Дневник

Слова не сами по себе говорят, они говорят в нас. Я - тот кто слушает и слышит или не слушает и не слышит. А кто говорит? Говорит только Бог*. Я говорю, только, когда во мне говорит Бог. Когда говорю я сам, то это либо болтовня, либо функция («мёртвая жизнь»).
Я живу, когда слушаю. И говорю - когда слушаю, а не когда болтаю, т.е. говорение предполагает молчание. Вне молчания невозможно говорение.
Не может слышать другого, понимать другого тот, кто всё время болтает. 
Слышание другого не просто слушание, но способность слышать, способность вместить - до этого надо дорастать, освобождая (от себя) всё больше места внутри себя для другого

* * *

Когда пронаблюдали общение «сообразивших на троих», оказалось, что это три монолога - никто никого не слушает, только болтают (несмотря на иллюзию общения). Таково общение всех, кто пытается говорить прежде молчания.

---

* Это не значит, что личность нивелирована. Как раз наоборот, в Боге она вполне равна себе. Бог говорит во мне, и я говорю в Боге - это не одно и то же. Когда Бог во мне, тогда я - бог (человек и Бог во мне соединены неслитно и нераздельно, как и во Христе)

Подарки приятно дарить, и неважно кому: другому или себе (это у меня на равных). Попадается что-то миленькое или полезненькое - в голове всплывает образ того, кому это подходит. То есть, вещь как бы сама называет того, кому это понравится или пригодится. Я всегда так и дарю - без причины и повода, только потому что попалось нечто подходящее, просящееся в чьи-то руки. 
Проблема - если ситуация такова, что надо подарить что-то, а ничто не подходит, не просится. Тогда выбираешь что-нибудь из того, что есть в наличии, руководствуясь уже какими-то другими соображениями. Причём, бывает, удаётся нащупать новую, иную внутреннюю связь вещи и человека, и она тоже срабатывает.
А вот случайные, никак не связанные с человеком вещи, дарить не люблю. И не люблю до такой степени, что предпочитаю воздержаться (хотя бывает) от дарения случайной вещи - всегда можно купить конфеты, фрукты и т.п.

Кто важнее: тот, кто нужен мне, или тот, кому нужен я? Тот, кто нужен мне, вряд ли нуждается во мне так сильно, как тот, кому нужен я. Но спросим - зачем нужен? Для чего? 
По-человечески решить эту дилемму весьма затруднительно. Правильный ответ, вероятно, таков: кого Бог послал, хотя не совсем ясно, что стоит за этими словами. 
Человекоугодничество грех и в том случае, когда человек - это я сам («не делайтесь рабами человеков»). Угождать следует только Богу, который в нас. А как Бог ответит на этот вопрос? «Следуй за Зовом», - скажет Он, т.е. иди к Богу, исследуй себя и делай своё дело, а по ходу дела помогай по силам всякому, кто окажется на твоём пути в роли просителя - его послал Бог. Только исполняй не человеческие хотения, а Божии. Так? Да, но есть один нюанс - в нас много человеческого, без которого никто не может обходиться, в том числе и Бог в нас, теснейшим образом сопряжённый с нашим человеком. Потому и человеческие хотения, которые нужны Богу в нас, тоже попадают в разряд необходимых (это нужды, а не прихоти).
В итоге Бог становится тем, кто нужен мне, и кому нужен я. С ближними мы должны общаться посредством Бога в себе, а не напрямую, чтобы видеть Бога в другом. Бог в другом, а не абстрактный какой-то там Бог, есть самый важный - важный для Бога во мне.

