Дневник
Особенностью позднейшей поэзии оказывается то, что предмет описание и адресат вдохновения часто смешиваются, и переходят в друг в друга. Этим поэтическое высказывание отличается от научного, и в узком смысле прозаичного. Скажем, когда мы пишем исследование, мы различаем предмет исследования, адресата исследования и те идеи, которые стали поводом к написанию исследования. Мы никогда не будем исследование об инсталляциях предназначать только для художников, которые создают инсталляции. Или считать, что наши исследования по исторической живописи будут читать производители исторической живописи.
Тогда как в поэтических произведениях, мы постоянно видим, что адресат, вдохновитель и предмет речи совпадают. Например, музы и Аполлон вдохновляют на создание произведения. Но Аполлон же может быть адресатом, скажем, гимна Аполлону, и он же может быть содержанием этого гимна, так как в этом гимне Аполлон и описывается.
Классическая форма поэтического произведения — это перформативная форма, в которой описание Бога приводит потом и к присутствию самого Бога. Если многократно назвать Аполлона в гимне, то Аполлон и будет защитником для тех, кто воспевает гимн. Такое же отношения осталось в христианской поэзии, только обогащенные письменной юридической культурой Рима. Скажем, в Византийской поэзии говорится не сочинять гимны, а восписывать гимны. Записывать гимны, обращенные к Богу или Богородице. Делать посвятительные надписи, которые и становятся формой и юридическим подтверждением запроса, которые и становятся ответом Бога на это молитвенную просьбу.
Но кроме Божественных вдохновителей могут быть и вполне живые, скажем, друг. Письмо к другу, дружеское послание — распространенная форма, которую мы встречаем от Горация до современной поэзии. Тогда обратиться к другу — значит, обратиться к тому, кто первый может оценить эти строки как поэзию: кто первый охарактеризует не только их содержание, но и их ценность.
Адресатом и вдохновителем может быть и народ. Например, у Некрасова, где народ одновременно тот, кто вдохновляет, и тот, кто требует написать в свою защиту. И народ тогда идеальный же читатель того, что и создано по его вдохновению.
Конечно разрыв все равно между этими задачами остается. Ясно, скажем, что Некрасов напрямую не рассчитывал на то, что простые крестьяне начнут массово его читать. Все равно основная аудитория его — городская культура.
Или, например, дружеские послания Горация или поэтов французской Плеяды. Это во многом условная форма, потому что понятно, что ее прочтет сколь угодно широкий круг читателей этого поэта, а не только один друг, но каждый, кто вообразит себя хоть в чем-то другом поэта. И вот как раз эти разрывы изучаются при характеристике возникновения произведения.
Александр Марков. «Что такое произведение?»
Музы изначально это горные богини, примерно то же, что Ореады. Корень слова «музы» родственен латинскому «монс», гора. То есть изначально это был культ горного вдохновения пророчеств, которые появляются у поэта после того, как он совершил ритуальное восшествие на гору и спуск с нее.
Александр Марков. «Что такое произведение?»
Для психоаналитиков мужчина — это не носитель пениса, то есть нет конкретного качества, которое могло бы отличить мужчину от женщины. Представьте, что кто-то хочет научиться играть в шахматы. И вы говорите ему: «Конь отличается от слона тем, что у коня грива». Это безумие, так как человек ничего не узнает про отличие коня от слона на шахматной доске. Таким же безумием будет сказать, что мужчина отличается от женщины тем, что у него есть пенис.
Мне кажется, мужчина — это тот, кто хочет женщину. Следуя Ницше, Хайдеггеру и Лакану, можно сказать, что «алетейя» (истина) — это женское божество. И тогда желание женщины связано с желанием истины. Женщина существует примерно в том же качестве, что и единорог. Одна из фраз Лакана: «La femme n’existe pas» («Женщина не существует») — с акцентом именно на «La», определенном артикле. В русском языке нет определенных и неопределенных артиклей, чтобы это описать.
