Дневник
В «Декамероне» Боккаччо intendimento, «понимание», означает интимные отношения. Провансальские трубадуры (т.е. по этимологии этого слова сочинители тропарей или, может быть, мастера нахождения, инвенции, как в латинских поэтиках назывались поэты) в Германии именовались миннезингерами, певцами нежной привязанности. Minne (любовь) то же самое слово, что вторая часть нашего «па-мять», то же слово, что латинское mens и английское mind (ум). Ум, понимание, принятие, привязанность завязаны тут языком в один узел.
Владимир Бибихин. «Язык философии»
Kтo-нибудь скажет: но ведь о неизменности Бога говорит даже не богословие, а само Откровение: «Всяко даяние благо, и всяк дар совершен свыше есть, сходяй от Отца светов, у негоже несть пременение, или преложения стень» (Иак 1, 17). Стало быть, верен по крайней мере этот тезис — Бог неизменен? Нет. Апостолу здесь приоткрылся угол завесы, и стало можно видеть лик божества. Брат Божий ведет себя не как исследователь, направленный ученым сообществом выяснить устройство интересного объекта под названием «божество» и констатирующий: объект устроен так, что никогда не меняется, всегда точно такой, как был прежде, и в нём нет даже отдаленных признаков перемены. Апостол говорит, взволнованный и ослепленный сиянием открывшегося. Его испугало бы, что может существовать читатель, способный принять его за информанта, а его проповедь — за дескрипцию […].
Тем, что в Писании есть и «у Негоже несть пременение», и «изменение десницы Всевышнего», исключается возможность сделать его базовым текстом онтологической догматики, которая легла бы в основу общеобязательного мировоззрения. Божество Священного писания не машина для обслуживания идеологических потребностей. Перед Богом Дионисия Ареопагита, апостолов, псалмопевца необеспеченность человека по части идеологии дорастает до неба, до «страха и трепета».
Владимир Бибихин .«Философия и религия»
Профессиональное толкование возвращает от события к тексту и учит не выходить за его рамки. В лучшем случае оно привлечет помимо текста биографические свидетельства, воспоминания современников, т.е. тоже тексты. Нужно спросить, сводится ли событие слова к тексту. На первый взгляд сводится: автор ведь только то казалось бы и делает что протягивает нам свою рукопись, часто без комментариев и сам прячась. Ничего другого он не предъявляет. Но происходит что-то большее чем прибавление к библиотеке существовавших текстов еще одного? Трудно сказать почему.
Владимир Бибихин. «Толкование сновидений»
Как в век Петрарки, так всегда. Люди, закрывшиеся в своем многознании, будут называть настоящее слово всего лишь риторикой, т. е. принижать за его щедрую красоту. У Петрарки, как и у меня тоже, не хватает злости на этих грабителей, которые обирают слово, сдирая с него «эстетику», чтобы иметь право видеть за «всего лишь красивым словом» снова и снова свои любимые схемы.
Владимир Бибихин. «Язык философии»
Почему я говорю, что это почти самое скверное, что мы можем сделать — ввести, включить в наше духовное хозяйство прежнего мыслителя. Потому что философ не для того, чтобы мы подбирали его по дороге как ничейное добро; он не «культурное достояние», не «богатство, накопленное традицией». Философия не часть культуры, ее отношение к культуре другое, она касается, по выражению Тыну Вийка, трансцендентного фона культуры, невидимой незаметной почвы, из которой культура. Недолжное употребление, ее употребление, т. е. всякое употребление философии — недолжное употребление, словно мы нашли инструмент, который не знаем для чего, очень тонкий, очень сложный, но думаем, что ОСОБЕННО ТЕПЕРЬ, когда наше положение так отчаянно, мы имеем право сделать из него хоть какое-то полезное употребление, — скажем, Плотин пусть нас учит мистической интуиции, ведь мистическая интуиция очень хорошая вещь, об этом сказал Бергсон. Философия — это как раз такая уникальная вещь в культуре, которая для отчаянного положения, для безвыходности, для крайности, а не для выхода из положения. Выйти из положения можно и без философии.
Владимир Бибихин. «Чтение философии»
Ты боишься людей. Они ходят не сами, а в броне и с таранами своих богов. Если бы ты их рисовал, ты изобразил бы каждого с огромной башней на голове. Или в страшных масках. Христос человечный, милостивый тысячекратно подменен решительным, топчущим. Вообще до подлинно человеческого трудно добраться, люди всегда выставляют вперед рога, механизмы всякого рода и ходят в сущности непомерно раздавшись. Почти ни до чего не дотронешься не обжегшись, не нарвавшись на реакцию. Это оттого что люди очень нежные внутри, они первым делом запираются.
