Дневник
Деградация нравов... Она в каждой парикмахерской, где мужской и женский зал совмещены, т.е. не отделены. Это бестактность по отношению к женщине. Нормальный мужчина тоже наверняка чувствует себя неуютно в зале, где женщины пребывают в процессе окрашивания волос, стрижки... и выглядят почти голыми, ещё не одетыми в причёску. Дурно это, и такое дурновкусие повсеместно возведено в норму.
Всё и ничего - почти одно и то же для ветхого человека. Всё - это ничего, если взять всё не имеешь возможности. Ветхий, раздробленный человек принимает всё фрагментами, кусочками (по частям). Он слеп и глух к целому, как тому, чего нет, ибо фрагментик отщипнуть не выходит, а целое ему не проглотить...
Когда-то давным-давно, в пору юности моей, я задалась вопросом: почему семь цветов радуги, смешиваясь на листе бумаги, превращаются в грязное пятно, а соединяясь в луче белого света образуют свет — чистый, прозрачный… И нашла философский ответ. Все дело в том, что в луче света цвета не теряют свою индивидуальность*, соединяясь, не смешиваются, в отличии от красок на бумаге. Это удивительно красиво, правда?! Настоящий художник как раз владеет мастерством, которое как бы наделяет краски свойствами цветов в луче. Такими художниками в отношениях с другими мы должны стать, чтобы хранить свою и чужую чистоту. Возможно именно в этом смысл радуги как символа Завета между Богом и людьми.
---
* Это очень похоже на то, как соединились во Христе две природы (Божественная и человеческая: неслитно, неизменно, неразлучно и нераздельно). Кстати, о природе человека лучше всего судить как раз из того, что именно во Христе соединилось с Божеством. А то нынче философы совсем растеряны, не могут найти ускользающей природы человека, словно её и нет вовсе. Христос и тут стоит на страже здравомыслия.
Возвращаться в человеческое измерение - больно, там всегда находишь свою немощь (не только свою, но своя - хуже всех). Птицей в небе паришь, не думая об этом, не зная этого. Птицей - легче... Птицей, наверное, только и можно - если ты птица.
Птица - это не хотение, а предназначение, способ бытия. Вероятно, один из четырёх возможных модусов человеческого сознания (см. тетраморф* ). Птица бытийствует в послушании у Птицы.
---
* Тетрамо́рф (др.-греч. τετρά-μορφος «четырёхобразный, четырёхвидный» от τέσσᾰρες, τέσσερες, τέττᾰρες, τέττορες, τέτορες «четыре» + μορφή, μορφά «вид, образ, очертание») — в иудео-христианском вероучении и богословии крылатое существо из видения пророка Иезекииля (VI век до н. э.) с четырьмя лицами — человека, льва (с правой стороны), быка и орла (с левой стороны). В Откровении Иоанна тетраморф представлен в образе отдельных четырёх апокалиптических существ (лат. quattuor animalia «четыре живущих»; четыре живых существа у протестантов) — стражей четырёх углов Трона Господа и четырёх пределов рая.
Книга «Зо́ар» называет эти четыре образа над таинственной колесницей — четырьмя архетипами, формирующими черты лица каждого человека. В каббале эти существа носят название «хайот а-кодеш» (букв. «святые животные»).
Позднее эти животные были истолкованы как символы четырёх евангелистов и термин «тетраморф» стал применяться в описании их иконографии. Существа стали символами евангелистов и формой их традиционного (с VII века) символического изображения:
Матфей в образе ангела (человека),
Марк в образе льва,
Лука в образе тельца,
Иоанн в образе орла.
Каждый из них крылат и держит Евангелие.
Друг - это зеркало, глядя в которое видишь целый мир. Так для меня Цветаева - друг: глядя в неё вижу всё.