Реальность? Внешняя или внутренняя? Наша внутренняя реальность - то, что мы носим в себе, носим с собой и вовсе не обязательно показываем другим (вольно или невольно). Наша реальность - одно, то, что мы думаем о ней - другое, то что мы показываем (способны или хотим показать) другим - третье, то, что воспринимают и понимают другие - четвёртое... Потому все наши суждения, как минимум, неточны.
Как-то раз моя маленькая дочка увидела, что другой ребёнок капризничает в магазине и таким образом что-то выпрашивает у родителей. Ей подобное поведение вообще не было свойственно, однако интерес возник. Она попыталась это повторить (единожды! в своей жизни), разумеется безрезультатно, но главное не это. Главное, что ей самой подобное поведение было совершенно неинтересно - не её модель поведения. Но попробовать, увидев, захотелось.
Так и взрослые люди часто делают что-то им несвойственное, а со стороны кажется, что именно это, несвойственное им, и есть суть они. Мы заблуждаемся...
Человек не знает даже сам себя, а при этом ещё играет в игры с другими - врёт себе и другим (вольно и невольно), потому «всяк человек - ложь».
При этом я есть не то, что думаю о себе и не то, что думает обо мне другой. Я есть то, что реально даю другому.
Внешняя реальность тоже сложное явление, которое зачастую воспринимается как нечто простое и однозначное. Мы живём и мыслим не в реальности и не из реальности, а из собственных фантазий и представлений, которые редко совпадают с тем, что есть на самом деле.

Человек - это струна (или струны), а жизненные обстоятельства и другие люди по отношению к человеку - это смычок. Звук, издаваемый при этом, зависит, прежде всего, от струны, а не от смычка. Но каждый человек - струна, которая лишь выступает в роли смычка, причём, зачастую, не зная об этом. Единственные струны, которые со знанием дела играют роль смычков - это талантливые педагоги. Они учат струны правильному звучанию, потому что умеют правильно извлекать звуки из струны, в отличие от большинства, всегда неумелого, игроков.
Итак, задача человека осознать, что он не только струна (струны), не только сам звучит, но и смычок по отношению к ближнему. Для себя я - струна, для другого - и струна, и смычок.
Не все вполне освоили роль струны, не говоря уж о роли смычка. А некоторые, не став ещё струнами, не умея звучать, видят себя смычками-учителями. Так не бывает. В человеческом мире хорошим смычком становится тот, кто вполне овладел искусством быть струной, т.е. стал для самого себя и струной, и хорошим смычком.
Ждать, что другой извлечёт из меня правильный звук - напрасный труд, но, вероятно, пока кто-то внешний не покажет мне меня, я не узнаю своего звучания (и подлинного, музыкального, и фальшивого).

По умолчанию люди наделяют себя известными им понаслышке хорошими качествами натуры, а меж тем они себя не знают, т.е. не знают, что в них есть на самом деле (познай себя! - задание, редко кем исполняемое).
И всё же, в силу массовости этого явления, рискну предположить в нём некий позитивный смысл. Вероятно, все мы чувствуем в себе полноту человечности, имя которой Христос, только не понимаем, что это лишь потенциальная возможность, требующая своей реализации посредством исполнения заповедей, главные из которых люби Бога и люби ближнего. Хотите познать себя - исполняйте заповеди, а когда не сможете их исполнить*, увидите разницу между собой и Христом. Обнаружить этот зазор - и значит покаяться, а покаяться - значит возжелать Христа всей своей потенциальной полнотой - суть пустотой, жаждущей заполниться.

---

* Кто виновен в одном, виновен во всём

Омилия - это была моя Песня, точнее - школа Песни. Души прекрасные порывы проходили искус, оттачивалось их мастерство - они познавали самих себя, а я познавала природу прекрасного и человека, познавала взаимоотношения человека с прекрасным. 
Терпения хватило на 10 лет, или это было наивное незнание - не знаю. Дальше пришлось бы врать... Формат изменился в соответствии с пониманием того, как всё есть на самом деле.
Омилия была моим «фонтаном», который я в итоге «заткнула» - по совету Козьмы Пруткова, т.к. он никому не был нужен, а то, что нужно всем, не нужно мне.

Мудрецы советуют: если нет любви, надо творить дела любви - и она придёт. Хороший совет, но мы зачастую и его понимаем неверно. Мы творим дела, претендующие на статус дел любви, из гордости, а не из смирения, а потому все такого рода дела ведут не к любви, а к гордости, так что делающие развращаются быстрее неделающих.

