Дороги

Если выбрать внутри...

Если выбрать внутри
точкой стояния вечность,
замереть и глядеть,
мир начнёт помаленьку дряхлеть,
осыпаться, как краска
на долго не крашенной двери.
Штукатурка осыпется с лиц,
обещаний, подарков, надежд.
Всё падёт, если станешь
и будешь глядеть, ничего не прося.
Вдруг упавшее вздрогнет
и взглядом тебя поразит.
О, тогда не гляди на него —
не сумеет простить.

Какая дерзость говорить словами, не видя их...

Какая дерзость говорить словами, не видя их!
Так пусть они расскажут, что следует:
слова всегда всё знают — послушаю
их разговор нетайный.
Простой крестьянке в пору говорить словам такое,
что царевны помнят. 
Заведомое лжёт, увы, всегда,
а незаведомое говорится тихо.
Кто знает, что́ молчит в стихах словами...

Расслоились на касты и думаем «вот заживём!»...

Расслоились на касты и думаем «вот заживём!»,
против каждого каждый построил свой каменный дом,
против ближнего ближний отчаянно ставит забор,
сквозь заборы свободны ходить лишь святой или вор.

Тот и этот — не наши, не вхожи ни в касту, ни в дом,
потому что опасны. Ну как мы при них заживём?
Тот и тот отнимает, любить лишь себя не дают.
Но святому всегда мы готовы дать пищу, приют...

Пусть докажет, конечно, сначала, что он не бандит...

От тоски твоей до тоски моей

От тоски твоей до тоски моей
жизни две пути — может, три.
Каждому крылу свой полёт милей —
долгий шлейф дорог мне прости.

Знаю — далеки наши две слезы,
облаком плыву над землёй.
Незачем тебе внешнего изыск —
выдержи свой взмах неземной.

Целую ваших солнечных зайчиков

Целую ваших солнечных зайчиков —
и девочек, и мальчиков.
Целую васильковые очи
прямо в дни их, и прямо в ночи.
Пусть птицами солнце будит
воскресное счастье будней.
Целую солнечных ваших зайчиков —
и девочек, и мальчиков.

Ерунда

Дождь — вода, река — вода, и море...
Слёзы, к берегам души припав,
плачут, позабыв себя от горя —
всё в воде привычной потеряв.
Нет теперь дождя, реки и моря,
нет и слёз — везде одна вода,
топором плывёт по жизни горе:
в голове как море — ерунда.

Имена вещей — святы...

Имена вещей — святы, 
и будут на небо взяты 
Небом.

Имена вещей в мире
доверились Слову — 
не олову.

Имена вещей — птицы:
в них всё глядится
как в зеркало.

Имена небом заняты
и станут хлебом
занятых.

Имя, пущенное по рукам...

Имя, пущенное по рукам —
словно карта шулеру в рукав.
Воздержись хватать его без дела,
имя — жизнь, которая летела.
Имя — слава, незачем бесславить
то, что не сумели отщеславить.
Имя — рай, но может стать и адом:
жизнь и смерть всегда хранятся рядом.
Занавеска имени — личина —
всех времён защитная причина.
Имя — молния, и пусть сожжёт пустое...

Океан — океану

Океан не разделишь, не делится океан,
океан — океану: единственный диалог.
Океан с океаном — вещественный жизни роман,
океан в океане создать беспредельное смог.

Океан — не один, с океанами он океан,
и не знает тоски, всегда окружённый водой.
Океан океаном на встречу заветную зван,
где становится он не просто водой, а судьбой.

Невстреча

Он удивился:
— Ты ещё жива?
— Представь, жива — я преуспела в смерти.
— А знаешь, ты была тогда права.
— О, да — права... Средь адской круговерти
не устоять тому, кто адом занят.
— Я вспоминал тебя.
— А я забыла... 
Всем сквозняки, как колпаки теперь напялят,
и все забудут, что в начале было.

Шар и круг

Не вписывай меня в свои круги —
я — шар, не круг, и не вмещаюсь в стаи.
Твои заборы чересчур строги,
дома твои — для тучных кур сараи.

В них не живут ни радость, ни печаль —
там жизни призрак теплится случайный.
Во всём твоём царит горизонталь,
и места нет для зова вертикалей.

Ах, этот скучный, глупый, плоский мир...

Мне нравится быть древней черепахой...

Мне нравится быть древней черепахой
как будто опечаленной не миром,
не буйности бессмысленной размахом,
а долгой жизни тлеющим кумиром.

Мне нравится быть мудрой черепахой,
которая знакома с тайной моря
и, ползая по дну, как будто птаха
летит по небу, с глупыми не споря.

