Владимир Микушевич

Автодух исключает творчество, полагая, что функционирует всегда и в любой момент, вне прошлого и вне будущего. Отсюда неограниченная память автодуха.

Для автодуха существует лишь то, что он помнит, а то, что он не помнит, не существует.

Автодух ничего не забывает, потому что не помнит себя.

Против Слова – число. Антихрист обозначается не именем, а числом 666.

«А над богами царит сущее вечно число» (Пифагор – Якоби – Флоренский), что и есть автодух.

Триединство – не число, а целое, которым созидается и превозмогается число.

Автодух преодолевается Духом, но в самом преодолении продолжает функционировать.

Автодух не существует (не есть), но функционирует.

Автодух не мыслит, а вычисляет, не думает, а вспоминает.

У автодуха нет воли, так как автодух функционирует автоматически.

Автодух – механизм бытия, включая мышление, но над автодухом творчество.

Владимир Микушевич

У Мандельштама последний чудный черт в цвету, когда Марина Цветаева пишет своего "Черта"; одна и та же черта: течь Ра - чёрное солнце; речь та:

Поэт - издалека заводит речь.
Поэта - далеко заводит речь.
Никуда ли? Кину дали! Дальше некуда.

В мироощущении Мандельштама присутствует естествознание, но не природа, а без природы и культуры не существует, и остаётся лишь смерть: высший творческий акт, "бессмертья, может быть, залог".

Мандельштам погиб за "душегубца и мужикоборца". Сталин оценил эти слова настолько, что не мог отказать их автору в бессмертии.

Владимир Микушевич

Преступник может быть богатым или сильным, но мудрым преступник не бывает, вернее, мудрый не бывает преступником.
Владимир Микушевич. Из книги "Пазори"

С. Коппел-Ковтун: Возможно и обратное. Быть преступником - призвание человека, ведь преступником можно быть и со знаком «плюс». Конец человека, как ни странно, будет связан с невозможностью осуществить преступление и преступить закон.

В. Микушевич: По-моему, преступников со знаком "плюс" не бывает. Кто со знаком "плюс", тот не преступник, даже если совершает деяния не совсем обычные.

С. Коппел-Ковтун: Преступник - преступает, по большому счёту и поэт - преступник, т.к. преступает рамки обыденного. А вспомним Христа - нарушителя субботы. Он общался с теми, кто преступил (блудницы) и сторонился соблюдающих (законников). Преступлением в смысле выхода за пределы является и подвиг. Обывательщина - не преступает.
Это важный момент свободы. Ради возможности стать преступником со знаком «плюс» существует мир, в котором возможен и преступник со знаком «минус». Иначе - механика, алгоритмика и скука.
 

Стефан Георге нечаянно вторит Тютчеву: "Мысль изреченная есть ложь!" - "Всё тщетно там, где слова нет".

Владимир Микушевич. Из книги "Пазори"

Вечные самообвинения Льва Толстого никогда не переходят в покаяние, ибо невозможно каяться перед самим собой.

Владимир Микушевич. Из книги "Пазори"

Тот, кому больше не приходится рассчитывать на человеческую помощь и понимание, начинает понимать Бога.

Владимир Микушевич. Проблески

Русская философия - приведение Откровения к откровенности.

Владимир Микушевич. Из книги «Проблески»

Нет истины, которой не мог бы исказить образованный раб.
Владимир Микушевич. Из книги "Пазори"

Раб - это природа? 

От молодой травы
мёртвым щекотно.

2000-е (нулевые) годы.

Длящееся мгновение, рай для Руссо и Фауста, -  для Пруста небытие, ибо его нельзя забыть и, следовательно, нельзя вспомнить.

Владимир Микушевич. Из книги "Пазори"

Система - самоубийство философии, суть которой в первичной интуиции, в музыке Несказанного.
Владимир Микушевич. Из книги "Креациология"

Системой является само Слово, Одно Большое Слово сразу обо всём  (Дом Бытия по Хайдеггеру) - в Нём всё со всем связано, и эти связи для нас непостижимы на уровне ума, но постижимы в Слове посредством общения с Ним, постижимы здесь и сейчас в полноте - в случае бытийной актуализации. Именно это и делает возможной поэзию.