Владимир Бибихин. «Узнай себя», 2 ч., 31.10.1988
Не христианство открыло перед политическими образованиями древности всемирно-исторические перспективы, поставило человека организатором мира. Старый полис, державшийся личным достоинством, телесным мужеством, умением и предприимчивостью объединенных граждан, уже к III в. до н.э. уступил позиции социальной инженерии, полагавшейся на научную экспертизу и искусное управление социальными страстями. Воздух эллинистических государств и позднего Рима был насыщен метафизикой. Правителя окружали божественным культом. Таков был аллюр поздней античности, учить и вести народы, склонять миллионы к единодушию.
Владимир Бибихин. «Введение в философию права»
Заступают в учительную роль даже авторы надписи на солевой приправе. Они знают, рекомендуют, обещают. Подтекст такой: сделайте, как мы говорим, подите, куда мы посылаем. Как редко посылают, по-настоящему желая надежного добра! Как мало кто знает, в чём подлинно это добро! Сколько шарлатанства, когда человек выставляет себя вперед там, где на самом деле работает природа!
Владимир Бибихин. «Отдельные записи», 1980-е г.
И всегда лучше, если эта СТРАННОСТЬ «всего», в тех обоих смыслах, будет замечена раньше, чем позже, иначе мы будем биться в сетях, из которых не сможем никогда вырваться именно потому, что они — эти сети — сделаны из наших же собственных туманных полупонятий, т.е. они НЕ СУЩЕСТВУЮТ и потому неразрываемы.
Владимир Бибихин. «Собственность. Философия СВОЕГО»
Если бы вера на правах имеющей больше света, чем философия, открыла ей дефиницию божества, та могла бы уходить со сцены. Победой и философии, и христианства было то, что там, где философия воздержалась от «категорий», христианство тоже воздержалось и дало определение таинственное, немыслимое. Когда Плотин говорит, что ум — сын отца, единого-блага, то сын и отец здесь — несобственные обозначения. В христианской догматике, наоборот, толковать Отца как тезис онтологической триады — лишь рискованная и необязательная иллюстрация к тому, какие глубокие смыслы, между прочим, можно при желании извлечь из Троицы. Единый в Трех, Неслиянный и Нераздельный, при том что каждый из Трех равен другим по достоинству — эти заведомо непостижимые формулы говорили о хорошей философской школе отцов Церкви. Они знали, что место, будто бы оставленное философией для именования первого начала, в действительности занято полнотой опыта не неспособности, а законченной невозможности что-либо пo-человечески сказать: т. е. что философия в своем молчании перед Началом уже сказала всё, и дальше говорить Богу.
Владимир Бибихин. «Философия и религия»
Смешно было бы сейчас наскоро в новых условиях изобретать для себя по чужому примеру какой-то новый идеальный тип свободной личности с неотъемлемыми правами подлинного хозяина, предпринимателя и рационалиста. Трезвой мысли не пристало забываться в воображении того, что могло бы быть, если бы не было того, что есть. Мало ли что можно сконструировать и спроектировать. Всё равно будет не то, что мы хотим, а то, что сейчас настает. Сильнее идеальных типов рыцаря и буржуа у нас останется московский служилый человек, исполнитель государственных заданий. Нам пора наконец понять самих себя. Вглядеться в себя может быть всего труднее. Но легкое нас никогда и не захватывало. Решимся же на опаснейшее из исторических предприятий человека, самоосмысление.
Владимир Бибихин. «Сильнее человека»
В философию, как требовала академия пифагорейца Платона, нельзя было войти, не учась пифагорейской математике. С софией можно было отчетливо встретиться только развернув сначала строгую логическую структуру, чтобы было видно что она имеет пределы и что софия неуловима, ускользает.
Владимир Бибихин. «Другое начало»
Лежащая в библиотеке книга всегда одна из. Мы выбрали ее по каталогу, а рядом с ней лежали другие. Событием ее сделало вовсе не то, что — о радость — было только n книг, а теперь стало n+1. Новая вещь приходит как долгожданное слово о том, чего прежде не знали. Она была создана вслушиванием в новое. В ее ожидании событие заранее уже имело место. Нового слова жадно ждут потому, что все прежние оказались текстами.
