Птицы

Мне нравится быть древней черепахой...

Мне нравится быть древней черепахой
как будто опечаленной не миром,
не буйности бессмысленной размахом,
а долгой жизни тлеющим кумиром.

Мне нравится быть мудрой черепахой,
которая знакома с тайной моря
и, ползая по дну, как будто птаха
летит по небу, с глупыми не споря.

Мне нравится быть кроткой черепахой,
несущей домик по своим дорогам.
Так посетитель скромного монаха,
на келью глядя, нищетой растроган.

А у неё на крылышках — пёрышки

А у неё на крылышках — пёрышки,
а у неё под клювиком — зёрнышки.
А у меня для крылышек — звёзды,
которые стихам моим — гнёзда.

Что такое инобытие?

Понять, что такое инобытие невозможно прежде, чем попадёшь в него. Так, бабочка никогда не сумеет сказать: «я — гусеница» (и ведь она правда не гусеница, хоть и была ею — она УЖЕ НЕ гусеница) и не сумеет понять, что значит быть гусеницей.
Гусеница, впрочем, тоже не сумеет соврать: «я — бабочка» (она даже не была ею — она ЕЩЁ НЕ бабочка)...

Человек — это поэзия

Что человеку нужнее: хлеб насущный или поэзия? Для животного в нём — однозначно хлеб, для человека в нём — однозначно поэзия. «Не хлебом единым жив человек». Понимание этого — залог выживания, именно поэтому люди забывают о священном жизненном избытке, без которого быть человеком невозможно.

Это правда, которая знает себя и границы...

Это правда, которая знает себя и границы,
управляет крылом оперившейся в ужасе птицы.
Нескончаемой дрожью, растущей травою  — вот перья! — 
пролагались пути сквозь пустые людские поверья.
Перья стайкой летают на выбранной мужеством птице
и встречают полёт как тайные сердца зарницы.

Мужество поэта

Мужество поэта и мужество обычного человека - не одно и то же. Поэт живёт в ином мире, у него нет нужной мускулатуры для жизни в этом. Обычный человек не имеет нужной мускулатуры для жизни в ином мире. То есть, трудно им - разное, и боятся они разного.
Всякий человек боится, прежде всего, выпадения из своего мира, из своей обычной системы координат, к которой он приобщён, приноровлен не только по личным причинам, но и по дарованиям свыше...

Я примерила эти крылья...

Я примерила эти крылья,
мне к лицу оказались перья.
Хоть крылата ими теперь я, 
всё равно остаюсь пылью.
Разве глина иначе летает?
Я песком в кулаке сжата.
Глина глине напоминает,
что сама во всём виновата.
Взгляд воды рубежом дальше -
льдом покрыла она строчки,
чтобы не было в них фальши.
Жизнь давно перешла прочерк.
Заходи, небеса просят
подышать на ладошки чуда.
Не гляди на свою проседь -
мы в лучах танцевать будем.

Птицей становится птица

С птицами будешь птицей, 
с лисами станешь лисом...
Жадный до компромиссов
и до пустых амбиций
с птицей не станет птицей.
Каждый своим струится, 
каждый к своим стремится.
Птицей взлетает - птица.

Я гляжу на тебя розами...

Я гляжу на тебя розами:
так цвести как ты — наслаждение.
Я гляжу на тебя грозами:
всем продрогшим ты — утешение.
Погляжу на тебя ветрами
да тоски немой километрами,
чтоб услышать голос твой: «Элохим»
и остаться эхом надолго с ним.
Вторит голос мой небесам твоим,
наслаждаясь именем «Элохим».

Подставив ладошку, как сердце...

Подставив ладошку, как сердце,
и сердце, как ладошку,
ты приняла на ладошку птичку.
Зачем?
Чтобы дать ей зёрен?
Чтобы разглядеть пташку,
любуясь ею?
Пернатая нежность —
случайная гостья —
вот-вот упорхнёт, 
не сказав «Прощай!».
Но она будет помнить
тепло твоих ладоней.

Как ласточка

Взлетая, падаю и падая, взлетаю — 
таков закон, придуманный не нами.
Дорога — словно лестница витая,
пропитанная мужеством и снами.

Как ласточка, в падении взлетаю,
как облачко дождливое, рыдаю.
В падении под небом вырастаю
и постигаю сердцем свою стаю.

Нет способа удачней стать другим,
чем покаяние: слезой взлетаю,
чтоб стать святому другом дорогим —
витая лестница к другому кольцевая...

В песне Господней птицам не тесно...

