Звёзды и люди. Счастье жизни вырабатывается в никем отныне не тревожимом пролетариате

Пролетарии и прочие, прибыв в Чевенгур, быстро доели пищевые остатки   буржуазии   и   при   Копенкине  уже  питались  одной растительной добычей в степи. В отсутствие  Чепурного  Прокофий организовал   в   Чевенгуре  субботний  труд,  предписав  всему пролетариату пересоставить город и его сады; но прочие  двигали дома  и носили сады не ради труда, а для оплаты покоя и ночлега в Чевенгуре и с тем, чтобы откупиться от власти  и  от  Прошки.
Чепурный,   возвратившись  из  губернии,  оставил  распоряжение Прокофия на усмотрение пролетариата, надеясь, что пролетариат в
заключение  своих  работ  разберет  дома,  как   следы   своего угнетения,  на  ненужные  части и будет жить в мире без всякого прикрытия, согревая друг друга лишь своим  живым  телом.  Кроме того  - неизвестно, настанет ли зима при коммунизме или всегда
будет летнее тепло, поскольку солнце взошло в  первый  же  день коммунизма и вся природа поэтому на стороне Чевенгура
.
   Шло  чевенгурское  лето,  время  безнадежно  уходило обратно жизни, но Чепурный вместе с пролетариатом и прочими остановился среди лета, среди времени и всех волнующихся  стихий  и  жил  в покое  своей  радости,  справедливо  ожидая,  что окончательное счастье жизни   вырабатывается  в  никем  отныне  не  тревожимом пролетариате.  Это  счастье жизни уже есть на свете, только оно скрыто внутри прочих людей, но и находясь внутри - оно все  же вещество, и факт, и необходимость.
   Один  Копенкин ходил по Чевенгуру без счастья и без покойной надежды. Он бы давно нарушил чевенгурский  порядок  вооруженной рукой,  если  бы  не ожидал Александра Дванова для оценки всего Чевенгура в целом. Но чем дальше уходило  время  терпения,  тем больше  трогал  одинокое  чувство Копенкина чевенгурский класс.
Иногда Копенкину казалось, что чевенгурским  пролетариям  хуже, чем  ему,  но они все-таки смирнее его, быть может, потому, что втайне сильнее; у Копенкина было утешение в Розе Люксембург,  а у пришлых чевенгурцев никакой радости не было впереди, и они ее не  ожидали,  довольствуясь тем, чем живут все неимущие люди - взаимной жизнью с  другими  одинаковыми  людьми,  спутниками  и товарищами своих пройденных дорог.
   Он  вспомнил  однажды  своего старшего брата, который каждый вечер уходил  со  двора  к  своей  барышне,  а  младшие  братья оставались  одни  в  хате  и  скучали без него; тогда их утешал Копенкин, и они тоже постепенно утешались между  собой,  потому что  это  им было необходимо. Теперь Копенкин тоже равнодушен к Чевенгуру и хочет уехать к своей барышне - Розе Люксембург,  а чевенгурцы  не  имеют  барышни,  и им придется остаться одним и утешаться между собой.
   Прочие как бы  заранее  знали,  что  они  останутся  одни  в Чевенгуре, и ничего не требовали ни от Копенкина, ни от ревкома -  у  тех  были  идеи  и  распоряжения,  а  у них имелась одна необходимость существования. Днем чевенгурцы бродили по степям, рвали растения, выкапывали  корнеплоды и досыта питались  сырыми продуктами  природы, а по вечерам они ложились в траву на улице и молча засыпали. Копенкин  тоже  ложился  среди  людей,  чтобы меньше   тосковать  и  скорее  проживалось  время.  Изредка  он беседовал  с   худым   стариком,   Яковом   Титычем,   который, оказывается,  знал  все, о чем другие люди лишь думали или даже не сумели подумать; Копенкин же с  точностью  ничего  не  знал,
потому  что  переживал  свою  жизнь, не охраняя ее бдительным и памятливым сознанием.

