Дневник
1
Итак заклинаю тебя пред Богом и Господом нашим Иисусом Христом, Который будет судить живых и мертвых в явление Его и Царствие Его:
2
проповедуй слово, настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием.
3
Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху;
4
и от истины отвратят слух и обратятся к басням.
5
Но ты будь бдителен во всем, переноси скорби, совершай дело благовестника, исполняй служение твое.
6
Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало.
7
Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил;
8
а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его.
9
Постарайся придти ко мне скоро.
10
Ибо Димас оставил меня, возлюбив нынешний век, и пошел в Фессалонику, Крискент в Галатию, Тит в Далматию; один Лука со мною.
11
Марка возьми и приведи с собою, ибо он мне нужен для служения.
12
Тихика я послал в Ефес.
13
Когда пойдешь, принеси фелонь, который я оставил в Троаде у Карпа, и книги, особенно кожаные.
14
Александр медник много сделал мне зла. Да воздаст ему Господь по делам его!
15
Берегись его и ты, ибо он сильно противился нашим словам.
16
При первом моем ответе никого не было со мною, но все меня оставили. Да не вменится им!
17
Господь же предстал мне и укрепил меня, дабы через меня утвердилось благовестие и услышали все язычники; и я избавился из львиных челюстей.
18
И избавит меня Господь от всякого злого дела и сохранит для Своего Небесного Царства, Ему слава во веки веков. Аминь.
19
Приветствуй Прискиллу и Акилу и дом Онисифоров.
20
Ераст остался в Коринфе; Трофима же я оставил больного в Милите.
21
Постарайся придти до зимы. Приветствуют тебя Еввул, и Пуд, и Лин, и Клавдия, и все братия.
22
Господь Иисус Христос со духом твоим. Благодать с вами. Аминь.
Мир мог бы иметь гораздо большую ценность, чем мы думали, - мы должны разгадать всю наивность наших идеалов, должны понять, что, может быть, намереваясь дать ему как можно более высокую интерпретацию, мы не придали нашему человеческому существованию хоть сколько-нибудь стоящей ценности.
Фридрих Ницше. Воля к власти
Подвиг — это все, что будет сделано тобою для блага человека: взрастил ли ты нежный стебелек пшеницы или выковал плуг, — все, что ты сделал с любовью для Родины, для ее людей.
Василий Иванович Чуйков
Главная крепость нашего государства — человек. Убедительное свидетельство тому — стойкость и неистребимая вера наших воинов в победу даже тогда, когда, казалось, нечем было дышать и смерть преследовала на каждом шагу. Для гитлеровских стратегов истоки такого явления остались неразгаданными. Моральные силы, как и возможности ума человека, который осознает ответственность перед временем, перед своим народом, не знают измерений, они оцениваются свершениями.
Чуйков В. И. «От Сталинграда до Берлина»
* * *
12 февраля 1900 года родился Василий Иванович Чуйков - советский военачальник, Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза. Командующий 62-й армией (8-й гвардейской армией), особо отличившейся в Сталинградской битве.
Это человек, от воли которого в прямом смысле зависела судьба человечества. Он и его бойцы быть может в большей степени, чем кто-либо другой определяли куда качнуться весы, определяющие ход Второй Мировой войны. Они не разрабатывали стратегий, не планировали сложнейших операций, но находились в то время и в том месте, когда и где все решают твои мужество и воля. Все было просто: выстоять или погибнуть.
Это Василий Иванович Чуйков, командующий 62-ой армией, в течение пяти месяцев с сентября 1942-го по январь 1943-го воевавшей в Сталинграде. На долю солдат этой армии пришлись самые жестокое уличные схватки с 6-ой полевой армией Паулюса. После завершения Сталинградской эпопеи армию переименуют в 8-ую гвардейскую, она будет прошивать оборону немцев в Польше, в Пруссии, брать плацдармы на Днепре. Ведь закалялась она в самой жаркой печи Великой Отечественной.
