Дневник
У вас болезнь, которая, к сожалению, теперь в моде и которую ежедневно встречаешь у интеллигентных людей. Врачи, конечно, ничего об этом не знают. Она сродни moral insanity, ее можно назвать также индивидуализмом или воображаемым одиночеством. Современные книги полны этим. В вас вселилась фантазия, будто вы одиноки, ни один человек вами не интересуется, ни один человек вас не понимает. Тому, в ком уже сидит эта болезнь, достаточно нескольких разочарований, чтобы он поверил, будто между ним и другими людьми не существует вообще никаких отношений, разве что недоразумения, и что каждый человек, в сущности, шагает по жизни в абсолютном одиночестве, что ему никогда не стать по-настоящему понятным для других, нечего с ними делить и невозможно иметь что-либо общее. Бывает даже, что такие больные становятся высокомерными и считают всех прочих, здоровых людей, которые способны еще понимать или любить друг друга, за стадных животных. Если бы эта болезнь стала всеобщей, человечество неминуемо вымерло.
Герман Гессе
Понятия по Канту - суть предикаты возможных суждений.
Потому что понятие всегда определяется через свои отношения со всеми другими понятиями (отношения между понятиями: пересечение, включение, исключение). Вокруг понятия сразу же возникает система понятий.
Безусловное, к которому приводят какие-то доказательства - это не безусловное, потому безусловное нельзя получить в чувственном опыте, в понятии. Безусловное потому и безусловное, что оно всему предшествует.
Философия должна исходить из безусловного (Шеллинг). Чтобы исходить из безусловного, нам надо иметь к нему некоторый непосредственный доступ, который никак не должен быть связан с эмпирическим. Поэтому мы должны его познавать непосредственно, но эта непосредственность должна быть такого рода, что то, что мы благодаря этому непосредственному акту получаем, не есть некоторая предметность, объект или результат, а есть некоторый акт, который сам себе собственное содержание даёт. То есть у нас есть возможность непосредственно познавать умопостигаемые предметы, т.е. осуществлять интеллектуальное созерцание. Безусловное даётся в интеллектуальном созерцании.
=========
У Канта различие между созерцанием и мышлением (различается каким способом даётся соответствующее содержание) - Кант различает их как разные способности -
------
Предика́т — это утверждение, высказанное о субъекте. Субъектом высказывания называется то, о чём делается утверждение.
1. В логике: понятие, определяющее предмет суждения — субъект.
2. В грамматике: сказуемое.
«Добродетели, хотя одни из других рождаются, но бытие свое имеют из трех сил душевных, – все, кроме божественных. Ибо причина и начало четырех родовых божественных добродетелей, из коих и в коих состоят все прочие, именно – мудрости, мужества, целомудрия и правды, есть божественная духодвижная премудрость, в уме четверояко движимая».
Прп. Григорий Синаит
Главы о заповедях и догматах, угрозах и обетованиях, 85, Добротолюбие, Т, 5
«Чтобы христианин всегда получал благодатную помощь Божию, надо чтобы он находился в непрерывном общении с Богом и постоянно был в связи с внешним миром. Средством для этого является молитва. Молитва есть разговор человека с Богом, благочестивый разговор человеческой души с её Творцом.
Молитва разделяется на внешнюю и внутреннюю. Внешняя молитва выражается словами или знаками; внутренней молитвой человек молится в своей душе.
Внешняя молитва без внутренней не имеет цены, потому что это фарисейская, лицемерная молитва. Внутреннюю молитву Бог слышит и тогда, когда она ничем не выражается. Но в большинстве случаев наша внутренняя молитва как-то выражается. Все движения нашей души влияют на наше тело. И как сразу видно весел человек или [печален], так как тело принимает впечатление от души, [так точно] и благочестивое настроение стремится, чтобы [ему] подчинялось тело. А также выражение нашей религиозности движениями или другими знаками [выражается] потребностью нашей души. Поэтому неправы те, которые говорят, что достаточна только внутренняя молитва: такие люди в большинстве случаев никак не молятся. Можем молиться только внутренней молитвой, но кроме неё время от времени нужна и внешняя молитва. Она необходима, чтобы усилилось наше молитвенное настроение, потому что всякое выраженное чувство усиливается. Поэтому, обычно, наша внутренняя молитва соединена с внешней, или общественной, или частной молитвой».
Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский. О молитве
...бог цветаевской теологии противоположен христианскому (Цветаева сказала бы: церковному) богу: последний — абсолютное бытие, где нет времени, движения, изменения; цветаевский — абсолютное становление, движение, изменение, ускользание. (Так же изображалась и Артемида в «Федре» — «в опережающем тело беге».) Если церковный бог — Сущий, то цветаевский не-сущий: первый — бесконечная статика, второй — бесконечная динамика. Цветаевского бога хочется назвать «гераклитовским богом» (Гераклит был не чужим Цветаевой хотя бы потому, что его когда-то переводил Нилендер, первая ее любовь, и гераклитовский фр. 52 «вечность - дитя, играющее в шашки» едва ли не откликается в «ведь шахматные же пешки, и кто-то играет в нас» и «еще говорила гора, что демон шутит, что замысла нет в игре»).
Михаил Гаспаров
Запомни одну вещь, мальчик: никогда, никогда и еще раз никогда ты не окажешься смешным в глазах женщины, если сделаешь что-то ради нее. Пусть это даже будет самым дурацким фарсом. Делай все, что хочешь, - стой на голове, неси околесицу, хвастай, как павлин, пой под её окном. Не делай лишь одного - не будь с ней рассудочным.
Эрих Мария Ремарк
Три товарища
Если мы сидим в движущемся корабле и смотрим на какой-нибудь предмет на этом же корабле, то нам незаметно наше движение; если же мы посмотрим в сторону на предмет, который не движется вместе с нами, например на берег, то мы тотчас же заметим своё движение. То же бывает в жизни. Когда все люди живут не так, как следует, то это незаметно, но лишь только один опомнится и заживёт по-божьи, тотчас же становится очевидным, как скверно поступают остальные. И остальные за это гонят его.
«Мысли о религии и других предметах», парафраз Толстого
В свое время я летал, чтобы что-то написать. У меня уже в голове было готово то, что я напишу, хотя я этого не видел. То есть образ надевался на то, что я увижу, и как ни странно, совпадало, не противоречило ничего.
======
Вот тогда была для меня революция, когда я перешел с руки на пишущую машинку, это было в 1961 году. Она затеряна. И я до сих пор по ней скучаю, иногда мне кажется, когда я не могу расписаться, что стоило бы по старинке услышать ее стук… Но она забыта то ли в Америке, то ли в Англии. Переход на пишущую машинку очень изменил меня и все на свете, потому что на машинке трудно править. И родилось это писание набело, каким-то сплошным потоком, я мыслил одной страницей. Целиком. Если попадал в сложный период, то надо было из него выпутаться. Начало обычно бывало написано от руки. Но потом бросалось. Много времени проходило, я понимал, что я не пишу, брал уже начало и перепечатывал на машинку, и однажды я уже не остановился, дойдя до конца. Это был рассказ «Бездельник». Этот рассказ породил новый стиль.
Рубеж 1961−62-го я печатал только на машинке, потом небольшая правка, потом перепечатка машинисткой, которая набивала уже как положено, с положенными знаками и интервалами, и проверяла рукопись по объемам. Чаще не печатали, но я видел, что у меня получился лист, это 24 страницы, или два листа, это 48 страниц, в общем, до 50… Я понимал, что я поместился в объем. Тогда возник переход из рассказа в повесть, удлинение. Безусловно, нет такой формы записи, чтобы она сразу на носитель попала. Надо еще понять, что ты подумал, вот это и есть рождение речи. Что-то тебя прельщает — а вот что? — зацепишься за эту ниточку, волосинку, и вдруг окажется, что это мысль, которой у тебя еще не было в мозгу. Потом часто оказывается, что она уже была у многих, но у тебя ее не было.
— Значит, вы мало редактировали свои тексты?
