Дневник

Поскольку те, с кем меня любят сравнивать (Кьеркегор, Хайдеггер), поставили само человеческое существование в центр  рационалистических построений, то меня можно назвать экзистенциалистом. Но только обычно забывают об одной вещи: всё, что угодно, можно обсуждать и определять спекулятивно, но только не человеческое существование. Истинный экзистенциалист сам должен «существовать». Экзистенциализм, который воплощает себя в теорию, - есть противоречие. «Существование» не есть философская тема среди других тем.

Мартин Бубер

 «Верою разумеваем» .

(Евр. 11:3)

Уже в самом слове «миф» (слово, речь, рассказ) заложено и значение «мысль», что отражает  их индоевропейский корень meudh, mudh (стремиться, страстно хотеть). Русское «мыслить» имеет прямое отношение к «мифу».

Аза Тахо-Годи
Вопросы философии 2011, № 1

Я вынужден философствовать, для моей цели нет иной дороги, но сама по себе эта цель не может быть достигнута философским путём... Мои главные устремления ближе к пророку Амосу, чем к Аристотелю. Но когда я философствую, я должен учиться у Аристотеля, а не у Амоса.

Мартин Бубер

Одарив человека бесчисленными благами, Бог поставил это малое и немощное существо владыкою над таким множеством творений, сделав его на земле тем же, что Сам Он на небесах.

Свт. Иоанн Златоуст

Господи, когда голубя кормлю, Тебя угощаю.
Свт. Николай Сербский

Афоня осмотрел деда, какой он есть. В бороде деда были хлебные крошки, и там жил еще один комарик. Афоня встал на лавку, выбрал все крошки из бороды у деда, а комарика прогнал оттуда – пусть живет отдельно. Руки дедушки лежали на столе; они были большие, кожа на них стала как кора на дереве, и под кожей видны были толстые черные жилы, эти руки много земли испахали.

Афоня задумался среди трав и цветов. Он сам, как цветок, тоже захотел теперь делать из смерти жизнь, он думал о том, как рождаются из сыпучего скучного песка голубые, красные, желтые счастливые цветы, поднявши к небу свои добрые лица и дышащие чистым духом в белый свет.

Андрей Платонов. ЦВЕТОК НА ЗЕМЛЕ

Я шел по глубокому логу. Ночь, бесконечные пространства, далекие темные деревни и одни звезды над головой в мутной смертельной мгле. Нельзя поверить, что можно выйти отсюда, что есть города, музыка, что завтра будет полдень, а через полгода весна. В этот миг сердце полно любовью и жалостью, но некого тут любить. Всё мертво и тихо, всё далеко. Если вглядишься в звезду, ужас войдет в душу, можно зарыдать от безнадежности и невыразимой муки – так далека, далека эта звезда. Можно думать о бесконечности – это легко, а тут я вижу, что достаю её и слышу её молчание. Мне кажется, что я лечу, и только светится недостижимое дно колодца и стены пропасти не движутся от полёта. От вздоха в таком пространстве разрывается сердце, от взгляда в провал между звезд становишься бессмертным. И всё невыразимо, и можно вытерпеть всю вечность с великой неимоверной любовью в сердце…
Всякий человек имеет в мире невесту, и только потому он способен жить. У одного её имя Мария, у другого приснившийся тайный образ во сне, у третьего весенний тоскующий ветер.

Андрей Платонов. Из письма к жене Марии

Я не мудрый, а влюблённый,
Не надеюсь, а молю.
Я теперь за всё прощенный,
Я не знаю, а люблю.

(1921, год встречи с Марией)

Всё в руках Божьих. И молитва так много может сделать! Я в своей жизни неоднократно замечал, что разговор с Богом о человеке гораздо полезнее, чем разговор с человеком о Боге. 

Архимандрит Савва (Мажуко)

ЧТО ТАКОЕ МОНАШЕСТВО И КТО ТАКОЙ ИСТИННЫЙ МОНАХ ПО ТРУДАМ МОНАХА СИМЕОНА АФОНСКОГО

1. Монах – это тот, кто хранит ум, а не вещи.

2. Монах – это тот, кто днем хранит себя, а ночью хранит весь мир.

3. Монах – это тот, чьи руки отданы послушанию днем, а сердце отдано молитве и днем, и ночью.

4. Монах – это тот, чья цена не в его руках, а в его ночном бдении и ночной молитве.

5. Монах – это тот, кто не дает воли своему уму, и живет по воле Духа (Бога).

6. Монах – это тот, кто с помощью благодати Духа победил власть тела и сделался бестелесным, хотя и пребывает в теле.

7. Монах – это тот, чей ум чист от суетных помыслов и преображен благодатью Духа, которая соединяет его с Богом.

8. Монах – это тот, кто не только старается молиться нерассеянно, но живет сильно и нерассеянно.

9. Монах – это тот, в ком безусловная Любовь нашла свое жилище и кто стал неодолимым и неприступным для любых "врагов" мира сего и за его пределами.

10. Монах – это тот, чья молитва непрестанна, как и связь с Духом (Богом).