Поэт работает во внутреннем пространстве, а время катастроф вытаскивает его вовне, словно улитку вынимает из её домика. Одно это - мощнейший стресс и потеря жизнеспособности. И, конечно, на фоне людей, всегда живущих во внешнем мире, поэт зачастую выглядит вовне странным и неуклюжим.
Поэт во время катастроф - что рыба без воды, или птица под водой.

При взгляде на другого смотреть надо на ядро личности, а не на поверхностное, незначащее, не на болезнь. Все безногие похожи, и это бросается в глаза. Но человек - это нечто другое, в другой стороне расположенное. Хотя и болезнь надо брать в расчёт, но её надо не плюсовать, а минусовать. Болезнь - это не то, что есть, а нечто, чего нет - нехватка, усложнение.
Не болезнь характеризует человека, а то, что в нём цело.

Почему многие спешат отождествить с человеком его болезнь? Потому что хочется видеть другого ущербным, а себя на фоне его ущербности - целым. Это ловушка мышления, т.к. ищущий чужую ущербность ущербен сам. Его собственная ущербность жаждет обнаружить ущербность в другом. 

Чтобы быть целым, надо искать целое.

Иногда люди культивируют в себе какие-то пороки, чтобы удостовериться в собственном существовании. Мол, я тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Заигрывают со своими страстями из так ими понимаемой человечности.

Наверное все поначалу верят, что людям нужно что-то настоящее, что-то прекрасное. Это не так. Действительно прекрасное нужно Христу в нас, а не нам. Понять это стоит многих трудов. Научиться различать одно и другое - мудрость. А жить (и общаться с другими людьми) в согласии с этим пониманием, наверное, - праведность. Наверное, потому что я не проверяла. Всю предыдущую жизнь я верила, что люди сами ищут истину и истинное. Но таких - единицы, большинство слишком пугливо, слишком самолюбиво и слишком лениво для истины. А те, кто ищет, мотивированы изнутри Зовом.

Когда тебя постоянно гонят, это портит характер. Когда тебя постоянно любят - тоже. И всё-таки хорошо быть любимым, а не гонимым. Любимый глупее, но целее. Гонимый, если гонения длятся долго, всегда искусан, оборван, затравлен, истощён и истончён. Ошмётки человека - не человек, но почему-то, если кто не ранен, то глух и слеп к тому единственному  в мире, что стоит внимания.

Самая гнусная форма потребительства - потребительство духовное, когда люди считают себя центром мира, и верят, что Бог умер на кресте для того, чтобы они могли собой гордиться на фоне тех, кто не таков, как они. Потребители духовных благ не понимают, что духовное - это всегда призыв делать, действовать, призыв дарить и жертвовать, а не потреблять. Что отдал, то твоё. Больший из вас да будет всем слугою (а не ему все - слуги).

Летящий в пропасть должен спать или быть пьяным, чтобы меньше травмироваться. Принять такое испытание в полном сознании - слишком травматично. Но есть ведь трезвые люди, которые вполне бодрствуют всегда, даже в трагическом полёте мира в катастрофу. Вот это - пытка из пыток.

Надо уметь отпускать ситуацию, тем более травмирующую, если её не изменить. Бог управит, и как-то всё сложится - само. Быть может, травматизм как раз в том и состоит, что для человека важно управлять своим небольшим миром самому. Иногда жизнь говорит одно слово: терпи.

Не люблю, когда люди, вступая в отношения, озабочены только самопиаром. Я понимаю, когда человек хочет донести до других добытые им истины, когда хочет поделиться своим прекрасным, своим важным, и понятно, что для этого приходится кое-что делать. Но первичен не пиар в таком случае, а любовь к истине, к прекрасному, любовь к другому.

