Дневник
Сначала с помощью всевозможных технологий людей лишили способности понимать, что происходит сегодня. Затем отняли ясность взгляда в прошлое. Теперь остаётся только один надёжный критерий для объективации происходящего в мире, в обществе, происходящего с нами всеми вместе - будущее.
Какое будущее нас увлекает, что мы созидаем, то мы и есть. Но я не только об этом. Будущее указывает правильный путь, помогает сориентировать нас в процессе выбора будущего. Это последний оплот здравого смысла, но и его скоро не станет. Наше социальное начало будет всецело предано и отдано в преступные руки. А сам по себе, вне общества других людей*, человек меньше любого зверя. Ведь общество святых - это тоже общество, опирающееся на социальное начало в нас. Есть Я, и есть МЫ (потерянное, выброшенное из внимания обычными людьми и взятое на вооружение политтехнологами). Наше МЫ важно для нас (повреждённое МЫ повреждает и Я в нас). Последние научные данные свидетельствуют о том, что даже наш мозг устроен не индивидуально, его работа напрямую связана с другими людьми. Наше взаимодействие с другими созидает нас.
Правильное будущее выбирает тот, кто выбирает Христа, Христа в нас. Потому что Христос и есть - наше будущее, независимо от того, что мы выбрали. Наш выбор повлияет только на то в каких отношениях с Ним мы окажемся (ад и рай определяются этим).
---
* Здравых, разумеется, людей. Наше МЫ хранит здравость, но через него можно, как вирус, внедрять и болезни.
Общим местом для многих стало мнение, что все проблемы в обществе - от нашей разности, от несовпадения точек зрения. Никак не могу с этим согласиться. Разность - благословенна! Всё зло - от плоскоумия и жестокосердия, когда человек лишается своего человеческого достоинства, когда не равен сам себе. Плоский ум не способен вмещать реальность (она имеет объём), и жестокое сердце - это плоское сердце, не вмещающее даже одного человека (своего носителя).
Как в луче света разные цвета не мешают друг другу, а, наоборот, дополняют друг друга, так должны жить и люди. Так бы они и жили, если бы любили свет, потому что свет - один: и во мне, и в другом.
* * *
Из моего текста 2009 года:
Когда-то давным-давно, в пору юности моей, я задалась вопросом: почему семь цветов радуги, смешиваясь на листе бумаги, превращаются в грязное пятно, а соединяясь в луче белого света образуют свет — чистый, прозрачный… Все дело в том, что в луче света цвета не теряют свою индивидуальность, соединяясь не смешиваются, в отличии от красок на бумаге. Это удивительно красиво, правда?!
Бабочка никогда не сумеет сказать: «я - гусеница» (и ведь она правда не гусеница, хоть и была ею - она УЖЕ НЕ гусеница).
Гусеница, впрочем, тоже не сумеет соврать: «я - бабочка» (она даже не была ею - она ЕЩЁ НЕ бабочка).
Они - инобытие друг для друга, и, наверное, разница между ними не допускает мысли о тождестве. Но между ними должна быть связующая нить - их общая жизнь.
06/08/2018 - 29/08/2019
Интуицию ещё надо поймать сачком мысли, как ловят бабочку. Иногда интуитивный проблеск кроется в дебрях нагромождений случайных слов, и только знающий его «в лицо» способен разглядеть его и раскопать - добыть. Ясность мысли - это ясность видения, прежде всего, но и ясность оформления, которая не всегда удаётся при первых набросках мысли. А иногда и вовсе не удаётся или плохо удаётся - результат глядения «сквозь мутное стекло» посюсторонности (отсутствие ясности видения).
* * *
Из моего ответа на вопрос:
Важно понимать, что такое молитва. Мышление - это форма молитвы, оно возможно не после, а в процессе молитвы.
Поэта надо читать насквозь, как он живёт. В каждом конкретном фрагменте, где бы мы ни остановились, поэта нет, он - в целом. Поэт всюду и нигде.