— Нет, мало. Если у меня не пишется, я просто бросаю, ленюсь, себя ругаю: не туда пошел. А если пишется, то до конца, важна связь всех слов на протяжении выбранного текста. У меня есть формула, что текст есть связь всех слов, первого с последним, каждого с каждым. Вот первое слово важнее всего. Что написано, то написано. Переписывать ничего нельзя, так я считаю.
======
— А что вас радует в жизни?
— Друзья, родные. Дети, конечно, радуют, но и огорчают сильно. Четверо. Один внебрачный. Но мы с ним дружим. Внебрачный был удачливее по судьбе. Не знаю, помогло ли это ему. Поскольку мать его хорошо вышла замуж, и у него был прекрасный отчим, и я был очень огорчен, когда ему выдали тайну. По сути дела, это был не отчим, это было отец. А я был биологический отец… Это был роман, это было всерьез. Я тогда пытался порвать с первой семьей из-за собственных переживаний, но у меня не получилось, я любил первую семью. Получилось, что я от нее не оторвался, а там остался ребенок, как говорится, ветром нанесло. От первого брака вот вы видели дочь мою, она уже бабушка, а я уже прадедушка. Она пересаженная героиня из повести «Дачная местность», правда, я там подменил ее на сына, там Сергей, ваш, значит, тезка. И герой с маленьким сыном бродит, а на самом деле это я бродил с дочкой.
— У меня бывало в прозе: беру поступки и характер сына, но даю образ девочки.
— Значит, будет и дочка.
— Вы занимались воспитанием детей?
— В том-то и дело, что, по-видимому, нет. Я всегда их любил очень. А вот этого не умел делать. Детям нужна мужская направленность. А чему я их мог научить? Я был бродяга и пишущий время от времени человек, не было во мне никакой мужской закваски. Мне недавно сказала старшая дочь: слава Богу, что ты не занимался моим воспитанием. Потому что насилие оно приводит к обратному результату. Детей надо любить и по возможности подавать им пример. Больше ничего другого вы не придумаете. И ни в коем случае не склонять их в вами надуманную пользу. У меня сын сам пошел в церковь, и ходил и служил, ему было 30 лет. Меня-то выручало по детству, что я сам себе находил интерес, а мать этому никогда не мешала, а отец тем более. Делай, что хочешь. Я старался их не огорчать. И из-за этого научился первым хитростям, потому что был прогульщик. Но прогуливал я всегда один, вот что важно. Зачем мне это надо было я до сих пор не могу понять.
— А что вы делали?
— Да ничего! Какая-то метафизика до сих пор мне непонятная. Кино смотрел, а много ли насмотришься кино… Учиться мне не нравилось. Но в то же время я вытягивал на норму учебу, делал так, чтобы меня не поймали. Надюша, моя старшая дочь, делала то же самое.
— Вы хитрый человек?
— Выходит, что хитрый. Может быть, научился быть таким придурком именно в школе, школа это первый срок. Чего десятку-то тянуть? Ни с кем не связывался. Нет, друг-то у меня был, но всегда какой-то один. Даже вдвоем не ходил, не было потребности в общении долго.
— И все-таки вы говорите, что вас радуют друзья.
— А это позже, когда возникла профессия. Я терпеть не могу слово «профессионал», но затем уже возникла профессия, когда я уже считался писателем и ничем другим не занимался. Да и в литературу ушел тоже от хитрости, чтобы не дай Бог не служить нигде. И, по-видимому, от нежелания кому-либо подчиняться, не иметь никакого не то что начальника, но и пастыря даже.
— Видите, от хитрости вы стали большим писателем.
— Большим или не большим — это время расскажет, потому что сейчас другое время, оно не мое, я уже писатель прошлого века. И я понимаю, что для большинства я уже был, многие удивляются, что я еще жив, а я между тем продолжаю работать. Я, кстати, видел по телевизору как при перечислении «живых классиков» в передаче про «Алмазный венец» Катаева, где вы были, меня никто не назвал. И я это отметил. Это характерно. Значит, я выпадаю из этой короны. Это не вам упрек, все совершенно закономерно, я был другой и остался другой. В этом, пожалуй, я согласен. Я не классик. Мандельштам лучше всех сказал: «Не сравнивай: живущий несравним». Значит, каждый человек единственный. И Платонов сказал тоже расхожее: «Без меня народ неполный». И поэтому я написал довольно ловкую фразу: «Я писатель инародный». Я человек народный и инародный одновременно.