Слово - это и система, и Личность, которая надсистемна по природе (попробуй разберись!)... В этом смысле любая система суть антихрист, когда пытается подмять под себя личность.

* * *

Личность читателя творит произведение, а вовсе не система знаков, используемая автором. И творит читатель произведение только в Слове, т.е. находясь в общении со Словом (в этом смысле слово читателя и и слово писателя - в одной колее Слова, потому их встреча и взаимное проникновение становятся возможными). Писатель вне колеи Слова - графоман, а читатель вне колеи Слова - слепой и глухой, замкнутый на себя аутист.

Законы природы убили бы природу, если бы она их признала.
Владимир Микушевич. Из книги "Креациология"

Если это слова поэтические - правда, если же это проза, можно поспорить.
Природа отвечает на вопрос ЧТО, а личность - КТО, следовательно это слова того, кто стоит внутри в своём КТО, а не в своём ЧТО, т.е. это слова личности, принимающей природу и преодолевающей природу. Природа личности действительно такова, как описал Владимир Борисович. Отсюда можно сделать вывод, что личность - поэтична по природе. 

— Кто ваш любимый писатель из ваших современников — и почему?

— Мой современник — Данте Алигьери, он же мой любимый писатель.

— На какую историю можно поймать любого читателя?

— Не я ловлю читателя, читатель ловит меня.

— На какого литературного — или даже необязательно литературного — персонажа вы похожи?

— На брата Медардуса из романа Э.Т.А.Гофмана «Эликсиры дьявола» (перевод мой. — В.М.).

Владимир Микушевич

Стих Григора Нарекаци - не анаграмма, а синхрограмма, одновременность всех значений и звучаний, приводимых к общему знаменателю, первознаменью гармонии, предшествовавшей вавилонскому столпотворению истории.

Владимир Микушевич. Из книги "Проблески"

Всю жизнь, вернее, очень давно, я работаю над таким философским направлением, которое, по-моему, ввёл я, — во всяком случае, я не встречал его нигде, — которое я называю «креациология». Это философия творчества, или осмысление творчества. Как ни странно, мы не оцениваем вообще роли творчества в существовании мира, в существовании человека, каждого из нас. Здесь творчество рассматривается во всех возможных аспектах, — я понимаю, что не успею все их осмыслить, — начиная с сотворения мира и заканчивая стихотворением, которое пишется вот сейчас. Сначала я занимался герменевтикой, которую я называю наукой понимания, читал этот курс в МИФИ, и его слушали математики — в том числе лекцию о том, почему дважды два четыре — это вопрос спорный. Но я понял, что герменевтика не срабатывает, когда речь заходит о том, чем занимаюсь я. Существуют произведения, сила которых — в их непонятности, и когда они начинают пониматься, это их искажает. Их надо принимать вот такими. С помощью целой цепочки умозаключений я пришёл к тому, что изначально существовал некий творческий акт, который мы не можем назвать иначе, нежели акт Бога, — отсюда моё православие. То, что физики называют «большой взрыв», — вероятно, частный случай этого. Отсюда, от этого взрыва, происходит какая-то мощная энергия; в Евангелии поразительно сказано — «вначале бе Слово», не «было слово», а «бе Слово», потому что «было слово» — это, может быть, оно «было» и его уже нет, а «бе Слово» — это славянский аорист, оно было и оно есть. И вот различные преломления этого Слова, которое есть Бог, я и пытаюсь изучать на разных уровнях — и в живописи, и в том, что телевидение назвало «Магистр игры». Это именно тот уровень креациологии, который мне сейчас доступен, и я продолжаю над этим работать.

* * *

Логос в античной философии — это сокровенное. А русское «Слово» лучше передаёт смысл понятия, чем то слово, на котором оно было произнесено: Слово — это откровение. Что касается Логоса, то надо сказать, что такое отношение — как к «сокровенному» — проникло в «античное» православие, отсюда трагедия Византии и её падение: когда они говорили «Логос», трудно было определить, имеют ли они в виду Христа или языческую первооснову мира. Русское «Слово» прямее: это первоначальный творческий акт — и одновременно Тот, кто его совершает, — больше мы о Нём знать ничего не можем.