Потому ошибаются все, кто берётся трактовать судьбу и душу поэта из какого-то фрагмента его судьбы или текста (только поэту такое дано - он умеет исцелять, видеть частичное целым). Важен не фактаж, а сквозная линия, которой всё пронизано и которой всё подчинено, иначе не отличишь случайное от существенного.
* * *
Иногда поэта описывают в понятиях, которым нет места в мире поэта - они есть лишь в мире того, кто описывает. Т.е. говорящий говорит, скорее, о себе, чем о поэте. Именно потому, что упускает из виду главное поэта - его сквозную суть.
* * *
Мой ответ про Цветаеву: «То, что вы называете забросами, - её попытки преодолеть или победить нечто в себе, в судьбе. Или игра, заигрывание со стихиями - по-детски».
Часто враг гораздо более надёжен, более постоянен, чем друг. Враги не подводят, они крайне редко обманывают ожидания, редко предают... Враги чаще верны себе, чем друзья, потому что быть недругом - легко, а другом - трудно. Для того кто таковым не является по существу.
* * *
«Враг» и «друг» - похожие слова. Враг - драг - друг. Друг - драг - враг.
Драг - это дорогой. Дорогой - это связанный с дорогой.
«Враг» - это почти «врать». Враг врёт бытийно, в главном, потому и враг.
Враг - врач.
* * *
Мы враги друг другу,
то есть, врачи -
оттого и живём, вручи.
Наверное большая часть нынешней интеллигенции преисполнена самости, а потому благополучно пребывает в прелести. Хотя, с другой стороны, самостное - не интеллигентно. Самостное - это обезьянье в нас.
Как-то наблюдала сцену, когда церковный журналист рассуждал об интеллигенции, говоря «мы», а другой, по совместительству церковный чиновник, лупонул его в лоб фразой «вы - не интеллигент», и тому пришлось проглотить. Так вот, исходя из этой мысли, тот, что ударил словом, тем более «не интеллигент».
Утомляет не столько работа (она как раз приносит радость и даёт силы), сколько низость и глупость людская при взаимодействии. Глупость не оставляет ни пространства, ни кислорода для жизни, она в себе не имеет жизни, а потому пробираться сквозь буреломы самости и дури весьма и весьма затруднительно. Словно первопроходец прокладывает путь в местах, где нет дорог, идя сквозь колючие кустарники.
Сохранить сердце открытым навстречу Другому, вопреки всем тем угрозам, которые несёт с собой позиция открытости, вопреки негативному опыту, вопреки людской подлости и низости - это задача для сильного чувства и сильного сердца.
Открытость Другому рождает меня в Боге, а потому ради Бога я соглашаюсь терпеть весь тот ад (но ведь и рай!), который привносит Другой.
Услышав от Другого нечто не своё, мы слишком торопимся сказать человеку «Нет!», потому что ценим своё «Нет!» гораздо выше, чем «Да!» Другого.
Всё должно быть иначе, надо стараться сказать «Да!», надо утверждать, а не отрицать Другого. «Нет!» - это некая крайняя мера, оно должно предназначаться дурному, вредному, ложному, а не иному, и уж тем более не Другому. Другому мы не имеем права сказать «Нет!», «Нет!» предназначено не для него, а для его заблуждений. Надо научиться различать Другого и его ошибки, ибо сказать Другому «Нет!», т.е. сказать его отличному от нашего бытию «Нет!» - грех.
* * *
Путь утверждения и созидания, а не путь отрицания - верный путь жизни, хотя и без отрицания, конечно, не обойтись....
Кормить птиц регулярно - почти как на работу ходить, т.е. требуется включенность, погружение, постоянное участие. Мало кто на это способен, разве только одинокие пенсионеры. Но добрые порывы знакомы всем. Ну, может быть, почти всем. И я думаю, что каждый наш добрый порыв должен быть реализован, воплощён. Мы не знаем, кто «дёрнул ниточку» нашей души и зачем, просто ли это порыв или же реакция на чей-то зов, услышанный, но не осознанный. Наше тело, наша душа порой гораздо мудрее на самих как разума и сознания.