— По биографии вас не назовешь далеким от народа.
— Я с народом, хоть народ не знает об этом. Со своим народом я разделил общую историю, моя память начинается с первого дня войны, служил в армии, в поле и в шахте.
Но все по мелочи, все, так сказать, как экскурсия. Пока не вписался в писание прозы. Повезло же мне выскочить с первой книжки. У нас же странная страна, она не пущает, но если она что-то разрешила, то это уже можно, и все книги шли по системе наращивания, что-то переиздать, что-то добавить.
— Опять хитрости?
— Да, тактика была связана с большим хитрованством. Составление книжек в советской системе было такой хитрой лепкой. И потом всегда же были хорошие люди, я не знаю нехороших людей, я с ними просто не имел дела или они со мной. Редакторы, допустим, это были лоцманы, которые проводили то, что им нравилось, как могли и сколько могли. Попытка разрешенного максимума. Первые собрания сочинений стали издавать еще в позднесоветское время. Трехтомник, что ли в «Молодой гвардии». И прекратилось.
— Уже не по цензурным причинам?
— Страна вышла на одичание через рынок. Были уже технологии, которые мне как старому человеку не нравятся. Надо пиариться, надо прогибаться перед какими-то другими вещами. Кому-то это вполне нормально и естественно. Почему если я не прогибался до я должен прогибаться потом? У меня уже была своя инерция накопленная. Вот в первое же издание первого и единственного тома я сам написал комментарий, чтобы глупостей не писали и к каждому рассказу, который проходил со скрипом и трудом, писал, что опубликовала такая-то, совершенно никому неизвестный человек, потому что именно благодаря ей прошел рассказ «Бездельник» или повесть «Сад». А там уже было такое хитрованство, в основном ими произведенное, чтобы дать тому, кто отрецензирует, когда не будет того-то, когда тот-то будет в отпуске… Это все была такая история, которую теперь никто не воскрешает. В общем, история опубликования была интереснее истории написания. Писал я быстро, легко, мгновенно, чисто, потом залеживалось и издавалось, ждало своего часа.
Меня успокаивали старшие товарищи. Помню первый раз Вера Панова, она была первая леди прозы в Ленинграде, прочитала какие-то рассказы, и я у нее спросил, почему их никто не берет. Она сказала: «Не беспокойтесь, опубликуют». Уже много позже, когда я печатался вовсю, Юра Казаков говорил: «А ты не жалей денег на машинистку, перепечатывай сразу в 12 экземплярах и отсылай сразу в 12 редакций. И если отовсюду вернут, через год отправляй снова в эти же 12 редакций». Опыт. Вот так это все было. Тот же рассказ по новой. Никто же не помнит. Там было многовато хитростей: напечатают тебя в начале или в конце журнала, мелким шрифтом или основным. Мелким шрифтом почему, потому что начальство не прочтет, очки нужны. Иногда шло мелким шрифтом. Вот эта вся замечательная возня могла раздражать, но ее надо было терпеть. И я считаю, что в 1976 году я достиг предела вот в этом хитрованстве, когда вышла книга «Дни человека». Она содержала в себе предел возможностей, как Иван Калита я накопил много, и на пределе была чистая книга из текстов…
Андрей Битов. Из беседы с Сергеем Шаргуновым
Если ваша повседневная жизнь кажется вам убогой, не вините ее – вините себя в том, что вы в недостаточной мере поэт, чтобы привести в действие ее богатства; для Творца нищеты не существует.
***
Могу посоветовать вам только одно: идите в себя самого и исследуйте глубины, где зарождается родник вашей жизни.
***
Не сдерживайте в себе порывы жизни. Поверьте мне: жизнь права, всегда права.