11. Монах - это тот, кто не теоретически, а опытно познал:

- что человек – это дух бессмертный и поэтому имеет призвание от Бога жить духом, а не плотью,

- что бороться с людьми и проявлять гнев, защищая себя – это духовное поражение, а беспристрастие с положением во всем на Дух – это духовная победа,

- что иметь мысли и суждения не является необходимостью, но не иметь помыслов и быть в безмолвии в Духе Святом – прямая обязанность,

- что покой ума, отринувшего помыслы, и свобода от страстей – дары Духа, которые приобретаются неустанным подвигом и предельным напряжением душевных сил, и утвердившийся в этом познании, - близок к Духу,

- что невнимание к духовному уму приводит к его ослаблению и помрачению, а созерцание и духовное рассуждение приводит к его росту и просвещению, и утвердившийся в этом близок к Духу,

и т.д.

Монах Симеон Афонский. О Божественной Тишине

Юрий Нагибин. Дневники
Похороны Андрея Платонова

7 января 1951 г.

Сегодня хоронили Андрея Платонова. По дороге на кладбище, возле клуба, я прихватил Атарова, беседовавшего со смертью в козлином манто – Ниной Емельяновой. Я прервал их в тот момент, когда Емельянова говорила тоном, в котором лишь электронный микроскоп мог бы обнаружить фальшь:

– Я творчески чувствую этот материал…

– Тогда делайте! – благословил Атаров, которому не страшен даже электронный микроскоп.

Наше рукопожатие и звучание первых слов были поневоле скорбными. Скорбь не была окрашена в личные тона, самая пошлая, традиционная скорбь, но все же Атаров испугался. Я это почувствовал по тому, как сразу огрубело его проникновенно-серьезное, чуть патетическое лицо.

Я имел бестактность сказать:

– Третья смерть на одной неделе.

– Почему третья? – спросил он резко.

– Митрофанов, Платонов, Кржижановский.

Он впервые слышал о смерти Кржижановского. Он жалел о том, что сел со мной в машину. Он стал похож на мясника. И вдруг лицо его опять стало глубоким, проникновенно-серьезным и патетическим:

– Это доказывает, какая у нас богатая литература,- сказал он, и – о, умный человек,- тут же внес тот оттенок либерального ворчания, без которого его слова были бы лишены искренности.- Мы сами, черт возьми, не знаем, какая у нас богатая литература!…

Приехали в тот момент, когда гроб вынимали из автобуса. Я впервые был на похоронах, и меня коробило от неуклюжести всех подробностей похоронного обряда. Зачем гроб такой тяжелый, когда в нем лежит такое легкое, бесплотное тело, что я один мог бы отнести его на руках к могиле? А здесь десять человек не могли управиться с каменной громадой гроба. Они чуть не грохнули его оземь и едва не перевернули вверх дном. По пути к могиле гроб наклонялся то в одну, то в другую сторону, и мне казалось, что бедное тело Платонова, невидное за какими-то зелеными растениями, непременно вывалится в снег…

Этого самого русского человека хоронили на Армянском кладбище. Мы шли мимо скучных надгробий с именами каких-то Еврезянов, Абрамянов, Акопянов, Мкртчанов, о которых мы знали только то, что они умерли.

Украшение похорон, Твардовский,- присутствие которого льстило всем провожающим Платонова в последний путь,- то ли изображая пытливого художника, то ли от крайней неинтеллигентности, которой всё внове, с вдумчивым уважением разглядывал безвкусные статуэтки на могилах наиболее состоятельных Еврезянов и Акопянов.

Близ открытой могилы с деревянными уродливыми козлами – приспособление для спуска гроба – на скамейке, под заснеженным деревом, сидел страшный человек. Чудовищный по резкости черт и по величине профиль, совершенно съевший фас, был увенчан шапкой, в которой, верно, щеголял печерский антик в день предполагаемого торжества «правой веры». Из-под коротких рукавов кожаного пальто торчали худые огромные кисти, которыми человек охватил свое единственное колено, как последнее достояние. Человек этот не подходил ни под какую мерку, не имел отношения ни к кому и ни к чему на свете, и не из-за своей несовременности, хотя каменная дева с амфорой над могилой Еврезяна, почившего в 1783 году, казалась ультрасовременной по сравнению с этим человеком, а из-за своей вневременности и всевременности, что, в сущности, одно и то же. Впечатление от человека лучше всего передать словами одного из сородичей покоящихся здесь Абрамянов и Мкртчанов, который при виде жирафа сказал:

– Такой не бывает!

Рядом с человеком стоял юный поводырь с плоским, словно раздавленным лицом.

