работа разума не "тематизирована" (еще один термин, вошедший в философский обиход с легкой руки Гуссерля), т.е. на ней не сфокусировано внимание самого же сознания. Эта работа не стала предметом рефлексии.
О чем же конкретно здесь идет речь? Как возможна такого рода "тематизация"? На что нам следует, собственно, обращать внимание?
Работа сознания
Вернемся к натуралистической установке. Когда мы, например, в акте зрительного восприятия, фиксируем некоторый предмет, мы тем самым утверждаем его существование. Не случайно, когда я хочу кого-либо убедить в истинности, т.е. в действительном существовании, какого-либо объекта, я говорю: "но ведь я видел это собственными глазами!". Чувственное восприятие здесь является непосредственным удостоверением существования какой-либо вещи. На самом деле, однако, здесь нет непосредственности, ибо констатация чего-либо в качестве существующего предполагает знание того, что означает "существование". Говоря "это есть, это существует", мы не разъясняем, что мы имеем в виду. Это, как нам представляется, само собой ясно всем, кто нас слышит. Мы предполагаем, что понимают значение существования все, с кем мы имеем дело. Феноменология начинает как раз с "тематизации" этого смысла. В своем стремлении к непосредственному она отвергает непосредственность существования. Наивная точка зрения исходит из утверждения о существовании мира и уже от этого утверждения "танцует". Философия подобного толка может доходить до вопроса о первоначалах мира, его основаниях. Но это ничего не меняет, так как само существование не отрефлексировано. Феноменология "ищет не "причины" бытия существующих, т.е. первичные существующие, обусловливающие бытие остальных существующих, а факторы образования значения бытия, т.е. "конституционные" факторы бытия" [1]. Если само значение существования мира становится для нас проблемой, то это означает, что мы должны "воздерживаться" от утверждений о его бытии, наличии или, напротив, о его неналичии, его чистой кажимости для сознания т.е. совершить, как говорил Гуссерль, используя греческий эквивалент слова "воздержание", "epoche". Очевидно, что конкретные науки не совершают такого рода "epoche", но исходят из безусловного существования мира - природы. Философия должна сделать это за них, и тем самым она предваряет, обусловливает саму возможность научного познания. Я "выношу за скобки" своего феноменологического исследования (и тем, собственно, придаю ему феноменологический статус) суждения о существовании предметов, других "я", мира в целом, его истории.
1 Какабадзе З.М. Проблема "экзистенциального кризиса" и трансцендентальная феноменология Э. Гуссерля. Тбилиси, 1966. С. 61.
В силу чего же человек имеет возможность утверждать бытие предметов в акте чувственного восприятия? Прежде всего подобное утверждение обусловлено определенной нацеленностью (Abzielung) сознания, некоторым имением в виду. Иными словами, с точки зрения Гуссерля, констатация бытия вещи определяется состоянием сознания, точнее, его переживанием (Erlebnis). Грубо говоря, чтобы увидеть некую реальность, необходимо быть настроенным нечто увидеть. Различным видам бытия (а мы ведь может констатировать некоторое бытие как возможное, необходимое, ценное для нас, воображаемое и т.д.) соответствуют разные виды имения в виду, разные модусы (способы) переживания. Так мы можем иметь нечто в виду посредством фантазии. Фантазия есть в некотором роде особый "режим работы" сознания, отличный от других "режимов". То бытие, которое обнаруживается в рамках и вследствие этого "режима", будет констатироваться сознанием как возможное. А может быть - и как невозможное. Но я могу (что не обязательно означает, что я меняю эти "режимы" сознательно) быть настроенным на ориентацию в опыте посредством чувственного аппарата. В этом случае я могу утверждать о реальном бытии предметов моего восприятия. Наконец, если я намеренно стремлюсь, в частности и посредством фантазии, трансформировать какую-то связь чувственных переживаний, но встречаю сопротивление, т.е. обнаруживаю некую устойчивость, автономность этой связи, то я принужден констатировать необходимый характер фиксируемого бытия. Чтобы увидеть некоторую необходимость в мире, нужно относиться к миру заинтересованно. И необходимость зависит тогда от того, идет ли мне мир навстречу, или игнорирует меня. Модальность описания мира зависит от модуса моего к нему отношения. Статус существования вещи утверждается из-за определенной (меня как субъекта) направленности к предмету. При этом равнодушие к вещи тоже есть определенная направленность.