И вот, если вернуться к птицам, время от времени каждый испытывает порыв сделать что-то прекрасное - хотя бы покормить птичек, которые ВСЕГДА ждут, т.е. ВСЕГДА голодны, а мы их кормим время от времени, если вообще кормим. И, может быть, сегодня покормит один, завтра - другой, послезавтра - третий... А потом снова тот самый, о котором речь... И так - во всём. Потому добрые порывы лучше воплощать в жизнь, а не отмахиваться от них, как от нелепой душевности. Это касается даже тех, кто работает в благотворительных проектах, т.е. нельзя думать: я и так много делаю, птиц кормить не буду (и так я хорош). Дело-то в птицах (в судьбе Другого, других), а не в моей хорошести. Мы все недодаём друг другу милости, которая умирает в нереализованных добрых порывах.
Может быть, живём мы так дурно именно потому, что быстры в реализации дурных, злых своих порывов, а к добрым небрежно глухи и равнодушны.
Свобода - когда от других ничего не надо. Но другие при этом всё равно важны и нужны, только нужны не потому что у них что-то есть, а потому что они - есть, т.е. ради них самих в той же мере как и ради себя. Свободному человеку другой нужен как равный ему другой, а не как предмет пользования.
Это к теме самодостаточности, многим ведь кажется что самодостаточность - это равнодушие, когда нет дела до других. Чепуха. Хотя лично я даже само слово «самодостаточность» не люблю, не верю ему или, вернее, воспринимаю его в негативном ключе, как недостаток. Ведь даже Бог - Троица....
Мы нужны друг другу.
* * *
Вопрос (Наталья Пенюк): Самодостаточность важна при ее правильном понимании.
Мой ответ: Правильнее говорить о целостности, мне кажется. Самодостаточность - иллюзия или грань чего-то большего, выходящего за рамки самодостаточности. Самому себя достаточно не бывает, а если бывает, то что-то не так. Уже само существование двух полов говорит нам о том, что самодостаточность - неверное слово по отношению к индивиду. В приложении к личности, понятное дело, речь идёт о целостности, когда говорят о самодостаточности. По крайней мере, я сейчас так вижу.
Люблю гениальных людей. Не тех, кто себя пиарит, лезет всюду, где модно, где видно, где сытно, не тех, кто мнит о себе нечто.
Я люблю по-настоящему гениальных людей, которые больше себя, больше этого плоского мира, которые не вмещаются в куцый человеческий мирок, пропитанный пошлостью. Гении - почти святы, их освящает неотмирный свет, которым они захвачены и охвачены.
Когда я о чём-то рассказыванию, для меня важнее всего соблюсти внутреннюю правду, потому что только правда может привести туда же, на то же место внутри, в то же состояние. Только правда оставляет следы, по которым можно прийти куда-нибудь. А смысл рассказывания о чём-то лишь в этой возможности прийти и посмотреть - лично, когда захочешь или когда будешь готов.
Человек может намокнуть под поэтическим дождём или сгореть на поэтическом солнце, если только сумеет принять в себя весточку, как птичку, летящую прямо в душу (от одной души к другой).
Мера любви легко проверяется мерой прощения. Сколько вы готовы простить, столько и любви. Причём одним трудно прощать чужие недостатки, а другим - чужие достоинства.
Речь, конечно, о сердце, а не внешних проявлениях, которые напоказ.
Кстати, на уровне «напоказ» разные люди отличаются мерой сходства с тем, что есть на деле. Одни в состоянии «напоказ» демонстрируют больше, чем есть на самом деле, другие, наоборот, внешне демонстрируют гораздо меньше. Некоторые вообще демонстрируют совсем не то, что есть внутри - имитируют то, чего нет на самом деле, скрывая то, что есть, т.е. у них полное несовпадение внешнего напоказ и внутреннего человека.
И только очень немногие внешне равны себе внутреннему. Такой была, к примеру, Цветаева. Её странности гораздо менее странны, чем внутренний человек многих, кто о ней превратно судил и судит. А ведь жить во внешнем мире голой душе мучительно больно, она непременно травмируется внешним, потому что совершенно беззащитна.
