Птицы

Радость крыльев

Не любите меня так громко! 
Тише! Тише — нас слышат звёзды.
Сердце стало моё громоздким,
в нём избыточно сжат воздух!
Великан оглушает мощью —
дайте просто дышать в меру!
Начинающий жить ночью
помнит крепко одно: «Веруй!»
Я стерплю ваш напор райский,
и пусть буду во всём странной.
Радость крыльев парящей стайки
да пребудет во мне сохранной.

Пробный камень

Пробный камень — приду и обрушусь
водопадами солнца и зовов:
кто окажется к чуду готовым
и небесному странно послушен?
Будет! Будет! Дорога — не тайна,
хоть таинственны звёзд перелёты.
Не разгаданы взгляд и касание,
их признает, кто с птицами кроток.
Зов настойчивым будет для званых
и неслышным для тех, кто не ищет.
Для невесты готово приданое —
будет чем накормить её нищих.

Важнее КТО сказал или ЧТО сказал?

Важнее КТО сказал или ЧТО сказал? Для большинства, конечно, важнее КТО, ибо ЧТО сказано часто не совсем понятно и может быть недостоверным (непонятное нельзя проверить на смысловом уровне). Контекст сказанного задаётся тем, КТО говорит. Однако привычное полагание на авторитет в наше время становится слишком ненадёжным. Мы выходим на такой уровень существования, когда правду от лжи вряд ли будет возможно отличить, опираясь на авторитеты. И не потому, что авторитеты тоже ошибаются или, что тоже не редкость, заинтересованы в той или иной правде (врут в свою пользу, пусть даже не всегда осознанно), а ещё и потому, что создаются ложные авторитеты, подрывается вера в привычные...

Лицо — не выросло, душа врастала в лик...

М.Ц.
Лицо — не выросло, душа врастала в лик,
и вместо рук ей подарили крылья.
Чужим не виден был Лицо искавший блик,
и зов под взглядами земных покрылся пылью.

Её судили, ведь тащить руками лик
не так удобно, как нести его крылами;
и этот душу колотящий птичий крик,
всегда дрожавший на воде сердец кругами — 

всё неудобно, не для здесь, не применить —
всё для каких-то далей или высей.
Как птице землю с небом примирить
так, чтоб не сыпать с крыльев бисер?..

Блики

Были ли они людьми — не знаю, 
может — ангелами на дороге:
я встречала тех, кто птиц не трогал,
лишь смотрел украдкой, созерцал
как горит у них души кристалл.
В тех глазах печаль жила иная.

Пища птиц — сверкание границ:
не дороги им нужны, а выси.
Крыльев взмах от здешних независим,
ведь рассвет голодным быть не может.
Здесь и звёзды на хлеба похожи,
хоть не видят это блики лиц.

За спиной не парашют, а крылья...

За спиной не парашют, а крылья —
можно прыгнуть, их не раскрывая,
и, покрывшись, как епитрахилью,
пылью, покидать чужую стаю.

Можно задохнуться от восторга
и немым незнанием воскреснуть,
чтобы не глазеть на стены морга,
не бродить вдоль коридоров тесных.

Тонны перьев вырваны у многих
даже не крылатых — лишь пернатых.
Звери их боятся — может боги?
Вдруг найдутся среди них пенаты?

За спиной не парашют, а крылья —
лучше всё же их раскрыть в полёте.
И, быть может, песни станут былью,
обессмертив всё, что вы поёте.

Сила петь, когда молчит природа...

Сила петь, когда молчит природа —
щедрый дар небес на случай ада.
Помнится, уже был кто-то продан,
выхвачен из дома или сада...
Рабство злу всегда глядит на птицу —
вдруг чирикнет что-то против силы.
Кто мечтает светом засветиться,
не пойдёт в бездушную могилу.
Ложь не любит тех, в ком небо дышит —
незачем дышать, пора забыться,
не гляди куда-то выше крыши:
зло не хочет, чтоб летали птицы.

