Татьяна Тимошевская

«Господи, Иисусе Христе,
помилуй мя!»

Из бездны памяти, почти забытый,
приходит грех, как недобитый зверь,
и скалится…
— Постой, мы были квиты
давно, в той битве; что же ты теперь
в меня, другую, норовишь вцепиться,
напоминаньем причиняя боль?! —
Той жизни перевёрнуты страницы…
И зуммер сердца выдаёт пароль.
Как SOS, как шанс единственный на выход,
«морзянкой» вновь и вновь летят из уст:
три слова — вдох, и два скупых — на выдох
с надеждою на милость и «отпýст».

Поганой своры каиннитов
злых дел не счесть.
В груди за Авелей убитых
клокочет месть.
Из глубины, минуя вехи,
назло врагам,
восстал душой и днями ветхий
отец-Адам.
И зуб – за зуб, за око – око,
рука – в кулак…
Но застил Ангел светлоокий
мой ярый зрак...

У древа, средь парка Варшавы,
сидит он, задумчив и строг;
играя листочками, шалый,
в металле застыл ветерок.

И трепетны лик и одежды,
и очи, любовью полны
к родимой столице, но прежде
горел он в горниле войны.

Да… Были несносны для «наци»,
взращённых в арийской муштре,
Мазóвии жаркие танцы,
синкопы в скрипичной игре...

«Омилии» — Международному
клубу православных литераторов
Была песчинкой. Проходило время,
И дули ветры разные в судьбе.
Почуяв Вечность, превратилась в кремень,
Но, что есть просто кремень, сам в себе?
Искала кремень, в скорби зубы стиснув,
Терпела язвы, прогоняла желчь,
Чтоб высечь вместе дружескую искру,
Огонь «агапы» творческой возжечь...

Под безобразной маской недвижимой —
Душа, достойная, возможно, наказанья;
А может быть, он — просто одержимый
Иль праведник под спудом испытанья…
Но колокольчик не надеть на сущность,
Которую и не увидишь сразу…
Довольно часто милая наружность
Скрывает под собой души проказу....