* * *
Зрелость проверяется любовью. Это и есть Страшный Суд. Зрелая личность — любит: потому что имеет в себе любовь.
* * *
Вопрос: Простить несложно, как забыть?.
Мой ответ: Простить надо то, что есть, а не то, что было. То есть, про забыть и речи нет (это всё душевное, не духовное). По большому счёту, христианин — тот кто потерял и, в то же время, нашёл себя во Христе. Он занят Христом, а не грехом ближнего. Лишь в этом смысле можно забыть...
* * *
Христианин занят не своей жизнью во Христе, а именно Христом - в жизни. Своей или чужой - одно.
Когда я начинаю жить ту или иную творческую тему, я вступаю в полосу жизни, а не просто в слова, разговоры, мысли. Я проживаю всё, о чём думаю.
Так, когда я прикоснулась к теме юродства, тема стала раскрываться цветком в моей жизни. Во всём! Я реально приобщилась к юродству, оно жило и, пожалуй, отчасти продолжает жить во мне - до сих пор.
Вот и новая тема вранья в жизни прикоснулась ко мне, схватила за руку - чтобы я почувствовала эту стихию. То есть, меня обманули. Здорово так, по-настоящему. А я просто смотрела, что происходит. Наблюдала.
Порой думаю, что должна соблюдать некую технику безопасности: с поэзией шутить нельзя.
* * *
Дети во дворе звали куклу Аннабель* - специальным заклинанием. А я шла мимо и думала: «Ужасно... Но сами они вряд ли дозовутся, а вот через мои уши очень даже могут. Заткнуть бы их....»
---
* Аннабель (англ. Annabelle) — тряпичная кукла, персонаж популярной городской легенды, которая гласит, что кукла была одержима духом или демоном
Увидела сегодня в парке дерево, у которого на стволе внизу выросла необычная, немножко странная ветка - она словно сама по себе, как саженец, а не как ветка. Все ветви дружно, по-семейному расположились гораздо выше. А эта - другая, отдельная, она и в ствол как-то по-другому, казалось, вросла. Именно вросла в него, а не выросла из ствола, как его продолжение - подобно другим ветвям. Это оптическое впечатление подарило образ дерева, как земли, из которой (в которой) растут ветви. Вне пространства их земли-ствола веткам жить невозможно или гораздо сложнее. Мне увиделось раздельное существование ветки и ствола как непривычное для них, но возможное иное бытие.
* * *
Раньше аналогичный росточек обнаружился на розе, которую мне подарила дочка - готовый черенок для посадки. Он стоит у меня в стакане с водой (надеюсь, что пустит корешки). Такой самостоятельный росточек, который и натолкнул на мысль о посадке его в качестве отдельного растения. Сразу бросилось в глаза: роза - отдельно, росточек - отдельно (приложение к ней, а не часть её), хоть и на её «стволе».
Да, сначала была роза, теперь вот - берёза. Сразу и не заметила, что они говорят мне об одном и том же...
Супружеская жизнь вдвоём - движение от кризиса к кризису. Преодолевая каждый новый кризис, отношения растут и углубляются. Но что такое эти кризисы, какова их природа? Мне кажется, что любовь - это движение от вспышки к вспышке, расстояние между вспышками преодолевается по инерции. Кризис - время для вспышки, т.е. психологическая потребность в новом озарении: надо как бы заново влюбиться в своего партнёра по жизни. Кто хранит любовь, тот влюбляется снова и снова, а кто небрежен в отношениях, кто лишь паразитирует на чувствах другого и не хранит ни себя, ни другого, тот не имеет сил возродить свою любовь, тогда новую вспышку он ищет в новом человеке.