Райнер Мария Рильке
«Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам» (Ин. 14:21)
Прп. Симеон Новый Богослов:
«Когда обещается сие явление Христа Господа, в нынешней жизни или в будущей? Явно, что в настоящей жизни. Ибо где со тщанием исполняются заповеди Божии, там бывает и явление Спасителя нашего Иисуса Христа. После сего явления Спасителя приходит и совершенная любовь. Ибо если не будет явления Христа в нас, то мы не можем ни веровать в Него, ни любить Его как должно».
Слова (Слово 63-е).
— Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис Littre, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!» Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред «дешевкой».
«Бесы». Достоевский
У китайцев названия стран имеют определенный смысл. Америка - страна процветания, Германия - страна мастеров, совершившегося идеала. Франция - страна закона, Англия - страна героев. Я заинтересовался, как же они называют Россию? 俄 國 Второй иероглиф - "страна", а первый означает "внезапность", "неожиданность","непредсказуемость".
Вот как китайцы со своей Великой стены увидели нас. Страна и народ, от которого все, что угодно можно ожидать. Это сильно...
Митрополит Тихон (Шевкунов)
Каково вам на лаврах мэтра, творца?
- Неприемлю таких высоких слов. Я помню повесть одного, когда-то молодого, прозаика. Этот прозаик не был очень успешен, но одну вещь написал замечательно. Это была повесть про собаку-инвалида без лап. Собака побиралась по свалкам - по помойкам, и был у нее единственный друг, тоже из таких бродячих собачек. И однажды безлапая собака своего друга потеряла. Нигде не может отыскать и в поисках набредает на его тушку, уже полностью истлевшую, изъеденную всякой гнилью и мухами. И в этот момент у нее просыпается мысль.
Это рождение мысли было очень сильно написано. Когда ты теряешь кого-то, близкого тебе, тогда-то мысль и появляется. Так вот, я к тому, что не надо думать, будто мы больше этой собачки понимаем. Пусть кто-то считает, что он прорывает своей мыслью какие-то неведомые миры и пространства, но он сильно заблуждается.
- Какие у вас пожелания на день рождения?
- Вот отпущен мне диапазон – я должен его дожить более-менее по-человечески, более-менее с теми нормами, которые мне привили родители и моя семья. Это стремление может называться по-разному, той же совестью, не важно. Самое главное — не опозорить. Успеть дожить и не допортить. Даже свою порченную жизнь не допортить до конца.
«ГЕНИАЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ В СЕРДЦЕ»
Ко дню рождения Райнера Марии РИЛЬКЕ (RILKE). 4 декабря 1875 — 29 декабря 1926)
РИЛЬКЕ дважды (1899 и 1900) посетил Россию. Впоследствии признавался, что, «познакомившись с русским языком <…>, испытал на себе влияние Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Фета и многих других»
Из всех русских поэтов ЛЕРМОНТОВ БЫЛ НАИБОЛЕЕ БЛИЗОК РИЛЬКЕ (возможно, под влиянием ЛУ САЛОМЕ, уроженки Петербурга, с которой он совершил оба путешествия в Россию). В письмах к русским знакомым он восхищался «ДЕМОНОМ». Возвратившись из России, пишет матери о том, что он наслаждается русским языком и начал читать в оригинале Лермонтова.
Сохранились подстрочные переводы ДВУХ лермонтовских МОЛИТВ: «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою» и «В минуту жизни трудную», относящиеся к 1900–1901 гг. Выполненный Рильке в 1919 г. перевод стихотворения «ВЫХОЖУ ОДИН Я НА ДОРОГУ», по единодушному признанию критиков и читателей, считается конгениальным, поскольку передает все тончайшие лирические грани оригинала Лермонтова.