Мосты горят за тем, кто обгоняет себя. Как минимум, у него нет возможности вернуться назад. Может быть грех жены Лота, как и грех Орфея, оглянувшегося назад, именно в этом стремлении оглянуться. Что может увидеть око оглянувшегося, за спиной которого горят мосты? Что-то, от чего каменеют? Очень быстро двигающееся может стать неподвижным, утратив движение? Прошлое может его похитить или само  желание оглянуться? Важно другое: оглянувшйся перестаёт смотреть вперёд - в этом его трагедия. Пока смотришь - видишь и движешься, движение не в тебе, а в том, что ты видишь впереди.
Перестаю смотреть - перестаю видеть - перестаю двигаться.

***

Если мышление - некое воспоминание, то воспоминание того* что будет, а не того, что было. Прежде была курица, а потом яйцо. Или же они возникли одновременно. Если же первым возникло яйцо, то это было яйцо вообще, а не яйцо курицы, но и это сомнительно.

--

* Именно того, а не о том

До всего в жизни надо дорасти, и пока не дорос, не поймёшь даже о чём говорят те, кто в теме. Хорошо, если поймёшь, что ничего не понимаешь. Хуже, если свою глухоту и слепоту примешь за слух и зрение.

Человек чувствует в себе потенцию быть богом, но всегда ошибается, принимая потенциальное, только возможное, за реальное, которое имеется в наличии.

И всё же, чувство заблуждающегося не обманывает - он просто неверно его понимает, неверно толкует. Потому я склонна доверять этому чувству в другом, но не советую ему доверяться себе. Хорошая доля самоиронии - первая помощь на пути к себе настоящему, а единственно надёжное знание - сократовское «я знаю, что ничего не знаю». Пока не подружился с Сократом, бойся своего знания, как лжи, несмотря на верное предчувствие своей правоты (вопреки предчувствию). Это предчувствие обещает нечто не тому тебе, кто ты есть*, а тому, кем ты можешь и должен стать.

--

* вернее даже кажешься, потому что есть только настоящее; надо прежде стать, чтобы быть

Язык - это, вероятно, внутренняя речь (всечеловеческая). То есть, обращённая больше к себе, а не к другому. Я дальний и я ближний в языке беседуют между собой.

Это я поняла благодаря Ве. У него тоже есть внутренняя речь, но безъязыковая. Лай и рычание - это внешнее взаимодействие. А внутри, для себя, или же ради общения глубинного, подобного нашему языковому, он издает звуки вроде нашего «угу». Правда «угу» - содержит в себе голосовое «г», а у Ве звучит скорее «у-ху-ху-ху». Что-что вроде воздыханий. Мы, когда не находим слова, тоже тянем некий стон, но у нас он озвучен голосом, а у Ве - нет. У Ве - просто воздыхания бессловесной твари. Прямо чувствуется порой, как собаке не хватает того, что есть у нас, когда он хочет сказать что-то от сердца к сердцу.

Может потому и говорят в народе, что собаки «брешут»: лай - это внешнее говорение, а всё внешнее по сути - брехня.

Внутри нас живёт Слово, только оно способно правдиво вещать о мире. Когда же мы говорим от себя, то недалеко отстоим от тех же собак, которые «брешут».

Любим мы подлинного, глубинного человека (подлинным в себе - если любовь настоящая, неизбывная), а ругаемся с ситуативным, поверхностным. Если наше поверхностное* нападёт на чужое подлинное как на ситуативное**, то страшно согрешит. Принимая свои грёзы за истину, наше поверхностное обычно приписывает свои собственные грехи другому, потому удобнее всего диагностировать себя по своим же претензиям к другому.
--
* Подлинное никогда не нападает
** Так бывает, когда другой - подлинный, а я сам ситуативный.

===

Слова Бродского, что Цветаева-поэт была равна Цветаевой-человеку говорят о том, что она общалась с людьми своей глубиной, в то время как они поворачивались к ней своей поверхностной, ситуативной стороной — той стороной, которой у Цветаевой фактически не было (а он порой необходим всякому человеку - для ситуативного общения).

Когда я читаю, что Цветаева хотела кем-то там казаться, сразу понимаю, что это пишет человек не понимающий что есть Цветаева. Такого типа люди никогда не хотят из себя что-то изобразить. Единственное их желание - быть понятыми, в том числе понятыми самими собой.