Просить веры поэту унизительно (пожалуй, даже недопустимо, если послушать Мандельштама*), требовать её - бессмысленно, ибо не могут поверить, не обладают необходимым инструментарием, а кто обладает, тот верит сам по себе без просьб и требований (хотя Цветаева требовала...), верить, что поверят (как Ахматова) - скучно. Пожалуй, самое лучшее - не интересоваться этим вопросом: поверят - не поверят. Какая разница! Какое тебе дело до того, поэт? Ты сам-то себе веришь?
В том и дело, что ответ двоится: да и нет одновременно. Поэту в себе, конечно, поэт верит, но, как человек - сомневается в себе и всё подвергает сомнению. Тут цветаевская формула кажется самой точной: требование веры и просьба о любви. Это голос сердца, совершенно голого, по-детски прямого сердца. Так есть, и всё! - что с этой наличностью делать непонятно, но так есть. А Мандельштам слишком взрослый, потому мыслит несколько позами, как и Ахматова. Цветаева - бытие здесь и сейчас как оно есть, что бы она ни делала.
---
* Сравн. «Бальмонт оправдывается, как бы извиняется. Непростительно! Недопустимо для поэта! Единственное, чего нельзя простить. Ведь поэзия есть сознание своей правоты. Горе тому, кто утратил это сознание. Он явно потерял точку опоры» (Мандельштам. О собеседнике)
* * *
Мандельштам. О собеседнике (фрагмент):
У каждого человека есть друзья. Почему бы поэту не обращаться к друзьям, к естественно близким ему людям?
Мореплаватель в критическую минуту бросает в воды океана запечатанную бутылку с именем своим и описанием
своей судьбы. Спустя долгие годы, скитаясь по дюнам, я нахожу ее в песке, прочитываю письмо, узнаю дату события, последнюю волю погибшего. Я вправе был сделать это. Я не распечатал чужого письма. Письмо, запечатанное в бутылке, адресовано тому, кто найдет ее. Нашел я. Значит, я и есть таинственный адресат.
Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу — и на земле мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах — как знать — душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашел я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.
Читая стихотворение Боратынского, я испытываю то же самое чувство, как если бы в мои руки попала такая бутылка. Океан всей своей огромной стихией пришел ей на помощь, — и помог исполнить ее предназначение, и чувство провиденциального охватывает нашедшего. В бросании мореходом бутылки в волны и в посылке стихотворения Боратынским есть два одинаковых отчетливо выраженных момента. Письмо, равно и стихотворение, ни к кому в частности не адресованы. Тем не менее оба имеют адресата: письмо — того, кто случайно заметил бутылку в песке, стихотворение — «читателя в потомстве». Хотел бы я знать, кто из тех, кому попадутся на глаза названные строки Боратынского, не вздрогнет радостной и жуткой дрожью, какая бывает, когда неожиданно окликнут по имени.
Я не знаю мудрости, годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.
Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня,
Я ведь только облачко, — видите, плыву
И зову мечтателей — вас я не зову!
Какой контраст представляет неприятный, заискивающий тон этих строк с глубоким и скромным достоинством стихов
Боратынского. Бальмонт оправдывается, как бы извиняется. Непростительно! Недопустимо для поэта! Единственное, чего нельзя простить. Ведь поэзия есть сознание своей правоты. Горе тому, кто утратил это сознание. Он явно потерял точку опоры. Первая строка убивает все стихотворение. Поэт сразу определенно заявляет, что мы ему неинтересны:
Я не знаю мудрости, годной для других.
Неожиданно для него, мы платим ему той же монетой: если мы тебе не интересны, и ты нам не интересен. Какое мне дело до какого-то облачка, их много плавает... Настоящие облака, по крайней мере, не издеваются над людьми. Отказ от «собеседника» красной чертой проходит через поэзию, которую я условно называю бальмонтовской. Нельзя третировать собеседника: непонятый и непризнанный, он жестоко мстит. У него мы ищем санкции, подтверждения нашей правоте. Тем более поэт. Заметьте, как любит Бальмонт ошеломлять прямыми и резкими обращениями на «ты": в манере дурного гипнотизера. «Ты» Бальмонта никогда не находит адресата, проносясь мимо, как стрела, сорвавшаяся со слишком тугой тетивы.