Александр Бронников, психоаналитик
Не унывайте, видя, как некоторые восстают против Вас. Хуже было бы, если бы Вас все любили: это значит, Вы чересчур угождаете людям. Христа тоже ненавидели, его распяли. Так с чего бы нам ожидать всеобщей любви, если мы идём по стопам Христа? Следите, чтобы Ваша совесть была чиста, и бойтесь не людской ненависти, а ненависти в собственной душе.
Иеромонах Серафим Роуз
СУЩЕЕ
категория онтологии, обозначающая 1) совокупность многообразных проявлений бытия; 2) любую вещь или субъект в аспекте их причастности к бытию; 3) онтологич. абсолют. В ряде идеалистич. концепций понятие С. употребляется как синоним бытия.
В некоторых учениях рус. идеалистич. философии кон. 19 — нач. 20 вв. (В. С. Соловьёв, Н. А. Бердяев) С. употребляется как более адекватное обозначение абсолюта, чем понятие «бытие» (толкуемое как логич. абстракция, превращающая абсолют в идеальный объект). Считая, что категория С. позволяет избежать объективации и отождествления высшего бытия с мыслью, представители этих учений пытаются представить абсолют как живое единство объективности и субъективности.
В философии Хайдеггера С. (вещи и люди) противопоставляется бытию, лежащему в основе и за пределами С. Соответственно выделяются разные сферы исследования: оптическая (занимающаяся С.) и онтологическая (направленная на бытие). По Хайдеггеру, попытки истолковать бытие через отождествление его с С. являются неподлинным способом философствования и — в широком смысле — способом существования целой эпохи — «метафизической».
Философский энциклопедический словарь. — М.: Советская энциклопедия. Гл. редакция: Л. Ф. Ильичёв, П. Н. Федосеев, С. М. Ковалёв, В. Г. Панов. 1983.
* * *
СУЩЕЕ
— категория онтологии, чаще всего употребляющаяся в современной философии для обозначения как всей совокупности имеющихся наличных вещей, животных, растений, людей, так и для каждой отдельной вещи. Иногда слово «С.» употребляется как синоним «бытия», иногда (у М. Хайдеггера) как нечто противоположное бытию.
В разные исторические эпохи С. интерпретировалось различным образом.
В античности оно включало в себя не только человека и наличные предметы, но и богов, к С. относились и судьба в виде рока, и космос, и хаос, и все злые и добрые силы. С. античности, считал Хайдеггер, есть то возникающее и самораскрывающееся, что своим присутствием захватывает человека. С. смотрит на человека, раскрывая себя и собирая его для пребывания в себе. Человек, чтобы реализовать свое существо, должен собрать, спасти, принять на себя все раскрывающееся ему, взглянуть в глаза всему его зияющему хаосу.
Для Средневековья С. есть творение личного Бога-творца как высшей причины. Быть С. означало принадлежать к определенной иерархической ступени сотворенного бытия и в таком подчинении отвечать творящей Первопричине.
В Новое время под С. понимается совокупность внешних причин, вещей и условий, и даже сам человек — вещь среди остальных вещей, хотя и центральная вещь. С. — то, что открывается нам в представлении, это сцена, на которой человек представляет, разыгрывает свои сценарии. Оно распадается на совокупность причинно-следственных связей; оно уже не захватывает, не угрожает, а становится «картиной мира», и отношение человека к нему теперь определяется мировоззрением.
С. сегодня скрывает бытие, ибо в наше время интересуются только С. онтическим, забывая об онтологическом, о бытии — его нет среди наличных вещей. Современная эпоха — это, согласно Хайдеггеру, эпоха господства метафизики, последняя ищет истину С. в целом, но при этом проходит мимо бытия.
С. — бытие в многообразии наполняющих его объектов; все то, что есть, охватывающее как данное, так и неданное. «Сущее и бытие различаются так же, как различаются истинное и истина, действительное и действительность, реальное и реальность. Того, что истинно, очень много, но само истинное бытие в этом многом одно и то же... Действительное многообразно, но в нем одна действительность, идентичный модус «бытия» (Н. Гартман).