Корень всех бед в том, что место праведного желания занято в нас неправедным

...Умный смотрит на свет, глупый смотрит на самость - по этому их легко различать. Умный сам свет, потому ищет свет и находит свет, если он только есть. Глупый пленён своей самостью, потому смотрит самостью и ищет самость. Глупый проходит мимо света, цепляясь за самостное самостью. Умный проходит мимо самостного, цепляясь светом за свет, где он есть...

Вытряхнув слова, как пыльный коврик...

Вытряхнув слова, как пыльный коврик,
ищут смыслы там, где смыслов нет —
розы ищут в зарослях терновника,
судьбы рвут на ткань за метром метр.

Нет путей, в округе только страхи —
заколдован старенький рассвет.
Птицы практикуют небом взмахи,
воскрешая предвесенний цвет.

Если только вдох случиться сможет,
запоют неспетые слова,
чувствуя, что ранен рай под кожей —
рай, которым Бог всегда взывал.

Птицы падают в ноги — нищие!

Птицы падают в ноги — нищие! —
просят жалобно к жизни пищи.
Дай нам зёрнышек, — клянчат стайкой,
веря по-детски в свою пайку.
Хоть бы хватило, хоть бы было
чем накормить пернатых милых
завтра. Сегодня, кажется, можно
птичек кормить, но мне тревожно...

И ты нанесёшь мне последний, смертельный удар...

И ты нанесёшь мне последний, смертельный удар —
другой бы не справился с этой нетрудной задачей.
Но кто-то премудро тебя для меня предназначил —
заведомой радости странно-заботливый дар.

Ты мой приговор — безутешная горечь обид,
что сахаром стала. Солёные слёзы — что звёзды
чужих горизонтов, где воздух не мною воссоздан,
а тем, кто толпой без смущенья «разумно» убит...

Падать головой к Христу

Когда человек падает под ударами судьбы, траектория его падения может сказать о главном в этом человеке, потому что главное своё он будет стараться сохранить до последнего, главное своё он будет хранить дольше и тщательнее, чем всё остальное, чем жил и дорожил. Ради главного он будет жертвовать не только своим, но и собой. В падении мы всегда что-то теряем. И Господь так устроил, что в трудностях мы прежде всего теряем наносное, налипшее и зачастую совершенно чуждое нашей сути, случайное. Потому, вероятно, и символом души человеческой стала ласточка, падающая для взлёта...

В схватке с антипцией

Антиптица — поэту
— Поэт? Чем платить будешь? Нет, птицу давай! Птицей плати, твоя жизнь и так у меня в кармане, а птица слишком вольная — нечего ей произвольничать. Умрёшь лучше с птицей? Нет, ты и так умрёшь, вот только без птицы. Уж я постараюсь, чтобы без... Поэт отдельно, птица отдельно — и будет вам смерть. Птица бессмертна? Может быть, но не здесь, здесь — я не позволю, я — антиптица.

Райская птичка пела на ветке...

Райская птичка пела на ветке,
когда увидала Христовы руки,
открывшиеся навстречу муке,
и замолчала в недоумении.
Как же возможно в разлуке с небом 
петь? Даже плакать ужасно трудно —
слишком мертво, слишком иудно.
Райская птичка пела на ветке,
когда увидала Христовы муки —
Кресту поклонялись райские звуки
и стоны природы, стоны Зова:
каждая песнь прижималась к Слову...

Лютый дракон, ищи своего Георгия!

Лютый дракон, ищи своего Георгия!
Он побеждает всегда, хоть и не сразу.
Если падёт один, придёт другой —
у нас хватит святых на всех твоих драконов.

Торжество твоё — временно, можешь в него не верить,
как не веришь в любовь. Георгий придёт, я знаю.
Имя его — птица, что летит над преградами,
сила его — священная кровь рассветов.