* * *

Я думаю, человек заговорил, пытаясь назвать это изначальное Слово. Был какой-то возглас, который обозначал Бога; лингвисты не могут до конца это определить. Мы теперь знаем, что около десяти разных гоминид претендовали на то, чтобы стать людьми, а стали ими только те, потомками которых мы являемся. Это очень любопытная тема для разговора. Из последних открытий такого рода — выяснение того, говорили ли неандертальцы? Это связано с устройством гортани, с нижней челюстью. Ведь все языки мира сводятся примерно к ста звукам, доступным механизму человеческой гортани. Вся мировая поэзия — в этих ста звуках. Собственно говоря, человек начал с того, что стал участвовать в самом процессе сотворения себя и мира. И утверждение, что это было какое-то полуживотное существо, неверно; очень может быть, что они превосходили нас в интеллектуальном отношении, потому что мы бы не выжили в ледниковый период, а они — выжили.

* * *

О Рильке:

 Рильке. Я перевёл все его стихотворные книги. Его прозу тоже переводил. У него оставалось не опубликованное наследие, оно стало доступно только после его смерти и тоже входит в мои планы. Рильке, Гёльдерлин сыграли огромнейшую роль в моей работе — и переводческой, и оригинальной. Но одно другому нельзя противопоставлять, потому что я субъективно для себя не различаю переводы и оригинальные стихи. Я скажу такую вещь, которая может показаться сумасшедшей: я не переводил из «настоящего» ничего, что я сам бы не написал. Как функционирует переводимое поэтическое произведение — это сложный вопрос. Оно, собственно говоря, предшествует не только мне, но и так называемому его автору; оно угадывается, оно в каком-то смысле в языке всегда было; его автор угадал и я угадываю снова — конечно, с учётом того, что угадал автор. Это у меня высказано в стихотворении: «… в просторечье музыкою сфер / Зовётся бескорыстная стихия, / В которой ты Шекспир и ты Гомер, / В которой Баха слушают глухие». Но этот вопрос для русской культуры очень существенный, так как все поэты у нас переводили, и переводили немало.

* * *

Кретьен де Труа, конечно. Я работал над ним пятьдесят лет и перевёл три его романа в стихах. Пушкин восходит к этим романам, хотя я не уверен, что он знал этого автора. Тем интереснее, что эта традиция у него чувствуется; то, что Пушкин называет «магический кристалл», проявилось уже тогда. У меня возникали проблемы с издательскими планами: мне пришлось дать сокращённый перевод романа Де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом» — по соображениям объёма, бумаги и так далее — для Библиотеки всемирной литературы; это то, что привлекло внимание к Кретьену де Труа. Полный перевод вышел только сейчас в издательстве «Ладомир», в серии «Литературные памятники». Также в 2019 году в моём переводе вышел его роман «Ланселот, или Рыцарь Повозки», а в начале 80-х — его роман «Клижес». Я переводил Новалиса в это время, переводил Свифта. Поэтические произведения Свифта — примечательное явление английской поэзии. Переводил Шелли, а с французского я перевёл очень много Бодлера, Верлена, переводил Рембо, с итальянского перевёл поэму Петрарки «Триумфы», — это произведение, над которым он работал всю жизнь. Так что без работы я не сидел никогда. Если издательство предлагало мне переводить поэта, то уже с учётом моих интересов и индивидуальности.