Не было ни одного признака в этом человеке, который поставил бы его в разряд постигаемых явлений. И лишь отсутствие одного признака – ноги – позволяло угадывать за всей этой инфернальностью быт: войну или несчастный случай. В расчете на это я ответил на поклон человека, не испытывая слишком большого страха, что навсегда лишусь благоволения Твардовского, Атарова и Ария Давыдовича, неизменного могильщика Союза писателей.*

Гроб поставили на землю, у края могилы, и здесь очень хорошо плакал младший брат Платонова, моряк, прилетевший на похороны с Дальнего Востока буквально в последнюю минуту. У него было красное, по-платоновски симпатичное лицо. Мне казалось: он плачет так горько потому, что только сегодня, при виде большой толпы, пришедшей отдать последний долг его брату, венков от Союза писателей, «Детгиза» и «Красной Звезды», он поверил, что брат его был, действительно, хорошим писателем. Что же касается вдовы, то она слишком натерпелась горя в совместной жизни с покойным, чтобы поддаться таким «доказательствам»…

Плакал – над собой – Виктор Шкловский, морща голое обезьянье личико. Плакал Ясиновский, но только оттого, что всё так хорошо получается: Платонов признан, справедливость торжествует, и, значит, он, Ясиновский, недаром «проливал свою кровь» на баррикадах семнадцатого года.

Затем вышел Ковалевский, старый мальчик, и сказал голосом ясным, твердым, хорошо, по-мужски взволнованным:

– Андрей Платонович! – это прозвучало, как зов, который может быть услышан, а возможно, и был услышан.- Андрей Платонович, прощай. Это просто русское слово «прощай», «прости» я говорю в его самом прямом смысле. Прости нас, твоих друзей, любивших тебя сильно, но не так, как надо было любить тебя, прости, что мы не помогли тебе, не поддержали тебя в твоей трудной жизни. Андрей Платонович, прощай!…

Это было по-настоящему прекрасно, и каждый ощутил в своей душе,- каюсь, я чуть было не сказал «стыд»,- умиление и восторг, и чувство собственного достоинства. Вот можно же такое сказать! И никто не схватил Ковалевского за руку, и черный ворон не слетел к отверстой могиле! Лишь один Атаров, вновь ставший похожим на мясника, верно, подумал: «Зачем я поехал!»

Потом гроб заколотили и неуклюже, на талях, стали спускать в могилу. Его чуть не поставили на попа и лишь с трудом выровняли…

Ковалевский хорошо и трудолюбиво, как и всё, что он делал на похоронах, лопатой стал закапывать гроб. Я вспомнил, что сына Ковалевского зовут Иорик, и назойливо и банально мне в башку полезла пресловутая сцена из «Гамлета». И хотя всё было грустно, просто и серьезно, я с упрямством убеждал себя, что отец Йорика – вылитый шекспировский гробокопатель. Я с трудом удерживал в себе смех, а потом мне стало так больно за мою сухость, бедность и бездарность, что я, не разобрав поначалу истоков боли, решил, что это и есть то чувство, которого я столько времени безнадежно ждал, и мигом успокоился.

– А Фадеев тут есть? – спросил меня какой-то толстоногий холуй из посторонних наблюдателей.

– Нет,- ответил я и самолюбиво добавил:- Твардовский есть.

– Игде? – спросил холуй.

– Вон тот, в синем пальто, курит.

Кстати о Твардовском. Один из лучших видов воспитанности – крестьянская воспитанность. К сожалению, она проявляется лишь в таких важных и крайних случаях, как рождение или смерть. Все присутствующие на похоронах евреи, а их было большинство, находились в смятении, когда надо снять, а когда одеть шляпу, можно ли двигаться, или надо стоять в скорбном безмолвии. Твардовский же во всех своих действиях был безукоризнен. Он точно вовремя обнажил голову, он надел шапку как раз тогда, когда это надо было сделать. Он подошел к гробу, когда стоять на месте было бы равнодушием к покойнику, он без всякого напряжения сохранял неподвижность соляного столпа, когда по народной традиции должен пролететь тихий ангел. Он даже закурил уместно – словно дав выход суровой мужской скорби.

Когда комья земли стали уже неслышно падать в могилу, к ограде продрался Арий Давыдович и неловким, бабьим жестом запустил в могилу комком земли. Его неловкий жест на миг обрел значительность символа: последний комок грязи, брошенный в Платонова.

Наглядевшись на эти самые пристойные, какие только могут быть похороны, я дал себе слово никогда не умирать…

На обратном пути я встретил Виноградскую, делавшую вид, что она подурнела только что – от горя.

Мы вместе поехали домой.

А дома я достал маленькую книжку Платонова, развернул «Железную старуху», прочел о том, что червяк «был небольшой, чистый и кроткий, наверное, детеныш еще, а может быть, уже худой старик», и заплакал…

---
* Человеком этим был замечательный писатель Борис Лунин, чьи книга «Неслучайные заметы» вышла в Италии, а у нас печатались только отрывки.

Мемуарист

Брюсов о Платонове:

...в своей первой книге стихов А. Платонов настоящий поэт, еще неопытный, неумелый, но уже своеобразный.

Найти, не разрывая круга корней, волшебный камень превращенья всех славянских слов, одно в другое, свободно плавить славянские слова – вот мое первое отношение к слову…

Велимир Хлебников

Высказывания об уме, умных людях и умных душах основателя православного монашества преподобного Антония Великого (около 251 – 356 Дейр-Мари, Египет) 

Люди обычно именуются умными, по неправильному употреблению сего слова. Не те умны, которые изучили изречения и писания древних мудрецов, но те, у которых душа – умна, которые могут рассудить, что добро и что зло; и злого и душевредного убегают, а о добром и душеполезном разумно радеют и делают то с великим к Богу благодарением. Эти одни по истине должны именоваться умными людьми.