Философия: Энциклопедический словарь. — М.: Гардарики. Под редакцией А.А. Ивина. 2004.
«Мышление, имеющее своим предметом «сущесть», выходит за пределы того или иного сущего и устремляется к бытию. Это мышление есть «метафизика». Со времен Платона и Аристотеля и по сей день западноевропейское мышление - не что иное, как «метафизика». Что касается мышления изначальных мыслителей, то оно, напротив, ещё не метафизика. Они, пожалуй, тоже мыслят бытие, но мыслят иначе. Они тоже знают сущее, но постигают его по-другому»... (Сущее мыслят как имеющее «причастную» форму, не «субстантивно», но «вербально», сущее они мыслят как бытийствующее, то есть как бытие).
* * *
«Бытие и время изначально принадлежат друг другу. Однажды мыслителям придётся подумать об этой взаимосвязи «бытия и времени», ибо в противном случае они рискуют позабыть о том, что для их мышления остаётся как должное-быть-помысленным».
* * *
Бытие... «Оно как раз и является тем единственным, что вверяет себя мыслителям как должное-быть-помысленным».
Мартин Хайдеггер. Гераклит
Знаменитый собачий вальс болгары называют кошачьим маршем.
Обычный вальс играется в 3 четвертях. «Cобачий вальс» играется в 4 четвертях. Марши обычно играются в 2 четвертях (левой-правой-левой-правой). Учитывая что лап все-таки больше чем ног, оба названия имеют право на существование.
В Финляндии, кстати, его называют кошачьей полькой. А французы.., у них собачий вальс - отбивная котлета.
Я помню случай; мне его рассказала дочь человека, о котором идет речь. Это был верующий христианин, твердо убежденный, что он должен выполнять каждую заповедь Христову; сколько умел, он так и делал. Но вот один пример того, как он подходил к этому выполнению. Он был человеком с достатком, дом у него был хороший, полы начищены. Когда к нему в дверь стучался нищий, он ему открывал, останавливал бедняка на пороге и говорил: “Стой, где стоишь, не влезай в мой коридор своими грязными сапогами”. Потом он выносил нищему тарелку супа с куском хлеба и говорил: “Ешь! – но на дворе”. Когда с едой было кончено, он ему давал какую-то монетку: “А теперь уходи!” И он считал, что выполнил заповедь Христову “накорми голодного”. Технически он это сделал: человек съел хлеб, съел суп, получил полтинник и ушел. А с чем он ушел? Он ушел, вероятно, с чувством, что – да, он не такой голодный, у него и полтинник есть на будущее, хоть на один обед или просто на рюмку водки – а человеческого отношения он не встретил.
В обратном порядке я могу дать пример, который меня очень тронул в свое время. Во время немецкой оккупации я преподавал в Русской гимназии в Париже. Среди воспитателей был очень суровый, строгий человек, который когда-то был моим руководителем в летнем лагере; он был замкнутый, ни с кем почти не общался, и никто, собственно, о нем ничего не знал; в частности, не знали, в какой нищете он сам живет. Мы получали нищенский оклад, и те из нас, кто мог, просто работали где-то еще ради того, чтобы иметь возможность преподавать в гимназии. Он мало что мог делать и по возрасту, и по здоровью, и по незнанию французского языка. И вот такая картина: мальчики, девочки бегут в школу, идет туда же этот воспитатель. У дороги сидит нищий, пред ним – шапка. Много народу проходит. Некоторые проходят мимо, “не замечая” его, потому что стыдно посмотреть и не дать ничего. А некоторые, проходя, просто в эту шапку кидают монетку, а на человека даже не посмотрят. Они свое сделали; он для них не человек, он – нищий; а нищий – это просто шапка. И вот подходит этот воспитатель. Он остановился, снял шляпу и что-то сказал нищему; ничего ему не дал, а нищий вскочил на ноги, обнял его, и они расстались. Это видели дети. Когда он пришел в гимназию, дети его окружили и засыпали вопросами: «Кто этот человек? Он что, вам родственник? Или знакомый? Почему вы сняли шляпу? Вы ничего ему не дали, – почему же он вскочил и вас поцеловал?» – и загнали воспитателя в угол, ему пришлось ответить. И он ответил им приблизительно следующее: “Я шел пешком с другого конца Парижа, потому что у меня на метро денег не было; я шел по дороге и издали видел этого нищего; видел, как проходили люди мимо, видел, как некоторые бросали монетку в его шапку, даже не взглянув на него. И я подумал, что если я мимо него пройду и не окажу ему внимания, у него, может, умрет последняя вера в человека: на него не только не взглянули, но даже не потрудились от своего достатка самую малую полушку бросить ему. А денег не было! Давать было нечего... Я остановился и снял шляпу перед ним, чтобы он почувствовал, что мы на равных, что я в нем вижу равного себе человека, а не нищего, и ему объяснил: Простите – я ничего вам не могу дать: у меня ничего нет... И этот человек вскочил и меня обнял”.