Существовало две Цветаевых: 1) подлинная, глубинная, не понятая и 2) случайная, ситуативная, неустроенная. Каждый из нас представлен такими двумя, разве только случайная Цветаева была намного беспомощнее нас (мы беспомощнее внутри, а не вовне) - слишком уж не своя . Она плохо знала ту себя, которая не есть душа, которая ненастоящая, а кажущаяся, бытующая здесь, а не в поэзии. И потому Цветаева - всегда бунтующая: здесь не так как там, т.е. не так, как должно быть. Она мало интересовалась собой случайной, мало знала себя такую и слишком плохо владела этим обычным для всякого обывателя инструментом, именуемым плотью. Цветаева интересовалась только глубинной сущностью*: своей и чужой. 

Все цветаевские странности родом отсюда, из незнания себя поверхностной, внешней, случайной. Она исследует жизнь, душу, исследует себя и других. Но знает она только то в себе, что пишет стихи - «душу», как она говорила. Стихи - способ познавать и способ существовать. Только стихи, все другие способы быть оказывались неудачными, вероятно, как раз потому, что голая сущность отпугивала, и в Марине плохо развивалась та часть души, которая зависит от взаимодействия с другими. Именно поэтому она так нуждалась в дружбе, но дружбе, осуществляемой на её уровне, на её собственном этаже, а не ниже. Она просто хотела оставаться собой - не пригибаться, а стоять в полный рост - и дружить. И вот такого равного себе друга она не находила («поколение — по колено»).

Настоящую Цветаеву никто не мог постичь, а ненастоящую, которую все видели и судили, едва ли постигала она сама.

* * *

Любим мы подлинного, глубинного человека (подлинным в себе - если любовь настоящая, неизбывная), а ругаемся с ситуативным, поверхностным. Если наше поверхностное нападёт на чужое подлинное, как на ситуативное, то страшно согрешит. Принимая свои грёзы за истину, наше поверхностное обычно приписывает свои собственные грехи другому, потому удобнее всего диагностировать себя по своим же претензиям к другому.

--

* Глубинная наша сущность - это Христос в нас

Для человека в нашем мире доступны только два вида небесных песен: «Христос Воскресе!» и «Слава Тебе, Боже...».  Все наши песни сердца укладываются в эти два русла. Человек должен дорасти до одной из этих песен, чтобы спастись. Это песни, размыкающие кольцо земной участи и впускающие в человеческую жизнь небо.

Кстати, это о счастливых концах. Плачущему надлежит петь «Христос Воскресе!», это песня утешения в скорби. Жизнь здесь полна ужасов, но - Христос Воскресе. Любой плач, если это песня сердца, а не просто вой раненого животного, ведёт к Христос Воскресе. Иначе получается замыкание в рамках земли без доступа к небу, т.е. замыкание на теле, на прахе.

Есть, конечно и песни тела - только тела и только земли (даже желудок умеет петь), но это о другом. Моя тема - песни сердца, и Царь сердца - Христос.

Песни высокие и песни глубокие. Высшая точка глубоких - Христос Воскресе (она как бы переходная, ибо  выводит глубокое в высокое). Высшая точка высоких - Слава Тебе, Боже! Глубокие - это песни пути, песни души. Высокие - это уже пение духа.

===

Вопрос: Богородице Дево Радуйся!

Мой ответ: Это песня из русла «Христос Воскресе». Но её содержание о том, что Бородица поёт своей жизнью «Слава Тебе, Боже». «Господи, помилуй», кстати, это тоже русло «Христос Воскресе», начальная - с этой песни начинаются все другие. «Господи, помилуй» косвенным образом содержит в себе «Христос Воскресе», потому что без неё лишается своего пафоса. Она направлена с самого начала к высшей точке своего русла - «Христос Воскресе».

Свою мнимую свободу человек обменивает у Бога на подлинную, но даже Бог не отнимает у человека свободы. Почему же людям кажется, что они имеют право делать с другим то, на что не решается Бог? Потому что не ведают, что творят.