Обращению Рильке к этому лермонтовскому шедевру предшествует обретение им в России «ДУХОВНОЙ РОДИНЫ». В 1926 г., незадолго до своей кончины, Рильке признается, что все связанное со «старой Россией» осталась для него «РОДНЫМ, ДОРОГИМ, СВЯТЫМ и навечно легло в основание моей жизни!». Для Рильке было характерно близкое славянофильству романтизированное представление о средневековой России как единственной стране, которая «богата и полна Богом!»:
«Лишь проникая в суть русских явлений, можно приблизиться к самым глубинам человеческого бытия и таким образом – к самому Богу. <...>
Чем я обязан России? Она сделала из меня того, кем я стал; из нее я внутренне вышел; все мои глубинные истоки – там!» Страсть к русской культуре и русскому языку привела Рильке даже к попыткам (небезуспешным) сочинить 8 стихотворений на русском языке, которым он придавал значение личных опытов, поэтому они были опубликованы только после смерти поэта.
Поэзия Лермонтова для Рильке – одна из «русских вещей», открытых им в России. Читать в оригинале Пушкина и Лермонтова Рильке начинает, вернувшись из первого путешествия в Россию в 1899 г. Понимание хотя бы одной их строчки для него – «маленький сокровенный праздник». Цитируя четыре строчки из клятвы Демона, Рильке признается, что увлекся этой «поэмой»
Рильке О «ДЕМОНЕ»:
«Два могучих чувства свободы и высоты, чувство крыльев, возникающее от близости облаков и ветра, и великая, до боли блаженная тоска, исходящая от бездны, – от того, что так манит снизу, из глубины глубин и немыслимого сумрака смерти. Под воздействием этих двух мятущихся противоположных сил теряешь и собственную тяжесть, а с нею – все земное, что приковывает тебя к земле, так что больше уже не чувствуешь различия между полетом и падением, между движением вверх и движением вниз, между смертью и тем безмерным ростом и развитием наших чувств, что предстают в наших снах как царственно просветленная жизнь. Эти два ощущения (вы видите, что почти родственны основным понятиям нашего бытия) до предела заполняют собою эти ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЕ СТИХИ, спокойно и просто, без какой бы то ни было нарочитости или назидательности, морали или тенденции. Лишь спокойная необходимость, присущая всему великому, заключена в них». В «Демоне» Рильке находит выражение величия и смирения, «МОГУЩЕСТВА И КРОТОСТИ ОДНОВРЕМЕННО».
Готовясь ко второй поездке в Россию в 1900 г., Рильке «страстно тоскует» о «русском» чтении и просит Андреас-Саломе прислать том Лермонтова. И уже спустя полгода Рильке испытывает восторг и наслаждение от чтения В ПОДЛИННИКЕ стихов Лермонтова и прозы Толстого. Пушкин и Лермонтов «чаруют» Рильке «своим волшебным звучанием!» В письме к Л. Пастернаку от 5 февраля 1900 г. он пишет: «С августа прошлого г. я почти исключительно занят тем, что изучаю русское искусство, русскую историю и культуру и — боюсь пропустить — ваш прекрасный несравненный язык; и хотя я еще не могу на нем разговаривать, но уже без усилий читаю Ваших великих (и каких великих!) поэтов. Я также понимаю большую часть того, что говорят. А что за удовольствие читать в подлиннике стихи ЛЕРМОНТОВА или прозу ТОЛСТОГО!»
Возможно, именно в это время Рильке делает подстрочный перевод ДВУХ «МОЛИТВ» Лермонтова, черновики которых хранятся в архиве Рильке (Gernsbach). Затем в обращении к Лермонтову у Рильке наступает пауза в 19 лет. Лишь в январе 1919 г. Рильке вдохновенно переводит («за один присест») «ВЫХОЖУ ОДИН Я НА ДОРОГУ…», хотя посылая на другой день перевод Л. Андреас Саломе, он сообщает, что давно уже вписал в блокнот русский текст лермонтовского стихотворения.