Я сам с этим нищим говорил и прежде и поговорил после этого события. И он мне сказал, что никогда его никто не одарил так богато, так щедро, как этот человек, который ему не дал ничего, но признал в нем равного себе человека, снял перед ним шляпу, объяснил, почему он не может ему помочь, и попросил у него за это прощения.
Вот два примера: один человек все сделал по заповеди, другой как будто никакой заповеди и не исполнил: нет заповеди, как отнестись к нищему, когда нечего ему дать. Но он его одарил самым богатым даром: он его убедил, он ему доказал, что он – человек, что к нему можно отнестись, как к самому знатному: перед ним снять шляпу, перед ним извиниться, с ним говорить, как с равным... Можно было бы даже больше сказать. Кто-то из духовных писателей говорил о том, что нищие – это наши господа, что мы обладаем богатством только для того, чтобы им служить, что богатство в наших руках – не наше, что нам поручено им распоряжаться так, как Бог распорядился бы: давать, чтобы ничего не прилипало к рукам, чтобы мы ничего не считали своим, чтобы мы считали, что все, что у нас есть, все без остатка принадлежит тому, кому это нужно.
Митрополит Антоний Су́рожский
Все наши чувства формируются в головном мозге. Вне зависимости от вида поступающей информации, будь то звуки музыки, какие-то запахи или визуальные образы, все они по своей сути — это всего лишь сигналы, передающиеся и расшифровывающиеся специализированными клетками. При этом, если не принимать во внимание эти сигналы, то мозг никак напрямую не контактирует с внешней средой. И если так, то вполне вероятно, что у нас есть возможность сформировать новые пути взаимодействия мозга с окружающим миром и передавать данные напрямую.
Давайте вернемся на пару предложений назад. Если вся информация — это лишь поступающие импульсы, то почему зрение так отличается от запаха или вкуса? Почему вы никогда не перепутаете визуальную красоту распускающейся сосны со вкусом сыра фета? Или трение наждачной бумаги на кончиках пальцев с запахом свежего эспрессо? Можно предположить, что это как-то связано со структурой мозга: участки, участвующие в слухе, отличаются от тех, что обрабатывают данные о визуальных образах и так далее. Но почему в таком случае люди, потерявшие, например, зрение, согласно многочисленным исследованиям, получают «переориентацию» зрительной зоны на усиление других чувств?
Таким образом возникла гипотеза: внутренний субъективный опыт определяется структурой самих данных. Другими словами, сама информация, поступающая, допустим, от сетчатки, имеет иную структуру, чем данные, исходящие от барабанной перепонки или рецепторов с кончиков пальцев. В результате и получаются разные чувства. Получается, что в теории мы можем сформировать новые пути для передачи информации. Это не будет похоже на зрение, слух, вкус, прикосновение или запах. Это будет что-то совершенно новое.