Но тогда и там, в обожженных руинах сталинградских заводов, в оврагах и балках в сотнях метров от вод Волги, в обычных домах, превращенных в крепости, Чуйков и его бойцы вгрызались в горелую, вспаханную снарядами и соленую от крови землю, удерживая целый мир от опрокидывания в ад, выигрывая время для стратегов Ставки, собиравших со всех фронтов и округов резервы для решающего удара.
Были моменты, когда на пути к захвату переправы (а значит и города) немцами насмерть держались десятки солдат. Были моменты, когда переправу брали, но тут же отбивали, обрушиваясь на незакрепившихся фашистов прямо с воды. Были в истории противостояния дни, когда ни свои, ни враги, никто уже не верил, что защитники города устоят. Но они каким-то чудом держались, приводя противника в суеверный страх.
В 62-ую вливались жители города, рабочие заводов, постоянно прибывающие резервы с разных концов Союза. В знаменитом Доме Павлова среди "жильцов" были русские, украинцы, грузины, казахи, татары. Все они потом будут, как братья, и все будут делить свою жизнь на "до" и "после" осени 42-го...
Быть может, никогда еще не пролегала грань между погибелью и спасением так четко. Прямо по береговой линии, прямо через тех солдат и их командира. История вручила им в руки выбор, им, простым советским мужчинам и парням. Выбор судьбы своей Родины, судьбы всего Мира. Для многих он стоил жизни, и они отдали ее не колеблясь, думая лишь о том, как подороже продать ее врагу.
Скажите, разве не показывает участь этих людей с очевидностью, что история не течет параллельно тебе? Что ты не щепка в ее потоке, а и есть ее творец. Я думаю, те советские люди понимали, что стоит на кону, если не умом, то сердцем. И это вселило в них огромную силу. Ведь человек становиться творцом и своей судьбы и истории, только когда сам почувствует это. Пока в его голове и сердце убежденность обратного, у него нет другой участи, кроме как быть терзаемой "щепкой".
Виктор Шилин
Если совсем кратко излагать философию Сократа, в основе её лежат следующие положения:
- практическое знание ещё не есть настоящее знание, потому что оно не может себя обосновать;
- ища подлинного знания и смысла жизни, человек начинает слышать внутренний голос - в нём проявляется сознание и совесть;
- в сравнении с голосом сознания любое знание оказывается ложным знанием, знанием только об отдельных явлениях;
- наука может развиваться, когда она добродетельна и укоренена в истинном знании, знании о том, что хорошо, а что плохо;
- добродетели можно научить, объяснив, сколь она лучше и полезнее порока;
- обучение добродетели позволяет сделать лучше и частную жизнь, и жизнь общества;
- дружба и любовь убедительнее как частных аргументов, так и слишком театрального красноречия софистов.
Александр Марков, профессор РГГУ и ВлГУ
Деятельность, именуемая психоанализом, зиждется на определенной структуре. Для настоящей аудитории, чья компетенция в философских вопросах не вызывает сомнения, структура эта представляет безусловный интерес.
Утверждение, что быть философом — значит интересоваться тем, чем, сами того не зная, интересуются все, имеет ту интересную особенность, что справедливость его недоказуема. Ведь для проверки его философами должны стать все. Говоря о справедливости, я имею в виду справедливость с философской точки зрения, ибо именно такова, в конечном счете, схема истории, предложенная нам Гегелем в Феноменологии духа. Интерес подобного обобщения состоит в том, что оно дает нам удобную возможность определить положение субъекта опосредованно, через отношение к знанию.
Одновременно демонстрируя двусмысленность этого отношения.
Той же самой двусмысленностью отмечено и воздействие науки на современный мир.
Ученый, занимающийся наукой, является субъектом и сам, причем — судя по тому, что наука явилась на свет не сама по себе, что роды прошли не гладко и что им предшествовало несколько выкидышей и преждевременных родов — субъектом со вполне определенными данными.