Таким новым другом одарил меня Господь, хоть я боюсь вглядываться - до сих пор боюсь. Но гляжу! Во все глаза.... И начинаю видеть. Даже не верится, что Бог ТАК меня утешил после потери подруги. Он послал мне несколько новых дружб, которые обещают быть не фальшивками. То есть, всем!
Для меня друг, Другой - всегда бог (трудно быть богом).
В духовном смысле «рождаться» и «рождать» сопряжены настолько, что одно без другого немыслимо. Кто рождается сам, рождает всех, и кто старается помочь родиться другим, помогает родиться себе.
На самом деле все настоящие дороги ведут в рождение - путей много. Однако подлинность рождения легко проверяется этой сопряжённостью: родившийся - рождает, содействует жизни, поддерживает жизнь в других. Имитировать собственное рождение отчасти можно - те, кто духовно неопытен, поверят. Но нельзя, не имея жизни в себе, дать её другому. Потому всякий, кто одаривает других, одаривает гораздо больше себя, только если не думает об этом.
С другом (и Богом) - на ты, а с чужим - на вы. Но «вы» - это множественность, почему так?
Быть может, «ты» мы обращаем к личности, которая собрала воедино все свои множественные силы. Друг - это личность, направляющая свою множественность в добро, это добронаправленная целостность, собранная воедино доброй волей. А чужой - нет, встреча с чужим - это встреча с множеством различных сил, которые могут ударить всем своим многоликим множеством. Вы - раздроблено, ты - целостно.
Ненависть и целостность - несовместимы...
«Ты» - всегда к единственному и единому, которого можно только любить. Ненавидеть можно лишь раздробленное, фрагментарное - «вы», а не «ты».
«Иду на вы» - т.е. на то, что не собрано доброй волей, нецелое, отлучённое/отвлечённое от целого.
* * *
Какое глубокое понимание противника в этом «вы» - не сравнить с нынешним временем. Нынче и «ты» сведено к тому, чего и в природе-то не существует, ибо даже у амёбы есть некое сознание (доказано наукой), и даже амёба заслуживает уважения.
Плохие стихи - это какие? Те, что написаны мной, а не Лучом. Хорошие стихи пишет Луч (я - в Луче и Лучом), сама я - не умею.
По большому счету, достаточно разделить все стихи на те и на эти, и можно смело выбросить всё своё. По-настоящему ценно лишь то, что больше, что за пределами «своего».
Проблема в том, что совсем без Луча стихов у меня нет. Есть те, в которых я подвела Луч, не оправдала его доверие т.с., потому что была не готова или слишком слаба, или не было времени, слуха, звука, внимания... Но движение было, этап пройден, только не был как следует зафиксирован, однако стихи всё равно хранят в себе следы движения. И что с этим делать, я не знаю. Точнее, у меня не хватает сил додумать это до конца.
«На вопросы отвечу, как только включится мозг», - сказала я после утомительной поездки. И вот что интересно, Луч во мне включается раньше или, скорее, не выключается никогда. То есть, Луч есть, а меня всё ещё нет, и я не могу, не в силах думать о себе и том, что мне нужно. Мозг на себя не включается, а потому всё, что в формате «здесь» и «для меня», находится в ожидании. Немощь моя велика, но не Луча...
Цветаева требовала от людей Бога. Бессознательно, конечно. Она просто обращалась к Богу в них, ничто иное её по-настоящему не интересовало, не звало. Она словно принуждала каждого явить ей лик, а не лицо. Иначе строить отношения она не умела. Как юродивый может говорить с другими только на территории Бога, а не на человеческой земле, так и Цветаевой (насквозь поэту) всегда был нужен только Бог, (поэту — Поэт), но Бог явленный человеком, Бог в человеке (потому что бог/поэт сокрыт в каждом человеке). И этот-то её запрос не был удовлетворён - запрос о Боге. Понимала ли она это? Знала ли она сама об этом? Ответить можно её собственными словами, сказанными по иному поводу: «я этого ещё — нет, знала! - упорно не хотела знать»*. Сказано вместо «ещё не знала» - такова правда поэта.