* * *

Конечно, привлекает абсолютно своё. Но есть один поэт, который для меня имел существеннейшее значение и как для переводчика, и как для пишущего стихи по-русски. Это немецкий поэт Готфрид Бенн. Я не назвал его в перечне этих авторов, потому что для меня он занимает совершенно особое место. Я выпустил недавно большую книгу его переводов «Перед концом света» — это перевод его строки „Vor die Stunde der Welt“. Там есть моя большая статья «Готфрид Бенн — поэт мировой катастрофы». Его отношение к слову, его понимание поэзии именно в современном мире для меня было очень существенным. Любопытно, что в 60-е годы, во второй половине он меня вернул к рифмованному стиху. У меня был период в начале 60-х, когда я писал исключительно свободным стихом. Бенн мне показал, как совмещать одно с другим, — но рифмованный стих у меня тогда стал другим: я стал подчиняться тому, что мне говорит стихотворение. Он научил меня — в поэзии центральное место занимает слово.

* * *

О своём переводу сонетов Шекспира:

Это не собрание отдельных сонетов. Неважно, как они вообще писались, мы этого не знаем, но перед нами результат: единое поэтическое произведение, где сонет выступает как строфа, а не как отдельное стихотворение. Знаете, есть мнение, что так называемая онегинская строфа восходит к шекспировскому сонету: Пушкин ведь писал об этом, что «Суровый Дант не презирал сонета; / В нём жар любви Петрарка изливал; / Игру его любил творец Макбета…». Так вот, перед нами — единое произведение с трагической проблематикой, напоминающее романы XX века — может быть, Кнута Гамсуна. Два человека, которых связывают специфические, не совсем традиционные, отношения — немолодой поэт и молодой красавец — должны образовать какое-то таинственное единство, что-то вроде человеческого философского камня. И вот появляется женщина, в которую они, каждый из них, влюбляются. Она, не соединяясь ни с одним из них, это единство разрушает. Это приближает сонеты Шекспира к его трагедиям, это одна из величайших трагедий, что я и попытался передать в своём переводе. Мой ответ сугубо краткий — на самом деле тут множество тончайших нюансов, и мой перевод надо читать в сочетании с моим исследованием «Роман Шекспира».

* * *

О своей книге стихов «Ток»:
Там есть стихи, которые имеют очень раннее происхождение: те, которые слагались ещё тогда, когда я не умел читать и не умел писать. У меня ощущение, что некоторые стихи этой книги начинались ещё до моего рождения.

Я не считаю, что моя книга написана верлибром. Верлибр — это особое явление, он связан с книгопечатанием. Обратите внимание, что почти все наши верлибристы вслух почти не читаются, их надо читать глазами. Если они вынужденно и читают вслух, то это не то, чего требует данная поэтическая форма. У меня, вероятно, есть стихи, которые можно отнести к верлибру, но я предпочитаю термин «русский свободный стих», которым пользуется, кстати говоря, Иван Ахметьев. И, кстати, у меня там есть стихи, которые по форме не отличаются от прозы. Это характерно для русского стиха — по поводу «Слова о полку Игореве» до сих пор спорят, —проза это или стихи. Это не проза и не стихи, это то, что я называю «стих», а во французской поэзии это называется «версетом». Я, конечно, знал о существовании версета по французским антологиям. И там эта форма очень распространённая: дело в том, что французская поэзия, в отличие от русской, существует очень давно, восемьсот лет. Рифмы во французском языке бедные. Джойс сказал о французских поэтах, что у них мало музыкальных инструментов, но их спасает то, что они прекрасные музыканты. Несомненно, они должны были искать каких-то других форм. Начиная с Алоизиуса Бертрана — современника Виктора Гюго, — они их искали, и какие-то их открытия отразились в моей книге. Хотя особо сильного их влияния всё же там нет: «Ток» в очень большой степени — русская книга.

Стихи делятся на строки. Стих — это как бы единый текст, который делится на строки только по причинам полиграфическим, а также по  причине дыхания. И не обязательно это должен быть стих нерифмованный. Например, стих — это «Божественная комедия» Данте. То, что говорят о его терцинах, не совсем правильно: он сам говорил «terza rima» (троерифмие). Его тройственные рифмы переходят одна в другую, и, как отмечал  Мандельштам, возникает огромная геометрическая фигура — именно «стих». Так же, как «Стих о Голубиной Книге». В древнерусской поэзии был такой жанр «стих». Стих — это «Ток». Само это название многозначно: во-первых, электрический ток, что говорит об энергетичности книги; во-вторых, ток — это место, где молотят; и, наконец, что важно лично для меня, — это глухариный ток. Таким глухариным током была эта книга, потому что она, в общем, сначала ни для кого не предназначалась; я вообще не представлял, будет ли это когда-нибудь напечатано. Эти три значения очень важны для восприятия книги.