В песне Господней птицам нетесно —
каждой подарен щебет воскресный.
Было бы сердце — счастье найдётся,
зря что ли скорбным милость даётся?
Радость зияет раной небесной —
в сердце Господнем жаждам нетесно.
Воля была бы — правда найдётся,
каждый, кто верен, Бога напьётся.

Белая птица

Татьяне Журовой
Белая птица, что тебе снится,
где ты летаешь, с кем ты мечтаешь?
Белая птица — света частица —
атомом неба в мире порхаешь.

Белая птица раем лучится,
в радость стремится песней и тайной.
Белая птица в души стучится
солнечной вестью песенок стайных.

Мы встретились в полёте, не летая...

Мы встретились в полёте, не летая,
лишь искренне без неба умирая;
вниз падая, мы устремлялись встать,
ища причину перьям прорастать.

Мы встретились в полёте, не летая,
друг друга в сердце неба увлекая —
даря другому крылья, мы взлетали
и покидали ад горизонтали.

Всептичье

Ты повёрнута ко мне не тем ребром —
не услышишь, не поймёшь ни слова.
Снова подступаешь не с добром:
слух твой вечный эгоизмом сломан.

Атакуя душу, как врага, 
зря зовёшь меня при этом другом —
врёшь себе, что даришь дом богам,
если птичий сад тобой испуган.

Я — не я, во мне давно лишь птицы:
небеса поют тебе всегда,
только ложное земли боится
странного  всептичьего следа...

Божии птички

Видя красивый полёт другого,
вспомните Бога! Пойте Бога!

Не пресекайте полёт на взлёте —
птицей нелётной иначе умрёте.

Бог, словно птица, тоже летает —
Он своих любит, Он своих знает.

Божии птички не погибают,
прямо в полёте Бог их встречает.

Слушайте птичек, пойте Бога —
​​​​​​​благословляйте полёт другого!

Рождалось слово...

Рождалось слово,
слово было болью.
Вся жизнь болела —
жизнь была гангреной.

Я умирала вновь,
давилась солью,
и возрождалась
через боль из тлена.

Отбросив жизнь,
спилив её, как ветку,
я умолкала,
но росла, как прежде...

Выпустила из рук...

Выпустила из рук
слов пух,
высказала тебя
чужим вслух.

Внешнему отдала
тебя зря,
вытерла пот надежд
близ алтаря.

Ласточкою лететь
в твой ад-рай,
с ангелами теперь
жди-встречай.

Светочка

Светлане Новомлинской

Светочка — веточка цвета и света.
Девочка-ласточка, Божия мета.
Девочка-душечка, девочка-крошечка,
ангел мой ласковый, друг мой хороший!
Светом своим освети меня зябкую,
светом иди, как дорогою зыбкою:
будь окружающим Божьей улыбкою —
словно цветов ты мне даришь охапку.

Птицам горсть зерна — скаредный откуп...

Птицам горсть зерна — 
             скаредный откуп,
так молчанье покупает совесть,
выжить чтобы. 
             Неизбежен подкуп:
пишем сердцу лживенькую повесть.
А иначе правда нас разрушит,
правда нас поставит на колени.
Легче верить в ложь — 
             мы в ней радушны —
поколение за поколением.

Рождайте душу, вам душа зачтётся

Рождайте душу, вам душа зачтётся:
своя, чужая ли — одно и то же.
И жизни маятник опять качнётся,
страх замирания часов — ничтожен.

Рождайте душу, чтоб святые тайны
открылись как судьбы влечение.
Преодолейте сговор мира стайный,
и Луч подарит излечение.

Заграничье

Деревья, реки — одно и то же:
растут, текут и потоки множат.
И род наш — дерево или река —
потомками движется сквозь века.
И веточки — детки — во все концы
от нашего рода в веках гонцы:
книги, картины, песни, люди.
В руслах своих поток нетруден.
Но можно — дальше, можно — выше:
пусть воробьём,  зато над крышей.

Приголубить

Приголубить — это полюбить
не землёй, а небом и крылами.
В душу поселенца поселить
как царя. И, шевеля горами,
не ходить за тридевять земель,
не искать потерянное счастье.
Тот, кто рядом, в центре жизни — цель,
окрыляющая в одночасье.

Наша птица

Знаешь, жизнь ведь — это  наша птица,
рвётся из груди тебе навстречу.
Хоть нельзя крылами поделиться,
лишь дарящий крылья — безупречен. 

Как река, струится сердце птицы —
пей её живительную влагу
и взлетай, чтоб птичьим небом длиться,
а затем ложиться на бумагу.