В этом требовании Бога от других - трагедия: нельзя ТАК требовать. Неудача гарантирована (отсюда - цветаевские «неплодные смоковницы»). Но нельзя не вообще, а за пределами поэзии. На территории бытового пространства нельзя, а в поэтическом измерении - можно**. Здесь, пожалуй, нагляднее всего видна разница между поэтом и святым: святой Бога сначала даёт, а потом спрашивает о Нём. Поэт тоже даёт, но даёт Бога поэтов, а не Бога святых (хотя Бог этот один, воздействие на людей - различно). Святой даёт иначе, чем поэт. То, что даёт поэт, можно взять только поэтом в себе.
---
* Цветаева. «История одного посвящения»
** Цветаева постоянно жила в этом измерении.
«Поколение - по колено» - об этом, о «неплодных смоковницах».
* * *
Фрагмент из «Истории одного посвящения»:
Я — страница твоему перу,
Вес приму: я — белая страница.
Я — хранитель твоему добру:
Возвращу и возвращу сторицей.
Я деревня, черная земля.
Ты мне луч и дождевая влага.
Ты — Господь и Господин, а я —
Чернозем — и белая бумага.
Сознавала ли я тогда, в 18-м году, что, уподобляя себя самому смиренному (чернозем и белая бумага), я называла — самое великое: недра (чернозем) и все возможности белого листа? Что я, в полной бесхитростности любящей, уподобляла себя просто — всему? Сознавала ли я и — сознавал ли он?
1918 год—1931 год. Одна поправка: так говорить должно только к Богу. Ведь это же молитва! Людям не молятся. 13 лет назад я этого еще — нет, знала! — упорно не хотела знать. И — раз навсегда — все мои такие стихи, всё вообще такие стихи обращены к Богу. (Недаром я — вовсе не из посмертной женской гордости, а из какой-то последней чистоты совести — никогда не проставляла посвящений.) — Поверх голов — к Богу! По крайней мере — к ангелам. Хотя бы по одному тому, что ни одно из этих лиц их не приняло, — не присвоило, к себе не отнесло, в получке не расписалось.
Так: все мои стихи — к Богу если не обращены, то: возвращены.
В конце концов — допишешься до Бога! Бог (тот свет) — наш опыт с этим. Всё отшвыривает.
Неважно, что именно ты делаешь, что избрал своим делом, важно - пребывание в Луче. У разных людей вход в Луч происходит по-разному - в этом их различие. Ценность представляет всё сделанное в Луче, потому что несёт в себе отпечаток Луча и возможность входа в Луч. Утилитарное значение вещей - это всего лишь значение для Здесь, а ценно то, что не для Здесь, а для Там - в Луче.
Мы посылаем друг друга в Луч и требуем друг от друга Луч, потому что нуждаемся в Луче. Мы злимся друг на друга за то, что Луч не явлен, ибо должен быть явлен (мы не знаем этого, но чувства наши требуют этого).
* * *
Ахматова ценила позу выше Луча, Цветаева ценила только Луч, позу не любила. В этом их разность и несовместимость. Ахматова могла пренебречь другим как душой, ради позы. Для Цветаевой другой - бог.
* * *
Уважение к позе возможно родом из уважения к Лучу. Поза символизирует нечто, чем не является. Поза - ритуал, знак величия, но не само величие. Когда поза становится более значима, чем Луч, чем Другой - всегда, пусть потенциальный, носитель Луча, тогда поза становится пошлостью.
Просто удивительно, сколь немощен человек своей социальностью, как легко через социальное манипулировать человеком, внушая ему всякую ложь как истину. Мы совершенно перестали хранить своё социальное, хотя на него покушаются нынче, как никогда прежде, потому что наука открыла сколь беспомощен голый социальный человек, сколь эфемерен и случаен. И этим знанием легко злоупотребить в интересах меньшинства против большинства.