***

Истинно умный человек одну имеет заботу, вседушно повиноваться и угождать Богу всячески. Тому и единственно тому поучает он душу свою, как бы благоугодить Богу, благодаря Его за Его благое промышление, в каких бы ни находился случайностях по жизни. Ибо неуместно врачей и тогда, как они дают нам врачевства горькие и неприятные, не благодарить за оздоровление тела, а к Богу из-за того, что кажется нам не радостным, оставаться не благодарными, не разумея, что все бывает по Его промышлению и на пользу нам. В таком разумении, и в такой вере в Бога – спасение и покой души.

***

Умный человек, рассматривая сам себя, познает, что должно и что полезно ему делать, что сродно душе его и спасительно и что чуждо ей и пагубно. И таким образом избегает того, что вредит душе, как чуждое ей.

***

Чья душа действительно умна и добродетельна, – это обнаруживается во взоре, поступи, голосе, улыбке, разговорах и обращении. В ней все изменилось и приняло благообразнейший вид, Боголюбивый ум ее, как бодренный привратник, затворяет входы для злых и срамных помышлений.

***

Умная душа старается избавиться от беспутства, надмения, гордыни, обольщения, зависти, хищения и подобного, каковые дела суть (дела) демонов и злого произволения. Все же то, при заботливом старании и внимательном обдумывании, успевает совершить человек, у которого пожелание не устремляется к низким удовольствиям.

***

Только самым делом, качествующая в нас умность (по первому пункту), делает нас достойными называться людьми; не имея же такой умности, мы разнимся от бессловесных одним расположением членов и даром слова. Итак, да познает разумный человек, что он бессмертен; и да возненавидит всякую срамную похоть, которая бывает для людей причиной смерти.

***

Умным людям не нужно слушать всякого рода беседы, но только те, кои приносят пользу, кои ведут к познанию воли Божией; ибо она есть путь, коим люди опять возвращаются к жизни и свету вечному.

***

Никакой нет пользы изучать науки, если душа не будет иметь доброй и богоугодной жизни. Причина же всех зол есть заблуждение, прелесть и неведение Бога.

***

В собеседованиях не должно быть никакой грубости; ибо умных людей обыкновенно украшают скромность и целомудрие более, чем дев.

***

Непостоянным и необученным не следует испытывать умных мужей. Умен тот, кто Богу угождает и больше молчит, или, если говорит, то говорит немного – и только нужное и Богу угодное.

***

Добрым и мудрым человеком вдруг сделаться нельзя; но сие достигается внимательным обсуждением, упражнением, опытом, продолжительным подвигом и (главное) сильным желанием доброго дела. Добрый и боголюбивый человек, истинно познавший Бога, покоя себе не дает, делая все без исключения угодное Богу. Но такие мужи редко встречаются.

***

Муж умный, помышляя о сопребывании и общении с Божеством, никогда не прилепится ни к чему земному или низкому, но устремляет ум свой к небесному и вечному, зная, что воля Божия – сия вина всякого добра и источник вечных благ для людей, – есть та, чтоб человек спасся.

***

Ум не есть душа, но дар Божий, спасающий душу. Богоугодный ум течет впереди души и советует ей презреть временное, вещественное и тленное, а возлюбить блага вечные, нетленные и невещественные, так чтоб человек, живя в теле, умом представлял и созерцал небесное и Божественное. Таким образом ум боголюбивый есть благодетель и спаситель человеческой души.

***

Слово умное и душеполезное есть дар Божий; напротив, слово пустопорожнее, хотящее определять меру и расстояние неба и земли, и величину солнца и звезд, есть изобретение человека, всуе трудящегося, который по пустому самомнению ищет того, что никакой ему не приносит пользы, как бы желая решетом зачерпнуть воды, ибо этого людям нет возможности найти.

***

Кто имеет ум, тот знает о самом себе, что он есть, именно, – что он есть человек тленный. Себя же познавший знает и обо всем, что оно есть творение Божие, и создано для спасения человека. Так все разуметь и право веровать состоит во власти человека. Таковой муж твердо знает, что презирающие житейские блага труд имеют очень небольшой, а утешение и покой вечные получают от Бога по смерти.

***

Умная душа, стоя непоколебимо в своем добром намерении, как коня обуздывает гнев и похоть – эти неразумнейшие свои страсти, и за то, что борется с ними, укрощая и преодолевая их, увенчивается и удостаивается пребывания на небесах, получая сие, как воздаяние за посев и труды от создавшего ее Бога.

***

Истинно умная душа, смотря на счастье злых и благоденствие недостойных, не возмущается, помышляя об их наслаждениях в сей жизни, как это бывает с людьми безрассудными, ибо такая душа ясно знает и непостоянство счастья, и безвестность пребывания здесь, и маловременностъ жизни сей, и нелицеприятность суда, и верует, что Бог не небрежет о том, что необходимо для ее пропитания.