Владимир Бибихин. «Толкование сновидений»
Я не понимаю, зачем люди, которые и так устроились под шумок, «в современной кризисной ситуации» находя повод много говорить и много действовать, отнимают у нас еще и философию, о которой они же сказали, что она уже, конечно, не может вполне отвечать современным культурным запросам. Разве что раз люди так хорошо устроились, то им надо для полноты еще больше, еще лучше (кто много имеет, им будет больше дано), и философию ко всему прочему, в той мере, конечно, в какой философия полезна им. Философия же не для них. Если бы они знали, из какой потерянности, непристроенности (geworfenes Sein) она вырастает и каких брошенных людей ищет. Забирают и философию тоже, в придачу для лучшего устройства, себе — и оставляют ни с чем нищих. Не забирайте всё, оставьте и нам хоть что-нибудь, пожалуйста, ведь у нас же ничего нет, мы не сумели сделать этот скачок, который сделали вы, сказать, что раз человек теперь расколот, покинут, даже Богом умершим или ушедшим покинут, то он имеет право СВОБОДНО принимать решения и САМОСТОЯТЕЛЬНО, оставленный, строить свою жизнь на земле. Мы это так не поняли; мы поняли покинутость просто, в сильном смысле, — что мы покинуты и всё, значит сироты; нам ничего кроме философии не осталось, а вы ее выхватили из наших рук и пристроили для надобностей и потребностей: Демокрита чтобы подтвердить, что мир рассыпан и не соберешь; Гераклита чтобы подтвердить, что всё течет и изменяется; Парменида чтобы не впадать в его ошибку, жесткую метафизику; Платона чтобы было всё красиво; Аристотеля чтобы было всё научно; Ницше чтобы посмеяться над красивым Платоном; Хайдеггера чтобы преодолеть их всех.
Владимир Бибихин. «Чтение философии»
Отдать пять копеек нищенке совсем не такое простое дело, как отдать их за билет, и вовсе не потому что жалко денег. Уступить старшему, пожилой даме место в метро ЛЕГЧЕ в каком-то смысле, чем не уступить: когда сидишь, а рядом стоит старушка, то совестно, хочется провалиться сквозь землю; но встать и уступить вовсе не так просто, причем вовсе не из бесчувственности, как раз наоборот. Не уступают из ЧУТКОСТИ: чувствуют, что уступив и поднявшись, встав на ноги рядом с усевшейся дамой, отдашь себя взглядам, в том числе и взглядам дамы. На уступившего смотрят и думают про себя: этот человек уступил место другому. Он открылся, лишился невидимости, стал прозрачен, его видят насквозь. Он определился. Как, в чем? Уступивший хотел бы, чтобы существовал строгий кодекс поведения в общественном транспорте с немедленным наказанием за неисполнение; тогда можно было бы сделать вид, что я просто трус, боюсь кары, штрафа, а вовсе не «добрый человек». Пока такого кодекса нет, человек как бы весь разоблачается. Эта его просматриваемость, внезапная, как на рентгене, есть то, к чему он не готов. Он страшится узнать, или чтобы другие узнали, почему ему хочется уступить, сочувствовать старости, тяжести сумок. Уступивший место выдает что-то важное или главное в себе, и не случайно вовсе он вдруг чувствует на своем теле все глаза вагона. Напрасно он будет убеждать себя, что ему это кажется: чувство не обманывает, все действительно, если даже и отводят глаза, как магнитом притянуты, хотят смотреть, разве что стесняются. Как и он сам, никто не знает, зачем, почему смотреть. Безошибочно верно, от чего почти все и отмахиваются, только одно: что-то НАСТОЯЩЕЕ случилось.
Вовсе не все смотрят с одобрением, чтобы поблагодарить человека взглядом, улыбкой. Смотрят во всяком случае доставая до самой подноготной: иностранец? интеллигент? влюбленный и восторженный? Толкуют криво и косо, но крупно. Решительность, окончательность суда отвечает важности случившегося. Чего именно? Человек приоткрылся. На его месте открылось окно, куда все хотят заглянуть.
Владимир Бибихин. «Узнай себя»
Разбить сад значит создать его, но не так, чтобы распланировать на пустом месте такое, чего нет и не было в замысле земли, отведенной под сельскохозяйственный проект. При разбивке сада действуют не без оглядки и не насильственно. Садовод овеществляет тот порядок и строй, каких сад — не идеальный архетипический сад, а тот, который должен подняться на вот этой земле, — требует сам как такой, которого конечно еще нет и никогда не было в этом месте, но который должен быть в том смысле, что место к нему расположено. Сада и абстрактного плана сада нет до разбивки, и всё же мы не придумываем сад, он заложен в самой сути земли потому, что земле пристало быть садом с такой очевидностью, что наоборот не быть им ей неестественно. Сад должен быть разбит потому, что земля, которая не сад, как бы еще и не земля. То, что сада на земле нет, если воспользоваться языком философской школы, не negatio, a privatio, не голое отсутствие, а лишенность. Конечно, никто у земли сада не отнимал, и всё же она лишена сада, который ей пристал и которого на ней нет только потому что мы его еще не разбили. Мы разбиваем его потому, что земля лишена сада, каким она по существу должна быть. Разбивая на ней сад, мы тем самым возвращаем ей то, что ей принадлежит, вслушиваясь, вникая в то, что она в своей наиболее естественной возможности уже есть. Мы даем земле быть тем, чем ей свойственно быть по природе.
Владимир Бибихин. «Язык философии»