На закате дня желательно помнить о солнце,
которое утром придёт, как будто навечно,
но не память моя возводит на небо звёзды
и не совесть твоя, сгоревшая прежде ада...

Поросли сорняками

Поросли сорняками души,
реки совести стали сушей,
слёзы пресные, соль ушла в омлет —
вновь в безумие человек одет.
И волчица посторонится,
видя как убивают птиц своих.
Люди-люди, нет вам и имени,
раз смогли на булыжник выменять
дар бесценный в себе Христа носить:
у чертей смешно жизни хлеб просить.

Птица

Я говорю с собой чаще, чем с вами,
говорю с собой довольно плохими словами,
плохими стихами птицу прошу для меня спеть —
кислород кончается, ей надо ко мне успеть.

Если Слово придёт, оно меня споёт,
если птица поёт — она меня спасёт.
Кислорода хватит, просто дыши вглубь,
чтобы выпорхнул песней белый души голубь.

Здесь отчаянье бродит хитрой лукавой лисой...

Мне нравится быть древней черепахой...

Мне нравится быть древней черепахой
как будто опечаленной не миром,
не буйности бессмысленной размахом,
а долгой жизни тлеющим кумиром.

Мне нравится быть мудрой черепахой,
которая знакома с тайной моря
и, ползая по дну, как будто птаха
летит по небу, с глупыми не споря.

Мне нравится быть кроткой черепахой,
несущей домик по своим дорогам.
Так посетитель скромного монаха,
на келью глядя, нищетой растроган.

А у неё на крылышках — пёрышки

А у неё на крылышках — пёрышки,
а у неё под клювиком — зёрнышки.
А у меня для крылышек — звёзды,
которые стихам моим — гнёзда.

Что такое инобытие?

Понять, что такое инобытие невозможно прежде, чем попадёшь в него. Так, бабочка никогда не сумеет сказать: «я — гусеница» (и ведь она правда не гусеница, хоть и была ею — она УЖЕ НЕ гусеница) и не сумеет понять, что значит быть гусеницей.
Гусеница, впрочем, тоже не сумеет соврать: «я — бабочка» (она даже не была ею — она ЕЩЁ НЕ бабочка)...

Человек — это поэзия

Что человеку нужнее: хлеб насущный или поэзия? Для животного в нём — однозначно хлеб, для человека в нём — однозначно поэзия. «Не хлебом единым жив человек». Понимание этого — залог выживания, именно поэтому люди забывают о священном жизненном избытке, без которого быть человеком невозможно.

Это правда, которая знает себя и границы...

Это правда, которая знает себя и границы,
управляет крылом оперившейся в ужасе птицы.
Нескончаемой дрожью, растущей травою  — вот перья! — 
пролагались пути сквозь пустые людские поверья.
Перья стайкой летают на выбранной мужеством птице
и встречают полёт как тайные сердца зарницы.

Мужество поэта

Мужество поэта и мужество обычного человека - не одно и то же. Поэт живёт в ином мире, у него нет нужной мускулатуры для жизни в этом. Обычный человек не имеет нужной мускулатуры для жизни в ином мире. То есть, трудно им - разное, и боятся они разного.
Всякий человек боится, прежде всего, выпадения из своего мира, из своей обычной системы координат, к которой он приобщён, приноровлен не только по личным причинам, но и по дарованиям свыше...

Я примерила эти крылья...

Я примерила эти крылья,
мне к лицу оказались перья.
Хоть крылата ими теперь я, 
всё равно остаюсь пылью.
Разве глина иначе летает?
Я песком в кулаке сжата.
Глина глине напоминает,
что сама во всём виновата.
Взгляд воды рубежом дальше -
льдом покрыла она строчки,
чтобы не было в них фальши.
Жизнь давно перешла прочерк.
Заходи, небеса просят
подышать на ладошки чуда.
Не гляди на свою проседь -
мы в лучах танцевать будем.