***

Умная душа, презирая вещественное стяжание и маловременную жизнь, избирает утешение небесное и жизнь вечную, которую и получит от Бога за доброе житие.

***

Ум, находящийся в чистой и боголюбивой душе, истинно зрит Бога – не рожденного, невидимого, неизглаголанного – Единого Чистого для чистых сердец.

(Преподобный Антоний Великий, Наставления святого Антония о доброй нравственности и святой жизни)

Я - не часть, я - целое Вселенной,
частью она станет без меня.
*
Мысль открывается не в мысли,
а в том, что стало продолжением.
*
Мысль всегда страстнее тела,
Даже если тело страстно.
*
Кант открыл, что вещь в себе таится -
вещь всегда в себе, как в небе птица.

Константин Кедров

ПОСЛЕ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ПРИГОВОРА

Мно­гое, о мужи афи­няне, не поз­во­ля­ет мне воз­му­щать­ся тем, что сей­час слу­чи­лось, тем, что вы меня осуди­ли, меж­ду про­чим и то, что это не было для меня неожидан­но­стью. Гораздо более удив­ля­ет меня чис­ло голо­сов на той и на дру­гой сто­роне. Что меня каса­ет­ся, то ведь я и не думал, что буду осуж­ден столь малым чис­лом голо­сов, я думал, что буду осуж­ден бо́льшим чис­лом голо­сов. Теперь же, как мне кажет­ся, пере­па­ди трид­цать один каме­шек с одной сто­ро­ны на дру­гую, и я был бы оправ­дан. Ну а от Меле­та, по-мое­му, я и теперь ушел; да не толь­ко ушел, а еще вот что оче­вид­но для вся­ко­го: если бы Анит и Ликон не при­шли сюда, чтобы обви­нять меня, то он был бы при­нуж­ден упла­тить тыся­чу драхм bкак не полу­чив­ший пятой части голо­сов.

Ну а нака­за­ни­ем для меня этот муж пола­га­ет смерть. Хоро­шо. Какое же нака­за­ние, о мужи афи­няне, дол­жен я поло­жить себе сам? Не ясно ли, что заслу­жен­ное? Так какое же? Чему по спра­вед­ли­во­сти под­верг­нуть­ся или сколь­ко дол­жен я упла­тить за то, что ни с того ни с сего всю свою жизнь не давал себе покоя, за то, что не ста­рал­ся ни о чем таком, о чем ста­ра­ет­ся боль­шин­ство: ни о нажи­ве денег, ни о домаш­нем устро­е­нии, ни о том, чтобы попасть в стра­те­ги, ни о том, чтобы руко­во­дить наро­дом; вооб­ще не участ­во­вал ни в управ­ле­нии, ни в заго­во­рах, ни в вос­ста­ни­ях, какие быва­ют в нашем горо­де, cсчи­тая себя, пра­во же, слиш­ком порядоч­ным чело­ве­ком, чтобы оста­вать­ся целым, участ­вуя во всем этом; за то, что я не шел туда, где я не мог при­не­сти ника­кой поль­зы ни вам, ни себе, а шел туда, где мог част­ным обра­зом вся­ко­му ока­зать вели­чай­шее, повто­ряю, бла­го­де­я­ние, ста­ра­ясь убеж­дать каж­до­го из вас не забо­тить­ся ни о чем сво­ем рань­ше, чем о себе самом, — как бы ему быть что ни на есть луч­ше и умнее, не забо­тить­ся так­же и о том, что при­над­ле­жит горо­ду, рань­ше, чем о самом горо­де, и обо всем про­чем таким же обра­зом. Итак, чего же я заслу­жи­ваю, будучи тако­вым? dЧего-нибудь хоро­ше­го, о мужи афи­няне, если уже в самом деле возда­вать по заслу­гам, и при­том тако­го хоро­ше­го, что бы для меня под­хо­ди­ло. Что же под­хо­дит для чело­ве­ка заслу­жен­но­го и в то же вре­мя бед­но­го, кото­рый нуж­да­ет­ся в досу­ге ваше­го же ради назида­ния? Для подоб­но­го чело­ве­ка, о мужи афи­няне, нет ниче­го более под­хо­дя­ще­го, как полу­чать даро­вой обед в При­та­нее, по край­ней мере для него это под­хо­дит гораздо боль­ше, неже­ли для того из вас, кто одер­жал победу в Олим­пии вер­хом, или на паре, или на трой­ке, пото­му что такой чело­век ста­ра­ет­ся о том, чтобы вы каза­лись счаст­ли­вы­ми, а я ста­ра­юсь о том, чтобы вы были счаст­ли­вы­ми, и он eне нуж­да­ет­ся в даро­вом про­пи­та­нии, а я нуж­да­юсь. Итак, если я дол­жен назна­чить себе что-нибудь мною заслу­жен­ное, то вот я что себе назна­чаю — даро­вой обед в При­та­нее.