Так вот, субъект этот, знающий (так, по крайней мере, предполагается), что он делает, не знает на деле того самого, что представляет в результатах его науки всеобщий интерес. Именно так, во всяком случае, обстоит дело в современном мире, где все стоят в этом отношении на одной с ученым ступени невежества.
Уже одно это делает вопрос о субъекте науки заслуживающим внимания. Вопрос, на высоте которого старается оказаться эпистемология, претензии которой далеко опережают, надо сказать, ее реальные результаты.
Отсюда, да будет известно, и чисто дидактическая ссылка на Гегеля, сделанная для того, чтобы с учетом стоящих перед нами задач по обучению психоаналитиков пролить некоторый свет на вопрос о субъекте, надлежащим образом переосмысленный [subvertit] психоанализом.
Право взяться за эту задачу дает мне, очевидно, мой опыт психоаналитической практики. Побудила же меня к этому — что охотно подтвердят все мои последователи — беспомощность теории и злоупотребления в ее передаче, на практике безопасные, но соединенными усилиями приводящие к полной утрате психоанализом его научного статуса. Так что постановка вопроса о минимальных условиях, требуемых для сохранения этого статуса, была начинанием вполне достойным. И имело оно, как оказалось, далеко идущие последствия.
Я не стану разбирать здесь этот вопрос в его специальном аспекте и возвращаться к оценкам, которые я вынужден был дать той искаженной психоаналитической практике, что бытует, прикрываясь именем психоанализа, в Англии и Соединенных Штатах. Мы ограничимся тем, что попытаемся определить, в чем же заключается ниспровержение как таковое. Но прежде мы просим у настоящей аудитории, выдающимся качествам которой только что произнесли похвалу, извинения за то, что в присутствии ее мы не способны на большее, нежели в ее отсутствие — за нашу неспособность, другими словами, опереться в наших доказательствах на нее саму; некоторая дистанция по отношению к ней остается при этом на нашей совести.
Тем не менее мы рассчитываем на ее благосклонное согласие с тем, что условия науки не могут быть созданы эмпиризмом.
И на ее сочувствие при столкновении с уже сложившимся, благодаря повешенному на него научному ярлычку, явлением, именуемым психологией.
Вот в этом-то ярлычке мы ему и отказываем. Отказываем потому, что, как мы надеемся показать, функция субъекта, установленная психоаналитическим опытом, в корне обесценивает все то, что именем психологии лишь прикрывается, и, в какие бы одежды ее положения ни рядились, остается всецело в рамках академической науки.
Критерием этой науки было и будет единство субъекта, являющееся одной из главных предпосылок такого сорта. Для этой последней даже симптоматично, что тема ее всегда подчеркнуто изолирована, как если бы речь шла о возвращении некоторого субъекта познания, или как если бы психика должна была удостоверить себя в качестве двойника физического организма.
В качестве эталона нам может послужить идея, которую разделяет всякое традиционное мышление — идея, вкладывающая определенный смысл в не лишенный оснований термин «состояние знания» [état de la connaissance]. В любом случае — идет ли речь о состояниях энтузиазма, описанных Платоном, о ступенях самадхи в буддизме или об Erlebnis, т. е. переживаниях, вызываемых приемом галлюциногенных препаратов — очень важно знать, что та или иная теория считает в подобном опыте подлинным.
Подлинным в регистре подразумеваемой знанием соприродности [connaturalité].
Ясно как день, что гегелевское знание [savoir], основанное на логизирующем снятии (Aufhebung), уделяет в своей логике этим состояниям не больше места, чем современная наука, которая готова увидеть в них разве что объект опыта, удобный для выявления определенных взаимосвязей, но уж никак не аскезу, выполняющую, так сказать, эпистемогенную или ноофорную функцию.
Позиция эта авторитетна в данном отношении и для нашей дисциплины.
Вы, безусловно, достаточно хорошо разбираетесь в психоаналитической практике и прекрасно понимаете, что подобные состояния не играют в ней никакой роли. Но при этом многие не отдают себе ясного отчета в том, что пресловутая глубинная психология и не думает использовать их для получения, скажем, «озарения» или придавать им какое-либо значение при выборе пути исследования.