Есть два способа сделать это. Первый — путем вживления электродов непосредственно в мозг. Второй — получением сигналов мозгом неинвазивно. К примеру, с помощью носимых устройств. Представьте, что вы носите браслет с несколькими вибрационными двигателями, которые стимулируют различные места вокруг запястья, чтобы сформировать поток данных. Когда мы устанавливаем четкую взаимосвязь между информацией и видом прикосновения, люди смогут легко начать ее распознавать. Чем то подобным в данный момент занимается компания NeoSensory, создавая вибрационные нейроинтерфейсы. Один из таких разработчики планируют представить уже в следующем 2019 году.
«Подумайте о том, как младенцы “учатся” пользоваться ушами, хлопая в ладоши или бормоча что–нибудь и улавливая звуки. Такое обучение также можно наблюдать у людей, родившихся глухими и оснащенных кохлеарными имплантами во взрослом возрасте. Во-первых, опыт кохлеарного имплантата совсем не похож на звук. Моя подруга описала это как безболезненные удары электрическим током. Она не чувствовала, что это как-то связано со звуком. Но примерно через месяц все начало «звучать», пусть и паршиво. Возможно, тот же самый процесс произошел с каждым из нас, когда мы учились пользоваться ушами. Мы просто не помним этого.» — заявил один из авторов работы по созданию нейроинтерфейсов Дэвид Иглман.
Brain IQ
Всякая национальная культура — самобытна. Но тайна самобытности такова, что кто начнет ее нарочно искать, выдумывать, выслеживать, расколупывать, сочинять для нее рецепты и стряпать ее по этим рецептам, — тот неизбежно впадет в самое жалкое оригинальничание...
Весь вопрос о самобытной духовной культуре сводится к тому, куда именно надо всем шарахнуться: вот двести лет (якобы) шарахались на Запад; ясно, что вышел провал; значит, надо шарахнуться на Восток. А ведь в человеческой жизни так обстоит всегда и во всем: спасение всегда состоит в том, чтобы удариться в другую противоположность... Обезьянничал у Запада — ясно, начинай немедленно обезьянничать у Востока... Ведь вопрос духовной самобытности есть вопрос географического и этнографического припадания? Но почему же нельзя без припадания? Разве самобытность не в том, чтобы быть перед лицом Божиим — самим собой, а не чужим отражением и искажением? Ни Восток, ни Запад, ни Север, ни Юг... вглубь надо; в себя надо; к Богу надо!., почему же именно в Азию (?), почему на Восток?... Нас погубил Запад, нас погубила Европа. Так? ну так, значит надо на Восток.
Но откуда же известно, что нас погубил Запад, а не наше собственное неумное подражание?
Русскому человеку можно и должно быть русским. Но невозможно и нелепо натаскивать на себя «русскость». Или он по бытию своему уже русский, тогда ему нечего натаскивать себя на это, или же он по бытию своему уже не русский, и тогда ему не стоит трудиться с этим натаскиванием.<...> Натаскивать себя можно только на другое, на то, что сам из себя не представляешь
И.А. Ильин. «Самобытность или оригинальничание?»
* * *
Из статьи И.А. Ильина «Самобытность или оригинальничание?»
...Проснувшийся патриотический инстинкт, оглушенный и подавленный великим крушением, очнувшийся в условиях зарубежного труда и зарубежной оторванности, — беспомощно силится найти духовно верный исход и, не находя, мечется, им болеет. Это естественно: не так легко вообще дается инстинкту духовная культура, духовное делание. А в частности, русская публицистика последних пятидесяти лет, а особенно последних двадцати пяти лет, завела русскую интеллигенцию в сущее болото, — в царство мниморелигиозного выверта и противогосударственной химеры... И потому современная беспомощность, смятение и боление — более чем естественны — неизбежны...
И как всегда в такие периоды, всплывают на поверхность, публицистические знахари, они же демагоги, всплывают для того, чтобы сказать прозревающему, но еще не прозревшему инстинкту самую легкую, самую дешевую, самую плоскую формулу, чтобы толкнуть его по линии наименьшего сопротивления, чтобы указать ему такой исход, который тешил бы его самодовольство, закрывал бы наличие язвы и предстоящие трудности и опасности, разжигал в нем слепую страсть и нелепые пристрастия и проваливал бы все дело его прозрения и воспитания в новую яму, в новое, нередко отрадное заблуждение и блуждание...