Может быть, вам кажет­ся, что я и это гово­рю по высо­ко­ме­рию, как гово­рил о прось­бах со сле­за­ми и с коле­но­пре­кло­не­ни­я­ми; но это не так, афи­няне, а ско­рее дело вот в чем: сам-то я убеж­ден в том, что ни одно­го чело­ве­ка не оби­жаю созна­тель­но, но убедить в этом вас я не могу, пото­му что мало вре­ме­ни беседо­ва­ли мы друг с дру­гом; в самом деле, мне дума­ет­ся, что вы бы убеди­лись, если бы у вас, как у дру­гих людей, суще­ст­во­вал закон решать дело о смерт­ной каз­ни в тече­ние не одно­го дня, а несколь­ких; а теперь не так-то это лег­ко — в малое вре­мя сни­мать с себя вели­кие кле­ве­ты. Ну так вот, убеж­ден­ный в том, что я не оби­жаю ни одно­го чело­ве­ка, ни в каком слу­чае не ста­ну я оби­жать само­го себя, гово­рить о себе самом, что я досто­ин чего-нибудь нехо­ро­ше­го, и назна­чать себе нака­за­ние. С какой ста­ти? Из стра­ха под­верг­нуть­ся тому, чего тре­бу­ет для меня Мелет и о чем, повто­ряю еще раз, я не знаю, хоро­шо это или дур­но? Так вот вме­сто это­го я выбе­ру и назна­чу себе нака­за­ни­ем что-нибудь такое, о чем я знаю навер­ное, что это — зло? Веч­ное зато­че­ние? Но ради чего стал бы я жить cв тюрь­ме рабом Один­на­дца­ти, посто­ян­но меня­ю­щей­ся вла­сти? Денеж­ную пеню и быть в заклю­че­нии, пока не упла­чу? Но для меня это то же, что веч­ное зато­че­ние, пото­му что мне не из чего упла­тить. В таком слу­чае не дол­жен ли я назна­чить для себя изгна­ние? К это­му вы меня, пожа­луй, охот­но при­суди­те. Силь­но бы, одна­ко, дол­жен был я тру­сить, если бы рас­те­рял­ся настоль­ко, что не мог бы сооб­ра­зить вот чего: вы, соб­ст­вен­ные мои сограж­дане, не были в состо­я­нии выне­сти мое при­сут­ст­вие и сло­ва мои ока­за­лись для вас слиш­ком тяже­лы­ми и невы­но­си­мы­ми, так что вы ище­те теперь, как бы от них отде­лать­ся; ну а дру­гие лег­ко их выне­сут? Нико­им обра­зом, афи­няне. Хоро­ша же в таком слу­чае была бы моя жизнь — уйти на ста­ро­сти лет из оте­че­ства и жить, пере­хо­дя из горо­да в город, будучи ото­всюду изго­ня­е­мым. Я ведь отлич­но знаю, что, куда бы я ни при­шел, моло­дые люди везде будут меня слу­шать так же, как и здесь; и если я буду их отго­нять, то они сами меня выго­нят, под­го­во­рив стар­ших, а если я не буду их отго­нять, то их отцы и домаш­ние выго­нят меня из-за них же.

В таком слу­чае кто-нибудь может ска­зать: «Но раз­ве, Сократ, уйдя от нас, ты не был бы спо­со­бен про­жи­вать спо­кой­но и в мол­ча­нии?» Вот в этом-то и все­го труд­нее убедить неко­то­рых из вас. В самом деле, если я ска­жу, что это зна­чит не слу­шать­ся бога, а что, не слу­ша­ясь бога, нель­зя оста­вать­ся спо­кой­ным, то вы не пове­ри­те мне и поду­ма­е­те, что я шучу; с дру­гой сто­ро­ны, если я ска­жу, что еже­днев­но беседо­вать о доб­ле­стях и обо всем про­чем, о чем я с вами беседую, пытая и себя, и дру­гих, есть к тому же и вели­чай­шее бла­го для чело­ве­ка, а жизнь без тако­го иссле­до­ва­ния не есть жизнь для чело­ве­ка, — если это я вам ска­жу, то вы пове­ри­те мне еще мень­ше. На деле-то оно как раз так, о мужи, как я это утвер­ждаю, но убедить в этом нелег­ко. Да к тому же я и не при­вык счи­тать себя достой­ным чего-нибудь дур­но­го. Будь у меня день­ги, тогда бы я назна­чил упла­тить день­ги сколь­ко пола­га­ет­ся, в этом для меня не было бы ника­ко­го вреда, но ведь их же нет, раз­ве если вы мне назна­чи­те упла­тить столь­ко, сколь­ко я могу. Пожа­луй, я вам могу упла­тить мину сереб­ра; ну столь­ко и назна­чаю. А вот они, о мужи афи­няне, — Пла­тон, Кри­тон, Кри­то­бул, Апол­ло­дор — велят мне назна­чить трид­цать мин49, а пору­чи­тель­ство берут на себя; ну так назна­чаю трид­цать, а пору­чи­те­ли в упла­те денег будут у вас надеж­ные.