Именно в этом смысл дистанции, которую Фрейд предпочитает занимать по отношению к гипноидным состояниям — даже если речь идет всего-навсего об изучении явлений, связанных с истерией. И, что самое важное, Фрейд предпочитает дискурс истерика. Термин «плодотворные моменты» используется в наших исследованиях параноидального знания совершенно безотносительно к Фрейду.
Людям, прямо-таки зачарованным собственной поразительной нелогичностью, нелегко дать понять, что значит допрашивать бессознательное так, как делаем это мы, т. е. до тех пор, пока полученный ответ будет не порывом восторга или категоричным отказом, а просто-напросто «объяснением, почему».
На самом деле мы подводим субъект ни к чему иному, как к дешифровке, уже предполагающей в бессознательном такого рода логику— логику, где можно различить, к примеру, вопрошающий голос, и даже ход аргументации.
Вся психоаналитическая традиция готова засвидетельствовать, что голос психоаналитика сможет эффективно вмешаться лишь в том случае, если вступит в нужном месте, и что вмешавшись слишком рано, он просто заставит бессознательное перед ним замкнуться.
Другими словами, психоанализ, сила которого состоит в его верности Фрейду, не может, в любом случае, выдавать себя за ритуал перехода к какому-нибудь архетипическому или иному тем или иным образом непреходящему опыту: день, когда нечто подобное окажется плодотворным, будет днем упразднения всех границ. До этого нам пока еще далеко[1].
Но покуда мы к нашему субъекту все еще на подходе. Сейчас важно как можно точнее уразуметь, что же именно в учении Фрейда составляет, по его мнению, «коперниканский переворот».
Достаточно ли для этого просто расстаться с привилегией — в данном случае привилегией земли занимать центральное место? Последующая потеря человеком аналогичного места в результате триумфального шествия идеи эволюции создает ощущение, что в утрате есть выигрыш, находящий подтверждение в ее постоянстве.
Но так ли мы уверены, что мы в выигрыше, что мы действительно сделали существенный шаг вперед? Неужто ничего не говорит о том, что другая истина — если позволено будет назвать так истину откровения — серьезно от этого пострадает? Разве не верим мы, что, превознося свой центр, гелиоцентризм не менее обманчив, нежели геоцентризм, и что факт наличия эклиптики давал гораздо лучший стимул для моделирования наших отношений с Истинным, прежде чем не утратил в значительной степени своего интереса, став со стороны земли простым поддакиванием солнцу.
Во всяком случае, если уверенности в том, что они являются венцом творения, у людей последнее время поубавилось, то уже никак не из-за Дарвина, убеждающего их как раз в обратном.
Использование имени Коперника с лингвистической точки зрения многозначительно и обладает скрытыми смысловыми ресурсами, связанными как раз с тем самым, о чем я только что упомянул как об отношении к Истинному: я имею в виду эллипс — фигуру, достойную места, от которого берут свое название так называемые высшие истины. Революция ничуть не умаляется, если касается лишь революций небесных тел на их орбитах. С этого момента мы, здесь останавливаясь, не просто избавляемся от нелепости религиозной традиции, которая, как легко убедиться, ничуть от этого не пострадала, но и устанавливаем более интимную связь между режимом знания и режимом истины.
Ибо если переворот Коперника оказался — как многие и до нас это замечали — не таким уже и коперниканским, то объясняется это тем, что знание еще укрывается у Коперника в тени учения о двойственной истине и до сих пор, надо сказать, не подает каких-либо признаков недовольства этим.
Итак, мы оказались на ощутимой границе истины и знания, и в конечном счете у нас есть все основания заключить, что наука наша вновь, похоже, вернулась к решению эту границу закрыть.