Проза — это другое отношение к миру. Вы знаете, это неплохо определил в своё время Сартр: проза даёт портрет человека, а поэзия даёт миф человека. Кроме того, проза по-особому ритмизирована. Но применительно к моей книге Вы затронули очень любопытный вопрос. На самом деле проза в строгом художественном смысле существует далеко не во всех языках. Вопрос, существует ли она в русском языке или это какие-то варианты стиха? Неслучайно ведь Гоголь называет поэмой «Мёртвые души», а Пушкин «Евгения Онегина» — романом в стихах. У Льва Толстого встречаются крайне ритмизированные фрагменты. Собственно, в России вариантом стиха является вся художественная проза. По-настоящему проза — из тех языков, которые знаю я, — существует по-латыни и по-французски. По-латыни выработался этот жанр, где были очень чёткие определения стиха, причём там был стих в основном нерифмованный. Вообще стихи абсолютно нерифмованными не бывают, рифма эпизодически появлялась даже в шаманском камлании. Но, как правильно сказал Михаил Леонович Гаспаров, стих называется рифмованным, когда рифма регулярная, а не когда она эпизодически появляется. В латинском языке она эпизодически появлялась, но в принципе, это была поэзия сугубо нерифмованная. Так появилась проза. «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря — великолепный образец прозы. Кроме того, проза формируется во Франции по той причине, о которой я уже говорил: там стих — с XII века, ему почти 800 лет. По-французски есть выражение «Прекрасно, как проза». И действительно, скажем, проза Шатобриана — это образец прозы для всех писателей мира, причём интересно, что она меньше поддаётся переводу, чем французская поэзия, — об этом говорил ещё Тургенев. Шатобриан был волшебником стиля для всех — для Флобера, для Арагона, для Мальро, но очарование его фраз совершенно не поддаётся переводу. Я с наслаждением перечитываю их, просто чтобы впитать в себя это искусство.

* * *

О Надежде Манжельштам:
С Надеждой Яковлевной я виделся только один раз и прочитал ей несколько своих стихотворений. Она отозвалась о них более чем положительно, сказав, что это какое-то новое слово после Мандельштама. Причём в каком смысле? Мандельштам всё-таки «поэт с гурьбой и гуртом», а в моём лице, сказала Надежда Яковлевна, она познакомилась «с русским экзистенциалистом, с поэзией изолированной личности, что было Мандельштаму, в общем, чуждо». Но на неё это произвело сильное впечатление — стихи, посвящённые одиноким зимам в Малаховке, где мы с Вами регулярно встречаемся в литературном клубе «Стихотворный бегемот», где я жил с моей матерью в небольшом домике без удобств и переводил, очень много переводил… Но, впрочем, Надежде Яковлевне я читал и рифмованные стихи. Я читал ей стихи, написанные четырёхстопным ямбом, помнится, стихотворение «Интеллигент» — это на неё тоже произвело впечатление. Но это был единственная встреча с Н.Я. У меня тогда телефона не было, связь с ней шла через Сашу Морозова, редактора издательства «Искусство», который очень много занимался Мандельштамом, и позже они с ней разошлись из-за отношений с Харджиевым. Вообще, я попал к ней после того, как написал эссе «Голос поэта», отклик на «Разговор о Данте» Мандельштама — оно тогда не было напечатано (сейчас уже опубликовано под другим названием среди других публикаций о Мандельштаме), но именно прочитав это эссе, Надежда Яковлевна пожелала со мной познакомиться, и мы с ней провели вечер, очень важный для меня до сих пор. Она была, несомненно, очень умна, понимала поэзию очень тонко, и этот вечер оказал на меня бесспорное влияние.