Платон. Апо­ло­гия Сократа

Героями могут быть не только люди! Невероятная история о котах и кошках осаждённого города. 

1942 год выдался для Ленинграда вдвойне трагичным. К голоду, ежедневно уносящему сотни жизней, добавилось еще и нашествие крыс. Очевидцы вспоминают, что грызуны передвигались по городу огромными колониями по 2- 5 тысяч особей в колонии. Когда они переходили дорогу, даже трамваи вынуждены были останавливаться. 

Блокадница Кира Логинова вспоминала, что «…тьма крыс длинными шеренгами во главе со своими вожаками двигались по Шлиссельбургскому тракту (ныне проспекту Обуховской обороны) прямо к мельнице, где мололи муку для всего города. В крыс стреляли, их пытались давить танками, но ничего не получалось: они забирались на танки и благополучно ехали на них дальше. Это был враг организованный, умный и жестокий…» 

Все виды оружия, бомбежки и огонь пожаров оказались бессильными уничтожить «пятую колонну», объедавшую умиравших от голода блокадников. Серые твари сжирали даже те крохи еды, что оставались в городе. Кроме того, из-за полчищ крыс в городе возникла угроза эпидемий. Но никакие «человеческие» методы борьбы с грызунами не помогали. А кошек — главных крысиных врагов — в городе не было уже давно. Их съели.  
Немного грустного, но честно...

Поначалу окружающие осуждали «кошкоедов». 

«Я питаюсь по второй категории, поэтому имею право», - оправдывался осенью 1941 года один из них. 

Потом оправданий уже не требовалось: обед из кошки часто был единственной возможностью сохранить жизнь. 

«3 декабря 1941 года. Сегодня съели жареную кошку. Очень вкусно», - записал в своем дневнике 10-летний мальчик. 

«Соседского кота мы съели всей коммунальной квартирой еще в начале блокады», - говорит Зоя Корнильева. 

«В нашей семье дошло до того, что дядя требовал кота Максима на съедение чуть ли не каждый день. Мы с мамой, когда уходили из дома, запирали Максима на ключ в маленькой комнате. Жил у нас еще попугай Жак. В хорошие времена Жаконя наш пел, разговаривал. А тут с голоду весь облез и притих. Немного подсолнечных семечек, которые мы выменяли на папино ружье, скоро кончились, и Жак наш был обречен. Кот Максим тоже еле бродил - шерсть вылезала клоками, когти не убирались, перестал даже мяукать, выпрашивая еду. Однажды Макс ухитрился залезть в клетку к Жаконе. В иное время случилась бы драма. А вот что увидели мы, вернувшись домой! Птица и кот в холодной комнате спали, прижавшись друг к другу. На дядю это так подействовало, что он перестал на кота покушаться…» 

«У нас был кот Васька. Любимец в семье. Зимой 41-го мама его унесла куда-то. Сказала, что в приют, мол, там его будут рыбкой кормить, мы-то не можем... Вечером мама приготовила что-то наподобие котлет. Тогда я удивилась, откуда у нас мясо? Ничего не поняла... Только потом... Получается, что благодаря Ваське мы выжили ту зиму...» 

«В доме во время бомбёжки вылетели стёкла, мебель давно стопили. Мама спала на подоконнике — благо они были широкие, как лавка, — укрываясь зонтиком от дождя и ветра. Однажды кто-то, узнав, что мама беременна мною, подарил ей селёдку — ей так хотелось солёного… Дома мама положила подарок в укромный уголок, надеясь съесть после работы. Но вернувшись вечером, нашла от селёдки хвостик и жирные пятна на полу — крысы попировали. Это была трагедия, которую поймут лишь те, кто пережил блокаду» - рассказывает сотрудница храма прп. Серафима Саровского Валентина Осипова. 

Кошка - значит победа 

Тем не менее, некоторые горожане, несмотря на жестокий голод, пожалели своих любимцев. Весной 1942 года полуживая от голода старушка вынесла своего кота на улицу погулять. К ней подходили люди, благодарили, что она его сохранила. 

Одна бывшая блокадница вспоминала, что в марте 1942 года вдруг увидела на городской улице тощую кошку. Вокруг нее стояли несколько старушек и крестились, а исхудавший, похожий на скелет милиционер следил, чтобы никто не изловил зверька. 

12-летняя девочка в апреле 1942 года, проходя мимо кинотеатра «Баррикада», увидала толпу людей у окна одного из домов. Они дивились на необыкновенное зрелище: на ярко освещенном солнцем подоконнике лежала полосатая кошка с тремя котятами. «Увидев ее, я поняла, что мы выжили», - вспоминала эта женщина много лет спустя. 

Мохнатый спецназ 

Как только была прорвана блокада, вышло постановление за подписью председателя Ленсовета о необходимости «выписать из Ярославской области и доставить в Ленинград дымчатых кошек». Ярославцы не могли не выполнить стратегический заказ и наловили нужное количество дымчатых кошек, считавшихся тогда лучшими крысоловами. 
Четыре вагона кошек прибыли в полуразрушенный город. Часть кошек была выпущена тут же на вокзале, часть была роздана жителям. Расхватывали моментально, и многим не хватило. 