Но поскольку история рождения науки достаточно актуальна, чтобы и сейчас напоминать нам о произошедшем некогда вдоль этой границы почвенном сдвиге, резонно предположить, что психоанализ знаменует начало в этом районе нового землетрясения.
Под этим углом зрения рассмотрим вновь ту услугу, которую должна была оказать нам феноменология Гегеля. Услуга эта состоит в идеальном решении, состоящем, если можно так выразиться, в перманентном ревизионизме, при котором истина как вносящий возмущение элемент — то самое, чего не хватает для реализации знания — рассасывается вновь и вновь. Антиномия, игравшая принципиальную роль в средневековой схоластике, предполагается здесь решенной, поскольку рассматривается как воображаемая. Истина есть то самое, о чем знание не может узнать, знает оно его или нет, не задействовав собственное незнание.
Используя наши категории, можно сказать, что перед нами реальный кризис, в котором воображаемое разрешается порождением новой символической формы. Диалектика эта сходится к точке, определяемой как абсолютное знание. В том виде, в каком она выведена, она не может быть ничем иным, как точкой совпадения символического с реальным, от которого больше ждать нечего. Но ведь это и есть субъект, достигший окончательной идентичности себе самому. Откуда с очевидностью следует, что субъект уже пребывает в этой точке во всем совершенстве, и что он-то и является гипотезой, лежащей в основе всего процесса. На то, что он выступает субстратом процесса, указывает и его название: ведь он именуется у Гегеля Selbstbewußtsein, т. е. существо, себя осознающее, все-сознающее.
---
[1] Даже самый вульгарный эстрадный паяц, попытавшийся заинтересовать публику воскресшей под видом пси-феноменов к новой жизни, по милости какого-нибудь Майерса, телепатией или готической психологией, не сможет перешагнуть порога той области, которую Фрейд заранее отвел ему, твердо определив, какие из этих феноменов он принимает как нуждающиеся, в строгом смысле этого слова, в переводе — переводе на язык, обусловленный строением современного дискурса. Даже проституированная, психоаналитическая теория остается ханжой (черта, для борделя очень характерная). Как мы говорим с легкой руки Сартра, это шлюха уважаемая, на грязный тротуар не ступит (примечание 1966 г.)
Жак Лакан. Из «Ниспровержение субъекта и диалектика желания в бессознательном у Фрейда»
Не читая и не слушая поэтов, общество приговаривает себя к низшим видам артикуляции, таким, как у политика, торговца или шарлатана... Другими словами, оно лишается своего собственного эволюционного потенциала. Ибо то, что отличает нас от остального животного мира, это именно дар речи... Поэзия — не форма развлечения и, в определённом смысле, даже не вид искусства, а наша антропологическая, генетическая цель, наш эволюционный лингвистический маяк.
Иосиф Бродский
Особенностью позднейшей поэзии оказывается то, что предмет описание и адресат вдохновения часто смешиваются, и переходят в друг в друга. Этим поэтическое высказывание отличается от научного, и в узком смысле прозаичного. Скажем, когда мы пишем исследование, мы различаем предмет исследования, адресата исследования и те идеи, которые стали поводом к написанию исследования. Мы никогда не будем исследование об инсталляциях предназначать только для художников, которые создают инсталляции. Или считать, что наши исследования по исторической живописи будут читать производители исторической живописи.
Тогда как в поэтических произведениях, мы постоянно видим, что адресат, вдохновитель и предмет речи совпадают. Например, музы и Аполлон вдохновляют на создание произведения. Но Аполлон же может быть адресатом, скажем, гимна Аполлону, и он же может быть содержанием этого гимна, так как в этом гимне Аполлон и описывается.
Классическая форма поэтического произведения — это перформативная форма, в которой описание Бога приводит потом и к присутствию самого Бога. Если многократно назвать Аполлона в гимне, то Аполлон и будет защитником для тех, кто воспевает гимн. Такое же отношения осталось в христианской поэзии, только обогащенные письменной юридической культурой Рима. Скажем, в Византийской поэзии говорится не сочинять гимны, а восписывать гимны. Записывать гимны, обращенные к Богу или Богородице. Делать посвятительные надписи, которые и становятся формой и юридическим подтверждением запроса, которые и становятся ответом Бога на это молитвенную просьбу.