В наши дни именно таково дело «евразийских» знахарей и демагогов. Спасение от этой опасности в том, чтобы воззвать к таинственному и сокровенному уму здорового инстинкта, воззвать к нему, чтобы он блюл свое зрение, чтобы он охранял свои пороги, чтобы он не позволял оглуплять и продешевлять себя, чтобы он от малодушия не торопился вступать на путь наименьшего сопротивления...
Всякая национальная культура — самобытна. Но тайна самобытности такова, что кто начнет ее нарочно искать, выдумывать, выслеживать, расколупывать, сочинять для нее рецепты и стряпать ее по этим рецептам, — тот неизбежно впадет в самое жалкое оригинальничание... Такому «искателю» — если искателем можно назвать того, кто с радостью хватается за первый попавшийся вздор, — самобытность не дается, как клад, который от каждой новой неумелой попытки только уходит все глубже в землю...
Духовная самобытность есть живая тайна: она впервые обнаруживается в непосредственном цветении простонародного духа; она явлена и оформлена у национального гения. Но рассудочные приват-доцентские выдумки чужды ей и мертвы перед ее лицом; и чем они притягательней, тем они курьезнее и поучительнее в своей немощи. Конечно, застоявшее «настроение» может ухватиться и за такую выдумку, принять ее всерьез и даже «уверовать» в новое «откровение». Но кроме путаницы и соблазна, а главное — безнадежного продешевления из этого ничего не получится...
Да и на сей раз — уже не получилось. Какая глубокомысленная, какая прозорливая «теория»!.. За последние двести лет Россия якобы утратила свою самобытную культуру, потому что она подражала Западу и заимствовала у него; чтобы восстановить свою самобытность, она должна порвать с романо-германским Западом, повернуться на Восток и уверовать, что настоящими создателями ее были Чингис-хан и татары. Рецепт дан. И все, кто достаточно легковерны и простодушны, а главное, кто достаточно плохо знает историю России, могут «с успокоенной душой» принять этот рецепт и «новую кличку» и «уверовать» в «новый путь»...
Весь вопрос о самобытной духовной культуре сводится к тому, куда именно надо всем шарахнуться: вот двести лет (якобы) шарахались на Запад; ясно, что вышел провал; значит, надо шарахнуться на Восток. А ведь в человеческой жизни так обстоит всегда и во всем: спасение всегда состоит в том, чтобы удариться в другую противоположность... Обезьянничал у Запада — ясно, начинай немедленно обезьянничать у Востока... Ведь вопрос духовной самобытности есть вопрос географического и этнографического припадания? Но почему же нельзя без припадания? Разве самобытность не в том, чтобы быть перед лицом Божиим — самим собой, а не чужим отражением и искажением? Ни Восток, ни Запад, ни Север, ни Юг... вглубь надо; в себя надо; к Богу надо!., почему же именно в Азию (?), почему на Восток?... Нас погубил Запад, нас погубила Европа. Так? ну так, значит надо на Восток.
Но откуда же известно, что нас погубил Запад, а не наше собственное неумное подражание? Из чего же видно, что наша самобытность за двести лет погибла?..
Ну а в чем же выразилась наша самобытная культура за двести лет? Ни в чем! Ничего русского! Ничего самобытного! Ничего первоначального, почвенного. Сплошное подражание гнилой германороманщине; вся государственость от Петра I до Столыпина; вся поэзия от Державина до Пушкина и Достоевского; вся музыка от Глинки до Рахманинова; вся живопись от Кипренского до Сомова; вся наука от Ломоносова до Менделеева и Павлова... Где во всем этом самобытная стихия Чингис-хана? Где здесь национальное самосознание татарского ума ? Где здесь слышен визг татар, запах конского пота и кизяка!?