Учебник по философии. Часть V. Философия XX века. Глава 3. Феноменология. Доктор филос. наук Грязное А.Ф
"The Hidden Life of TREES" ("Скрытая жизнь деревьев"), автор Peter Wohlleben.
Питер Воллебен - немецкий лесник, который 10-летиями наблюдал и изучал жизнь деревьев, открывая их удивительный мир. В своей книге он пишет, что деревья нуждаются в общении, которое у них происходит посредством электрических импульсов. Но это только один из видов коммуникации, также они используют запахи и вкус.
Удивительно, но деревья - социальные существа. Те, которые обитают в лесу, заботятся друг о друге, даже могут сохранять пни своих давно вырубленных товарищей живыми в течение многих столетий, подавая им раствор сахара и другие питательные вещества через их корни. Есть предположение, что так деревья заботятся о своих родителях, которых уже срубили.
Главный способ быть соединённым с другими деревьями - это "лесная сеть" почвенных грибов , которая связывает растительность и позволяет делиться огромным количеством информации.
Причина, по которой деревья связаны между собой и общаются, это то, что они нуждаются друг в друге. Поэтому неудивительно, что деревья, которые растут изолированно, живут гораздо меньше, чем те, которые соединены друг с другом и обитают в особом микроклимате леса, способствующем их росту и расцвету.
Деревья умеют дружить и заботиться друг о друге.
"Примерно у одного из 50 случаев, мы видим, эти особые дружеские отношения между деревьями. Деревья отличаются между собой. Они не относятся ко всем типам других деревьев одинаково. Только сегодня, я увидел два старых бука, которые стояли рядом друг с другом. Их ветви отвернулись один от другого, а не по отношению друг к другу, как это чаще бывает. Таким образом, и другие, лесные друзья заботятся друг о друге. Такого рода партнерства хорошо известны лесникам. Они знают, что если вы видите такую пару, они действительно как человеческая пара; если вы должны срубить одно из них, другое умрет в любом случае.
Если уж у апостола Павла можно найти, что едите вы или пьёте - всё во славу Божию творите (т.е. можно просто пообедать, а это будет добродетель, да ещё и эстетическое явление), то уж тем паче всякая полезная человеческая деятельность может быть славной и поэтической. И даже политика. Но... это страшно, невыносимо тяжело. Ведь по идее цель политики - тот самый "дух мирен", соединяющий разобщённое, о котором прп. Серафим говорил: "стяжи дух мирен и вокруг тысячи спасутся". Но как сохранять его, этот мирный дух, находясь среди потрясений... для меня это непостижимо. Даже и великие не справлялись (например, свт. Григорий Богослов - это можно видеть в его "О моей жизни")... Поэтому те, кто живёт среди потрясений и пытается всё же хранить мирный дух, у меня вызывают безмерное уважение и даже изумление.
Игумен Паисий (Савосин). Из комментария
Себя судить куда трудней, чем других. Если ты сумеешь правильно судить себя, ты действительно мудрее.
Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.
У каждого человека свои звезды.
Встал поутру, привел себя в порядок — и сразу же приведи в порядок свою планету.
У людей уже не хватает времени, чтобы что-либо узнавать. Они покупают готовые вещи в магазине. Но ведь нет магазинов, где торговали бы друзьями, а поэтому люди часто не имеют друзей.
Любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — это значит смотреть в одном направлении.
Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил.
Если идти все прямо да прямо, далеко не уйдешь.
Если я чем-то на тебя не похож, я этим вовсе не оскорбляю тебя, а, наоборот, одаряю.
Там хорошо, где нас нет.
Никогда не теряй терпения — это последний ключ, открывающий двери.
Умирают за дом, а не за вещи и стены. Умирают за собор, а не за камни. Умирают за народ, а не за толпу. Умирают только за то, ради чего стоит жить.
Ты не можешь любить дом, у которого нет своего лица и где у шагов нет смысла.
Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц
Помилуй, Господи, ненавидящих меня и завидующих мне! Помилуй, Господи, клевещущих на меня и наносящих мне обиды! Ничего злого не сотвори с ними за недостойнаго раба Своего; но по неизреченному милосердию Своему и по безмерной благости Своей ни в этой жизни, ни в будущем веке да не потерпят они зла за меня, грешнаго! Освяти их милостью Своей и осени благодатью Своей, Всеблагой, потому что пред всеми благословен Ты во веки веков. Аминь.
Преподобный Ефрем Сирин