Но кроме Божественных вдохновителей могут быть и вполне живые, скажем, друг. Письмо к другу, дружеское послание — распространенная форма, которую мы встречаем от Горация до современной поэзии. Тогда обратиться к другу — значит, обратиться к тому, кто первый может оценить эти строки как поэзию: кто первый охарактеризует не только их содержание, но и их ценность.
Адресатом и вдохновителем может быть и народ. Например, у Некрасова, где народ одновременно тот, кто вдохновляет, и тот, кто требует написать в свою защиту. И народ тогда идеальный же читатель того, что и создано по его вдохновению.
Конечно разрыв все равно между этими задачами остается. Ясно, скажем, что Некрасов напрямую не рассчитывал на то, что простые крестьяне начнут массово его читать. Все равно основная аудитория его — городская культура.
Или, например, дружеские послания Горация или поэтов французской Плеяды. Это во многом условная форма, потому что понятно, что ее прочтет сколь угодно широкий круг читателей этого поэта, а не только один друг, но каждый, кто вообразит себя хоть в чем-то другом поэта. И вот как раз эти разрывы изучаются при характеристике возникновения произведения.
Александр Марков. «Что такое произведение?»
Музы изначально это горные богини, примерно то же, что Ореады. Корень слова «музы» родственен латинскому «монс», гора. То есть изначально это был культ горного вдохновения пророчеств, которые появляются у поэта после того, как он совершил ритуальное восшествие на гору и спуск с нее.
Александр Марков. «Что такое произведение?»
Для психоаналитиков мужчина — это не носитель пениса, то есть нет конкретного качества, которое могло бы отличить мужчину от женщины. Представьте, что кто-то хочет научиться играть в шахматы. И вы говорите ему: «Конь отличается от слона тем, что у коня грива». Это безумие, так как человек ничего не узнает про отличие коня от слона на шахматной доске. Таким же безумием будет сказать, что мужчина отличается от женщины тем, что у него есть пенис.
Мне кажется, мужчина — это тот, кто хочет женщину. Следуя Ницше, Хайдеггеру и Лакану, можно сказать, что «алетейя» (истина) — это женское божество. И тогда желание женщины связано с желанием истины. Женщина существует примерно в том же качестве, что и единорог. Одна из фраз Лакана: «La femme n’existe pas» («Женщина не существует») — с акцентом именно на «La», определенном артикле. В русском языке нет определенных и неопределенных артиклей, чтобы это описать.
Александр Бронников, психоаналитик
Не унывайте, видя, как некоторые восстают против Вас. Хуже было бы, если бы Вас все любили: это значит, Вы чересчур угождаете людям. Христа тоже ненавидели, его распяли. Так с чего бы нам ожидать всеобщей любви, если мы идём по стопам Христа? Следите, чтобы Ваша совесть была чиста, и бойтесь не людской ненависти, а ненависти в собственной душе.
Иеромонах Серафим Роуз
СУЩЕЕ
категория онтологии, обозначающая 1) совокупность многообразных проявлений бытия; 2) любую вещь или субъект в аспекте их причастности к бытию; 3) онтологич. абсолют. В ряде идеалистич. концепций понятие С. употребляется как синоним бытия.
В некоторых учениях рус. идеалистич. философии кон. 19 — нач. 20 вв. (В. С. Соловьёв, Н. А. Бердяев) С. употребляется как более адекватное обозначение абсолюта, чем понятие «бытие» (толкуемое как логич. абстракция, превращающая абсолют в идеальный объект). Считая, что категория С. позволяет избежать объективации и отождествления высшего бытия с мыслью, представители этих учений пытаются представить абсолют как живое единство объективности и субъективности.