Прохожу мимо памятников знаменитостям, гляжу на окаменевшее нечто (что именно не знаю, но что-то связанное с их личностями) и думаю, чувствую, что это почти кара. За что? Окаменеть во времени, для времени, ради людей живущих во времени... Какая-то жуть во всём этом. Или же это ещё одна жертва с их стороны: жертва великих в пользу малых...
Памятник совершенно беззащитен. Рука вандала запросто может надругаться над ним, и это будет почти больно. Ему, памятнику... или тому, кто разделил с памятником нечто неведомое, общее для них обоих - хотя бы имя...
Памятники ставят для дружбы, а не для вражды (так было раньше - не теперь, ибо теперь и для вражды ставят лжепамятники): дружба предполагает равенство величий, которого нет всё меньше...
Стишок Инны Сапеги:
Я думала, я - Великан,
глядя на муравьишку.
Но Бог меня затем позвал,
я, поняла, букашка!
Подумалось, наверное, мы все - и великаны, и букашки (в равной степени). Главное правильный угол зрения найти. Когда на нас смотрит Бог, мы, скорее, великаны, потому что Он так смотрит на нас - чтобы мы были великанами, Он пробуждает в нас величие. Потому, когда зовёт Бог, мы вряд ли можем чувствовать себя букашками. Букашка - это наше, человеческое... Но служение Богу, конечно, дело непростое. И тут мы, глядя сами на себя, конечно можем чувствовать себя букашками. Да ещё такими, что муравей покажется в сравнении великаном.
Что может быть хуже, чем навязывать себя и своё? (когда кто-то навязывается? нет...) Кому надо, сам придёт и возьмёт, а кому не надо, тому не надо. Потому я совершенно не в силах заинтересовать себя маркетингом. Понимаю, что даже мозги у людей уже подстроились под технологии, а всё равно - не могу. И не хочу. Да и стоит ли - непонятно, а если не стоит? Здесь лучше недо, чем пере...
На внешних стенах храма, как принято, росписи. Все лики удались, кроме Христа. Следы неудач художника видны в несколько более грязном цвете - в сравнении. Гляжу и думаю: боялся писать Христа. А как действовал? Христос был первым или последним? Одним из - мало вероятно, хотя... Неудача - потому что с Него начал? Им завершал (устал или слишком долго откладывал)? Или потому что вообще - страшно? Всегда.
Мастерство иконописца не только в овладении ремеслом, но и в овладении собой - в духовном росте. Иконописец должен обрести Христа, чтобы писать Христа. Страх? Его быть не должно. Благоговение - да, но и дерзновение (не дерзость!). Страх Божий? А разве он боится? Нет, страх Божий - благоговеет: любит, а не боится (в любви нет страха).
Вспоминаю неудавшийся образ (кстати, это не редкость - неудавшийся Христос) и думаю: сколько важных вопросов он породил? И они ведь о нас, людях, о наших отношениях со святыней. Так что спасибо тебе, богобоязненный художник!
Друг - большое слово, мы понимаем не одно и то же, когда его произносим. Что есть друг и дружба для меня во многом и определяет меня. Я такой, каким другом являюсь для другого. Но дружба дружбе рознь. Можно ведь дружить общими интересами, делами, общими нуждами, выгодами, общими привязанностями - и это всё более внешние дружбы, чем сердечная. Беда, когда один дружит сердцем, а другой более поверхностен, лишь рядится под сердце (не обязательно сознательно). То есть, помимо различий в широте, есть ещё различия по глубине. Дружба, как и любовь - это всегда дружба равных. Где нет равенства, там крест и служение (с одной стороны) и потребительство (с другой стороны) либо просто одна из форм удобства, выгоды и пр. (Один пресмыкается, другой пресмыкает). Даже там, где один большой даёт, а другой малый принимает, возможно равенство величий. Благодарный берущий равен бескорыстно дающему. И корыстно/кичливо дающий меньше благодарно берущего.