Мне нравится быть кроткой черепахой,
несущей домик по своим дорогам.
Так посетитель скромного монаха,
на келью глядя, нищетой растроган.

Разменяли на суету...

Разменяли на суету
жизнь другого и жизнь свою.
Я тропинки своим плету 
на пути, где сама стою.
Разменяли вчерашний плач
на утехи завтрашних дней —
так  капризы сонных удач
порождают ложных людей.
Неужели наступит день,
когда встанет мираж въявь?
Как же свет победит тень?
Ухожу по реке вплавь.
Берега опрокинут дом,
даже смерть позабудет путь.
Мы с  тобой по словам уйдём,
постигая реки суть.

На каком этаже говорить?

На каком этаже говорить: на своём или на этаже собеседника? Вопрос не так прост, как кажется. Мол, с ребенком надо говорить на его языке, со взрослым — на его. То же и в духе. Это не совсем так. Говорить надо из своей подлинности, а это значит — на своём этаже. Другое дело, что говорить можно по-разному: слыша собеседника и не слыша. Не слыша другого  говорить бессмысленно...

Оплавились провода...

Оплавились провода —
теперь не я, а вода...
Теку по дорогам мира
как по жилым квартирам
вздохов, абсурдных сплетен —
мир подводный бесцветен.
Если не слышать голос,
будешь, как выстрел, холост —
станешь стрелять по мухам
смутным беззвучным слухом.

Когда устали руки ненавидеть

Опять споткнулся мир — меня пленяя,
ему нужна немирная сноровка:
я — глупая, ловить меня неловко.
Быть роковым — ошибка роковая.

Склонись, судьба застыла в ожидании;
закрой глаза, чтоб лабиринт не видеть.
Когда устали руки ненавидеть,
склонись для молчаливого страдания.

Или сражайся до потери смерти
за правду тех, кого всегда терзают,
кого посмертно только лобызают
и люди, и живущие в них черти.

Собери в ладошку слёзы и грёзы...

Собери в ладошку слёзы и грёзы,
словно бусину к бусине  — будут бусы.
Нарядись виноградом  — Божии лозы
предлагают ткани на разные вкусы.
Опрометчиво думать, что всё уж спето,
раз вино поспело и тучи-думы
затянули туже одежды лета,
услыхав осенний напев угрюмый.
Собери в дорогу неволю будней,
пусть они устанут и будут сыты.
Судьбам повзрослевшим полёт нетруден,
даже если пледом полнеба скрыто.

Да с чего вы взяли...

Да с чего вы взяли,
что Бог меня задумал
в согласии с вашей злобой?

По кругу

Они по кругу бегают, по кругу,
и потому не чувствуют друг друга —
не ощущают близкого другого,
далёкого от внешне кругового.
Невидящие внутренне — не знают,
лишь бегая по кругу умирают.
Их жизнь — арена, всё бежит по кругу,
иной регламент ими же поруган.
Но вечности пора остановиться:
не лошади они, а ясновидцы.

Мир висит на живых гвоздях...

Мир висит на живых гвоздях —
чужая жилетка,
если вынуть гвоздь,
жилетка окажется клеткой.

Если вынуть мир,
останутся только гвозди —
на распутьях снов
торчат мировые кости.

Не выходи из Бога

Не выходи из Бога, не выходи -
пускай судьба жестока: иди один.
Дорога-лежебока в который раз
отстала ненароком. Житейский пазл
сложился с опозданьем, ведь скорость - свет,
и ты как небожитель в светы одет.

Мужество поэта

Мужество поэта и мужество обычного человека - не одно и то же. Поэт живёт в ином мире, у него нет нужной мускулатуры для жизни в этом. Обычный человек не имеет нужной мускулатуры для жизни в ином мире. То есть, трудно им - разное, и боятся они разного.
Всякий человек боится, прежде всего, выпадения из своего мира, из своей обычной системы координат, к которой он приобщён, приноровлен не только по личным причинам, но и по дарованиям свыше...

Последний камушек

Последний камушек — в кого б швырнуть:
не бисер — бриллиант?

Запас бессилия рискнёт дерзнуть
в путях зарыть талант.

Последний камушек — программы гвоздь
(торчащий вечно шпиль) —

он скрепит воедино смежных рознь,
и станет прежним в штиль.

Не по поверхностям скользи...

Не по поверхностям скользи —
меня там нет.
Да и тебя там нет.
Покуда будешь без души сквозить,
как здешний метр,
как ветхий ветр,
утратишь не меня — себя.
И станет свет оскалом правд,
осколком нужд.
И ты узнаешь, что дорог уж нет,
и сам себе ты бесконечно чужд,
и мне...