В философии Хайдеггера С. (вещи и люди) противопоставляется бытию, лежащему в основе и за пределами С. Соответственно выделяются разные сферы исследования: оптическая (занимающаяся С.) и онтологическая (направленная на бытие). По Хайдеггеру, попытки истолковать бытие через отождествление его с С. являются неподлинным способом философствования и — в широком смысле — способом существования целой эпохи — «метафизической».
Философский энциклопедический словарь. — М.: Советская энциклопедия. Гл. редакция: Л. Ф. Ильичёв, П. Н. Федосеев, С. М. Ковалёв, В. Г. Панов. 1983.
* * *
СУЩЕЕ
— категория онтологии, чаще всего употребляющаяся в современной философии для обозначения как всей совокупности имеющихся наличных вещей, животных, растений, людей, так и для каждой отдельной вещи. Иногда слово «С.» употребляется как синоним «бытия», иногда (у М. Хайдеггера) как нечто противоположное бытию.
В разные исторические эпохи С. интерпретировалось различным образом.
В античности оно включало в себя не только человека и наличные предметы, но и богов, к С. относились и судьба в виде рока, и космос, и хаос, и все злые и добрые силы. С. античности, считал Хайдеггер, есть то возникающее и самораскрывающееся, что своим присутствием захватывает человека. С. смотрит на человека, раскрывая себя и собирая его для пребывания в себе. Человек, чтобы реализовать свое существо, должен собрать, спасти, принять на себя все раскрывающееся ему, взглянуть в глаза всему его зияющему хаосу.
Для Средневековья С. есть творение личного Бога-творца как высшей причины. Быть С. означало принадлежать к определенной иерархической ступени сотворенного бытия и в таком подчинении отвечать творящей Первопричине.
В Новое время под С. понимается совокупность внешних причин, вещей и условий, и даже сам человек — вещь среди остальных вещей, хотя и центральная вещь. С. — то, что открывается нам в представлении, это сцена, на которой человек представляет, разыгрывает свои сценарии. Оно распадается на совокупность причинно-следственных связей; оно уже не захватывает, не угрожает, а становится «картиной мира», и отношение человека к нему теперь определяется мировоззрением.
С. сегодня скрывает бытие, ибо в наше время интересуются только С. онтическим, забывая об онтологическом, о бытии — его нет среди наличных вещей. Современная эпоха — это, согласно Хайдеггеру, эпоха господства метафизики, последняя ищет истину С. в целом, но при этом проходит мимо бытия.
С. — бытие в многообразии наполняющих его объектов; все то, что есть, охватывающее как данное, так и неданное. «Сущее и бытие различаются так же, как различаются истинное и истина, действительное и действительность, реальное и реальность. Того, что истинно, очень много, но само истинное бытие в этом многом одно и то же... Действительное многообразно, но в нем одна действительность, идентичный модус «бытия» (Н. Гартман).
Философия: Энциклопедический словарь. — М.: Гардарики. Под редакцией А.А. Ивина. 2004.
«Мышление, имеющее своим предметом «сущесть», выходит за пределы того или иного сущего и устремляется к бытию. Это мышление есть «метафизика». Со времен Платона и Аристотеля и по сей день западноевропейское мышление - не что иное, как «метафизика». Что касается мышления изначальных мыслителей, то оно, напротив, ещё не метафизика. Они, пожалуй, тоже мыслят бытие, но мыслят иначе. Они тоже знают сущее, но постигают его по-другому»... (Сущее мыслят как имеющее «причастную» форму, не «субстантивно», но «вербально», сущее они мыслят как бытийствующее, то есть как бытие).
* * *
«Бытие и время изначально принадлежат друг другу. Однажды мыслителям придётся подумать об этой взаимосвязи «бытия и времени», ибо в противном случае они рискуют позабыть о том, что для их мышления остаётся как должное-быть-помысленным».
* * *
Бытие... «Оно как раз и является тем единственным, что вверяет себя мыслителям как должное-быть-помысленным».
Мартин Хайдеггер. Гераклит