   Яков Титыч любил вечерами лежать в траве,  видеть  звезды  и смирять  себя размышлением, что есть отдаленные светила, на них
происходит нелюдская неиспытанная жизнь, а ему она  недостижима и  не  предназначена;
  Яков  Титыч  поворачивал  голову,  видел
засыпающих соседей и грустил за них: "И вам тоже  жить  там  не дано,  -  а затем привставал, чтобы громко всех поздравить: - Пускай не дано, зато вещество одинаковое: что я, что звезда, - человек не хам, он берет не по жадности, а  по  необходимости".
Копенкин  тоже  лежал  и  слышал  подобные  собеседования Якова Титыча со своей душой. "Других постоянно жалко, - обращался  к своему  вниманию  Яков  Титыч,  -  взглянешь  на грустное тело человека, и жалко его - оно замучается, умрет, и с  ним  скоро
расстанешься,  а  себя  никогда не жалко, только вспомнишь, как умрешь и над тобой заплачут,  то  жалко  будет  плачущих  одних
оставлять
".
    - Откуда, старик, у тебя смутное слово берется? - спросил Копенкин.  -  Ты же классового человека не знаешь, а лежишь - говоришь...
   Старик замолчал, и в Чевенгуре тоже было молчаливо.
   Люди лежали навзничь, и вверху над ними медленно открывалась трудная,  смутная  ночь,  -  настолько  тихая,   что   оттуда, казалось, иногда произносились слова, и заснувшие вздыхали им в ответ.
    - Чего ж молчишь, как темнота? - переспросил Копенкин. - О звезде  горюешь?  Звезды  тоже  -  серебро и золото, не наша монета.
   Яков Титыч своих слов не стыдился.
    - Я не говорил, а думал, - сказал он. -  Пока  слово  не скажешь, то умным не станешь, оттого что в молчании ума нету -
есть одно мученье чувства...

    -  Стало  быть,  ты  умный,  раз  говоришь, как митинг? - спросил Копенкин.
    - Умный я стался не оттого...
    - А отчего  ж?  Научи  меня  по-товарищески,  -  попросил Копенкин.
    - Умный я стался, что без родителей, без людей человека из себя сделал. Сколько живья и матерьялу я на себя добыл и пустил
- сообрази своим умом вслух.

    - Наверно, избыточно! - вслух подумал Копенкин.
   Яков  Титыч  сначала  вздохнул  от  своей скрытой совести, а потом открылся Копенкину:
    -  Истинно,  что  избыточно На  старости  лет  лежишь  и думаешь,  как  после  меня  земля  и люди целы? Сколько я делов поделал,  сколько  еды  поел,  сколько  тягостей  изжил  и  дум передумал,  будто  весь  свет на своих руках истратил, а другим одно мое жеваное осталось. А после увидел, что и другие на меня похожи, и другие с малолетства носят свое трудное тело, и  всем оно терпится.
    -  Отчего  с  малолетства?  -  не  понимал  Копенкин.  - Сиротою, что ли, рос, иль сам отец от тебя отказался?
    - Без родителя, - сказал старик. - Вместо него  к  чужим людям  пришлось  привыкать  и  самому  без  утешения  всю жизнь расти...
    - А раз у тебя отца не было, чего ж  ты  людей  на  звезды ценишь? - удивлялся Копенкин. - Люди тебе должны быть дороже: кроме  них, тебе некуда спрятаться, твой дом посреди их на ходу стоит... Если б ты был настоящим  большевиком,  то  ты  бы  все знал, а так - ты одна пожилая круглая сирота.

Сайт Светланы Анатольевны Коппел-Ковтун

Добавить комментарий

Содержимое данного поля является приватным и не предназначено для показа.

Простой текст

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.
  • Адреса веб-страниц и email-адреса преобразовываются в ссылки автоматически.