Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Горе — от знания горнего, целого, от возможности тосковать по небу (горе возводит горе́). Горе как горе исчезнет для тех, кто забудет высшее — останется лишь беда, пустое страдание, без отношения к небу.
Надо помнить не только что «спасаемся верой, а не делами», но и то, что «вера без дел мертва». Не надо делать мысль плоской, она имеет объём. И надо вмещать целое, а не фрагмент. Любой фрагмент можно выхватить и носиться с ним как с целым — это губительный путь. Только целостный подход даёт истинный плод, потому что вне Христа целостность недостижима.
Человека создаёт система координат, в которой он движется, и вектор его движения (направление).
Только впустив в сердце другого, можно войти и самому. Потому и сказано: кто говорит, что любит Бога, а ближнего своего ненавидит, тот — лжец.
Бог выходит навстречу первым и приходит к человеку раньше, чем человек приходит к себе. Бог ближе к нам, чем мы сами к себе.
У человека молчание — своё, а не говорение. Разница между авторами — в принимающем молчании, а всё, что подлинно в говорении — от Бога, а не от человека.
Лучшие гибнут первыми, как правило, потому что не себя хранят, а что-то другое — большее. Большее, которое мало кого обременяет.
В песне — птичье смирение.
Даже некоторые цветы не уживаются вместе, тем более люди.
Мужчина, выбирая себе жену, выбирает свою душу (состояние его души во многом будет определяться этим выбором), а женщина, выбирая мужа, выбирает свою судьбу (судьба её во многом будет определяться душевным состоянием мужа).
Да, но с той поправкой, что Христос в нас, а не где-то на Луне, и если Христос в нас, то мы Христом знаем добро и зло. Другое дело, что эти слова каждый может по-своему толковать - критерий какой? И в том и дело, что и критерий возникает только во Христе - и это Сам Христос.
Во Христе возникает опытное знание разницы: вот я, а вот Христос во мне.
«Свобода Иисуса — это не произвольный выбор какой-либо одной из бесчисленных возможностей. Она состоит в абсолютной простоте Его деяний, для которой нет всего этого множества возможностей, конфликтов, альтернатив, для которой есть только Единое. И это Единое Иисус именует волей Божьей. Он говорит, что Его пища — творить её. Эта воля есть Его жизнь.
«Философ техники и политики, протестантский мыслитель Жак Эллюль (1912-1994) уверен, что современная европейская цивилизация оторвалась от своих библейско-христианских истоков. Всякое вообще учение может содержать в себе незаметные ростки порчи. Оно может оказаться нежизнеспособным и по причине своего бессилия невиновным в повороте событий. О христианстве не скажешь ни того ни другого.
Когда я узнаю́ себя в другом, он необязательно узнаёт себя во мне, и никакими способами повлиять на его узнавание, обеспечить себе его, принудить к нему я не могу именно потому, что сам от него завишу. Другой может смотреть прямо на меня и не видеть, ненавидеть меня. Превратить его ненависть в узнавание у меня нет средств, такое дается только чудом.
Он ненавидит, потому что видит во мне вещь, которой не может сказать «да», и не видеть ее не может, потому что наблюдению в человеке открыта только вещь; присутствие невидимо и недоказуемо. Он не может допустить меня, потому что ненавистное недопустимо. Из-за меня, ненавистного, он не знает мира и оттого ненавидит меня еще безысходнее.
Dasein — это присутствие в первую очередь затаенного, притаившегося. Во всяком случае Dasein намеренно другое чем человековещь, объект психологии, экономики, медицины. Только ли человек так таится, только он присутствие? Вовсе нет, и мир тоже определяется как присутствие тайны. Но только от притаившегося в человеке есть шанс взглянуть прямо на тайну.
Christentum — институированное христианство, церковно-иерархическая организация с общеобязательной системой догматов, в отличие от Christlichkeit, жизни по учению Христа. «Под христианством (Chistentum), — пишет Хайдеггер в этой связи, — Ницше понимает не христианскую жизнь, которая имела место однажды на короткое время до составления Евангелий и миссионерской пропаганды Павла.
Бог это добро. А? Бог это добро? поэтому его не надо бояться? Да, он не может вредить. Как сказать. Вредить он не может, но его приход по-русски называется Страшный суд. Мы боимся того, что не может, по своей сути, повредить.
Девкалион и Пирра после потопа восстановили человеческий род тем, что бросали на горе, куда пристал их корабль, камни за спину, и камни превращались в людей. Люди — камни, из которых построено общество.
Всё жестко и неисправимо. Большинство – мирное стадо, которое силится ничего не видеть, кроме травки под ногами, ничего не слышать, кроме чириканья птичек. Злые орудуют. Добрые едва держат оборону.
Прочное основание, делающее у Достоевского и у Соловьева необходимой войну против Бога, - в том, что всякая человеческая конструкция подозрительна, тогда как Бог не может быть увиден человеком иначе чем в качестве его, человека, конструкции. Для Достоевского само собой разумеется, что всякая конструкция, всякое устроение как таковое включает, предполагает преступление - обстоят
Сам человек себе задание, как бы сырье, и если несвободен, то с самого начала как такое сырье он подключен, пристроен к чужому делу; но если СВОБОДЕН, т. е. не использован другими, он ЛИШНИЙ, поэтому должен отдать себя заданию. Он ищет это призвание, в которое должен вложить себя; САМ ПО СЕБЕ он себе задача, неприкаянный лишний.
Смерть это уход ума, а смертный это тот, у кого ум может уйти, или кто может уйти умом. Куда уйти и откуда уйти — это трудные вопросы, на которые ответить, что «уйти из тела» и «уйти обратно» будет нехорошим срывом, и чем так наспех решать, лучше уж тогда ни о чём не догадываться и не ставить никаких вопросов.