Дружба - это равенство величий.
* * *
Благодарность - это всегда Христос в нас, мне кажется, и Он - один, потому Он единит, соединяет воедино дающего чисто и берущего чисто.
Направление нашей жизни во многом задаётся испугом: если чего-то сильно испугались, то либо преодолеваем свой испуг, движемся ему наперекор, либо намереваемся избежать того, чего испугались - уклониться и отклониться (убежать).
С этой точки зрения, может быть, и стоит смотреть на человека в первую очередь, чтобы понять преодолением чего или уклонением от чего является его жизнь. Тем более, что крайне малое число людей развили в себе ещё и позитивное устремление к чему-то, помимо движений против страха или от страха.
Стоит взглянуть на себя и честно ответить на вопрос: что для меня самое страшное? И станет очевидно, что траектория моего пути, жизненные привычки и пр. во многом сформирована этим страхом (страхами). Жизнь во многом - способ преодоления страхов. Или же намерение уклониться от страшного.
Счастлив, у кого есть хоть что-то ещё - с помощью чего только и можно преодолевать свои страхования.
А тот, у кого нет страхов? Либо спит либо избыточно благополучен...
Благословен тот, кем движет единственно важный страх - страх Божий (т.е. страх оскорбить Бога и утратить право на отношения с Ним)*. Думаю, что традиция назвала это чувство страхом (Божиим) именно потому, что человек движим страхованиями, отталкивается от них, это доминирующие его двигатели по жизни.
Потому стоит приглядеться, что защищает человек в трудный для него момент? Чем и ради чего жертвует? Грех, когда большим жертвуют ради меньшего (так было с Иудой, например). Иерархия ценностей - не субъективна, субъективное её восприятие лишь указывает на уровень развития личности.
---
* Страх Божий поглощает все другие страхования, избавляет (освобождает) от них. Отсутствие страха Божия, наоборот, ввергает человека в пучину множества страхов, делает рабом своих страхов (этим, кстати говоря, умело пользуются политтехнологи).
* * *
Главную движущую силу человека легче всего обнаружить в трудной ситуации. Именно потому, что он всецело ей подчинится. Так тщеславный человек пожертвует всем, кроме статусного. И никакой страх Божий (страх оскорбить прекрасное) не ему станет помехой. Главная страсть человека ведёт его в кризисных обстоятельствах, и блажен тот, чья страсть - Господь.
Цветаева не сломалась, нет. Просто у неё не осталось места, где быть. Ни пяди внутреннего пространства для неё - никто, никого, никому... А она не умела жить внешним образом.
Зазора между Цветаевой-человеком и Цветаевой-поэтом не было, она вся была поэтом - без остатка.
Ей надо было быть нужной, надо было любить и чтобы её любили. Потому что так выстраивается внутреннее пространство. Быть - это быть у кого-то в сердце или для чьего-то сердца. Всё, что означает «быть» - сердце.
Встречаясь с человеком, который считает себя добрым, предполагаю, что при случае именно он «одарит» полным набором негатива. Всё дело в случае, и только...
Отсюда мысль: а может ли вообще быть по-настоящему добрым человек, считающий себя добрым? Почему?
По-настоящему добрым, думаю, не может. А отчасти (местами) - может...
Потому что добр - не человек, а Христос (Целый человек).
Умничание всегда глупо, потому что случается на месте ума и вместо ума. Умничание возможно только как вместоум. Потому где нет ума, следует ожидать умничание и, наоборот, где есть ум, не следует искать умничание.
Само умничание ума не видит, потому умничанием называет всё умное, а к умному причисляет всё своё - не умное, но умничающее.
В полный рост стоять - мало. Надо стать больше себя, перерасти, преодолеть свою малость. А ведь даже в полный рост встали очень немногие. Никому не нужен этот полный рост...
При этом большим становится не тот, кто хочет быть большим, а тот, кто любит и посредством любви вмещает в себя других и Бога.