Л. Пантелеев записал в блокадном дневнике в январе 1944 года: «Котенок в Ленинграде стоит 500 рублей». Килограмм хлеба тогда продавался с рук за 50 рублей. Зарплата сторожа составляла 120 рублей. 

- За кошку отдавали самое дорогое, что у нас было, — хлеб. Я сама оставляла понемногу от своей пайки, чтобы потом отдать этот хлеб за котенка женщине, у которой окотилась кошка, — вспоминала Зоя Корнильева. 

Прибывшие в полуразрушенный город коты ценой больших потерь со своей стороны сумели отогнать крыс от продовольственных складов. 

Кошки не только ловили грызунов, но и воевали. Есть легенда о рыжем коте, который прижился при стоявшей под Ленинградом зенитной батарее. Солдаты прозвали его «слухачом», так как кот точно предсказывал своим мяуканьем приближение вражеских самолетов. Причем на советские самолеты животное не реагировало. Кота даже поставили на довольствие и выделили одного рядового за ним присматривать. 

Кошачья мобилизация 

Еще одну «партию» котов завезли из Сибири, чтобы бороться с грызунами в подвалах Эрмитажа и других ленинградских дворцов и музеев. Интересно, что многие кошки были домашними — жители Омска, Иркутска, Тюмени сами приносили их на сборные пункты, чтобы помочь ленинградцам. Всего в Ленинград было направлено 5 тысяч котов, которые с честью справились со своей задачей - очистили город от грызунов, спасая для людей остатки съестных припасов, а самих людей — от эпидемии. 

Потомки тех сибирских кошек и по сей день обитают в Эрмитаже. О них хорошо заботятся, их кормят, лечат, но главное - уважают за добросовестный труд и помощь. А несколько лет назад в музее даже был создан специальный Фонд друзей котов Эрмитажа. 

Сегодня в Эрмитаже служат более полусотни котов. У каждого есть особый паспорт с фотографией. Все они успешно охраняют от грызунов музейные экспонаты. Кошек узнают в лицо, со спины и даже с хвоста все сотрудники музея.

МСИА «Россия Сегодня»
 

ТЫ - больше, чем известное ОНО*.

*

Чувства - имеют, любовь - происходит**. Чувства живут в человеке, а человек живёт в своей любви.

*

Любовь - это ответственность Я за ТЫ.

*

Человек не может без ОНО, но кто живёт только с ним, тот не человек.

*

Во встрече Я и Ты осуществляется человечность.

*

Только когда два человека говорят другому «Это Ты», между ними находится сущее.

Мартин Бубер 

---

* Оно исследуют в опыте, а Ты постигают в откровении.

* *Быть или иметь Э. Фромма

• Никакую проблему невозможно решить на том же уровне, на каком она возникла.
• Никогда не поступайте против совести, даже если этого требуют государственные интересы.
• Поиск истины важнее, чем обладание истиной.
• Самое прекрасное из того, что мы можем испытать, это ощущение таинственности.
• Смысл жизни имеет лишь жизнь, прожитая ради других.
• Совершенство средств и неприглядность целей - вот что характеризует нашу эпоху.
• Теория определяет, какой факт вы увидите.
• Тот, кто хочет видеть результаты своего труда немедленно, должен идти в сапожники.
• Фантазия важнее знания.
• Целью всей деятельности интеллекта является превращение некоторого «чуда» в нечто постигаемое...
• Чтобы стать образцовой овцой в стаде, нужно прежде всего быть овцой.

Все должно делаться самым простым из возможных способов, но никак не проще.

Альберт Эйнштейн 

В научном мышлении всегда присутствует элемент поэзии. Настоящая наука и настоящая музыка требуют однородного мыслительного процесса.

Альберт Эйнштейн

Великие умы всегда сталкиваются с яростным сопротивлением со стороны умов посредственных. Посредственности не в состоянии понять человека, который отказывается слепо склониться перед принятыми предрассудками, а вместо этого мужественно и честно использует свой интеллект.

Альберт Эйнштейн

Чем больше человек доволен собой, тем меньше в нём того, чем можно быть довольным.

Лев Толстой

В американском аэропорту Кеннеди журналист проводил опрос на тему:
"Что по вашему мнению является самым отвратительным на свете?"

Люди отвечали разное: война, бедность, предательство, болезни.. В это время в зале находился дзэнский монах Сунг Сан.
Журналист, увидев буддийское одеяние, задал вопрос монаху.
А монах задал встречный вопрос:
— Кто вы?
— Я, Джон Смит.
— Нет, это имя, но кто Вы?
— Я телерепортёр такой-то компании..
— Нет. Это профессия, но кто Вы?
— Я человек, в конце концов!..
— Нет, это Ваш биологический вид, но кто вы?..
Репортёр наконец понял, что имел в виду монах и застыл с открытым ртом, так как ничего не мог сказать.
Монах заметил: — "Вот это и есть самое отвратительное на свете - не знать, кто ты есть»....