* * *

О премиях:
Моя позиция в этом смысле субъективна, потому что это позиция человека, который не получал никаких премий. Но в некоторых случаях я даже отказывался от премий. Действительно, они, мягко говоря, не играют положительной роли в духовной жизни. По сути, они всегда несправедливы, справедливых — не бывает. А что касается Нобелевской премии, позволю себе напомнить одно обстоятельство: что она появилась после ошибочного некролога о смерти Нобеля: умер «торговец смертью». Этот некролог произвёл впечатления на Нобеля, и он решил учредить премию, чтобы оставить о себе хорошую память, — но от того, что он учредил эту премию, он не перестал быть торговцем смертью. Я не понимаю, почему столь почётной стала премия, учреждённая человеком, торговавшим смертоносным оружием. Почему так авторитетна Шведская академия наук, которая в других областях совсем не авторитетна? Мы знаем множество Нобелевских премий, носители которых просто забыты. При этом Нобелевской премии не было ни у Рильке, ни у Стефана Георге; Нобелевскую премию часто получали эпигоны тех, кто Нобелевской премии не получил. Это не значит, что она во всех случаях вручалась несправедливо: её получали и крупные писатели. Но вот, например, её получают Хемингуэй и Фолкнер, а их учитель Джойс не получает. Как это понять? Получает Бергсон, но не получает Пруст. Что Вы на это скажете? Нобелевскую премию не получил Ибсен — властитель дум, величайший скандинавский поэт. Какого мнения я должен быть об этом просто как любитель и как исследователь литературы? Что касается российских премий, то я умолчу о них. По-моему, к их присуждению примешивается слишком много такого, что не имеет отношения к литературе.

Владимир Микушевич

Интервью здесь

Кулак калек — коллектив.

* * *

Война — бездетна.
Мы — ровесники войны.
И мы не дети.

* * *

Заря — подснежник.

* * * 

Осенний полдень.
Розы невыносимы

Владимир Микушевич

Свобода творчества - тайная свобода, когда свобода творчества становится явной, оказывается, никто не творит, кроме Бога.

Владимир Микушевич. Из книги "Пазори"

...Прекратиться навеки для робких ладоней другого,
Бросить имя своё, даже имя своё,
Как бросают игрушку разбитую дети.
Странно желаний лишиться. Странно впервые увидеть,
Как порхает беспутно в пространстве
Всё, что было так важно. Да, смерть нам сначала трудна.
Свыкнуться надо со многим, пока постепенно
Чувствовать вечность начнёшь. Ошибаются, впрочем, живые,
Слишком отчётливо смерть отличая от жизни.
Ангелы, слышал я, часто не знают и вовсе,
Где живые, где мёртвые...

Рильке. Дуинские Элегии
Перевод Микушевича

...И в небытии бессловесном,
И там, где земная стезя,
И в Царствии даже Небесном
Нам всем друг без друга нельзя.

Вглядимся мы в райские кущи
И землю узнаем свою;
Мы вспомним, что Бог вездесущий,
И, значит, мы жили в раю.

Какой бы не мучил нас веред,
Зовущийся нашей виной,
Кто верит и тот, кто не верит,
Спасается верой одной.

В. Микушевич

Поэзии нужно непрерывно учиться, но научиться поэзии нельзя. Потому что учишься тому, что уже умеешь (или не умеешь).

* * *

Помню, как Окуджава жаловался мне, что ему скучно читать Данте. Так чему же и у кого он учился?

* * *

Я общался с Окуджавой, и как человек, он для меня затмевал его творчество, несомненно имеющее достоинство.

Владимир Микушевич

Запад избрал для себя предопределение закона; Святая Русь - Царство Благодати, которую "нам не дано предугадать" (Тютчев).

Владимир Микушевич. "Креациология"

Худшее в мире совершается из страха перед худшим.

Владимир Микушевич. "Так говорил Чудотворцев"

Вместо откровения в языческой религии Несказанное, возвещающее неведомого Бога.

Владимир Микушевич. "Креациология"

Бытие в слове

Откровение - изначальное совпадение Слова и бытия.

Владимир Микушевич. Из книги "Креациология, или наука творчества"