Каждый раз, как я слышу эту «теорию» и вхожу в ее атмосферу, я невольно вспоминаю жуткие моменты пребывания в Москве... Бывало так, что из-за грубых невежественных и глупых распоряжений и рассуждений советской власти вдруг на момент выглядывало недвусмысленное и неприкрытое издевательство над нами... вдруг становилось совершенно ясно, что все это, сумасшедшее и глупое, говорится и делается нарочно, с полным сознанием безумия и глупости...
Мы пока еще, слава Богу, не подчинены «евразийцам»; комсомол еще не весь «уверовал» в чингисханство. Не передал еще власть над русским улусом изобретательным приват-доцентам и не развернул еще своего грядущего урал-алтайского чингис-х-а-м-с-т-в-а...Но чувство, подобное московскому: эти вызывающие парадоксы, это щеголяние заведомыми историческими искажениями и двусмысленными трюками, эта манера рисовать своими вывертами, этот грубый схематизм, эта подчеркиваемая «бесстрашная» прямолинейность, этот географический материализм; все снижающий и упрощающий; и иногда — особенно у одного из этих мудрецов — явное подсмеивание над слушателем. Над самими собой (говорящими) и над всей «доктриной» в целом...
И если бы все «евразийские» речи и писания были таковы, и если бы все слушатели это заметили и поняли, — тогда мимо этих «спасительных рецептов» можно было бы проходить молча... Ведь нельзя же помешать людям хворать по-своему. Но, к сожалению, это не так. Кто-нибудь из зарубежных русских историков выберет минутку досуга и покажет всю непростительность той исторической неправды, которую играют «евразийцы» в вопросе о значении татарского ига на Руси. Нам же достаточно указать на духовную несостоятельность их практических рецептов.
Русскому человеку можно и должно быть русским. Но невозможно и нелепо натаскивать на себя «русскость». Или он по бытию своему уже русский, тогда ему нечего натаскивать себя на это, или же он по бытию своему уже не русский, и тогда ему не стоит трудиться с этим натаскиванием. А русский человек — и в своих гениях, и в своей массе, — конечно, оставался русским на протяжении последних двухсот лет. И если бы сущность его души могла действительно измениться и стать «романо-германской», то обратная русификация ее была бы делом безнадежным.
Натаскивать себя можно только на другое, на то, что сам из себя не представляешь. Например, на татарское. И умный рецепт «евразийцев» состоит именно в том, чтобы русский человек, желая вернуть себе свою утраченную русскость, начал натаскивать себя на татарщину. И безнадежно, и фальшиво, и смешно. Для чего это? Не бред ли это? Ведь если бы эта вздорная идея удалась, Россия поистине утратила бы себя целиком и до конца. И дух, и характер, и быт заменились бы какими-то полугатарскими вывертами. Русское творчество заменилось бы татарообразными штампами, вместо русской формы и русского стиля воцарилась бы мнимотатарская схема и манера. И кому, и зачем нужен был бы этот денационализированный остаток бывшей России? И для того ли мы 350 лет одолевали татарщину и ее нашествия (последнее нашествие на Москву Казы-Гирея имело место в 1591 г.), чтобы искать спасения в ее одоленной и отмершей стихии? Поистине среди реакционных и противоестественных идей, приходящих в голову досужим людям, нетрудно найти идею более умную и патриотичную.
Нет, русскую самобытность нельзя создать на путях татаризации русского духа. Самая мысль эта есть больной и оригинальничающий выверт; и то, что она предлагает, повело бы самое большее к таким же болезненным, оригинальничающим вывертам в среде совращенной в «евразийство» рабфаковской молодежи. Ибо надо признать, что для увлечения «евразийством» нужны два условия: склонность к умственным вывертам и крайне незначительный уровень образованности...
Цитируется по:
Кузьмин Аполлон Григорьевич
ИСТОРИЯ РОССИИ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1618 г. Книга первая
Учебник для студентов высших учебных заведений. В двух книгах
Зав. редакцией В.А. Салахетдинова Редактор СВ. Перевезенцев; Зав. художественной редакцией И.А. Пшеничников Компьютерная верстка Р.Н. Королев Корректор Т.В.Егорова