Знаменательно, что Рильке обращается к «Выхожу один я на дорогу» в период своего творческого кризиса, вызванного «долгими страшными и почти убийственными годами» Первой мировой войны. В конце 1918 г. Рильке осознал, что желанное «братство» не может быть достигнуто в ходе революции. «Побуждение мне понятно, кому ж оно чуждо, кто не желал бы такого переустройства, – немедленнейшего и всеобщего обращения к человечности? Но этого не удалось достичь ни в России, ни еще где-либо, да этого и невозможно было достичь, поскольку за всем этим НЕ стоит Бог как движущая сила». В письме к К. фон дер Хейдту от 29 марта 1919 г. Рильке пишет, что «несправедливости его детства» могли бы сделать и его «революционером», если бы не Бог, «столь рано ставший центром тяжести».
Поэтому, безусловно, перевод Рильке «Выхожу один я на дорогу…» – не только итог и образ его духовной встречи с Россией, но и ДУХОВНЫЙ ОРИЕНТИР, момент самоопределения, способствующий выходу из духовного кризиса: спустя три года, в феврале 1922 года, на одном дыхании вдохновения Рильке создаст свои вершинные произведения – «Дуинские элегии» и «Сонеты к Орфею», в которых «после “безбожного” мира элегий <...> снова вернулся Бог – вершинная точка мироздания, как и в пространстве “Часослова”».
А.В. Карельский называет рильковский перевод «онтологическим» стихотворением, в первых четырех строках которого дается «чертеж поэтической вселенной Рильке, описывается именно исходная позиция поэта, его космос и его кредо»: «Поэтическая вселенная Рильке – не просто метафора. Он поистине умел говорить со звездами на их языке, этот поэт, – но хотел и другого, жаждал деятельной, действенной любви, тянулся к земным людям, к простым словам, а путь избрал через звезды и эоны – нелегкий, неблизкий обход. Можно сказать – в этом вечном, так до конца и не отпустившем напряжении была судьба Рильке-поэта».
Анализируя перевод Рильке, Е.Г. Эткинд отметил, что он представляет собой «ВЫСШЕЕ ДОСТИЖЕНИЕ В ПЕРЕВОДЕ ЛИРИКИ»: австрийский лирик «в целом сохранил удивительную близость – внутреннюю и внешнюю – к подлиннику», «создал один из лучших на немецком языке переводов русской поэзии».
Стихотворению, которое называется у Лермонтова по первой строчке, Рильке дает заглавие «Strophen» (СТРОФЫ), подчеркивая саму первичную упорядоченность чистой лирики, которая была акцентирована Лермонтовым числовым обозначением пяти строф.
Rainer Maria Rilke «STROPHEN»
Einsam tret ich auf den Weg, den leeren,
Der durch Nebel leise schimmernd bricht;
Seh die Leere still mit Gott verkehren
Und wie jeder Stern mit Sternen spricht.
Feierliches Wunder: hingeruhte
Erde in der Himmel Herrlichkeit…
Ach, warum ist mir so schwer zumute?
Was erwart ich denn? Was tut mir leid?
Nichts hab ich vom Leben zu verlangen
Und Vergangenes bereu ich nicht:
Freiheit soll und Friede mich umfangen
Im Vergessen, das der Schlaf verspricht.
Aber nicht der kalte Schlaf im Grabe.
Schlafen möcht ich so jahrhundertlang,
Dass ich alle Kräfte in mir habe
Und in ruhiger Brust des Atems Gang.
Dass mir Tag und Nacht die süße, kühne
Stimme sänge, die aus Liebe steigt,
Und ich wüsste, wie die immergrüne
Eiche flüstert, düster hergeneigt.
____________________
Übersetzt 1919 von Rainer Maria Rilke (1875-1926)
Рильке полностью сохраняет и передает простую, классическую строфику стихотворения: пять четверостиший с перекрестной рифмовкой32 (abab; жмжм; точная рифма), композицию, ритмику (5-стопный хорей), музыкальнейшую звукопись стихотворения.
Рильке удалось передать даже интонацию стихотворения (с этой целью, в частности, он выделяет курсивом sо (14-я строка)).
С.Я. Маршак точно заметил, что «ровное, безмятежное дыхание» в предпоследней строфе лермонтовского стихотворения гениально выражается в ритмике дыхания стихотворения в целом, дышит не только одна эта строфа, но и все стихотворение». Образ ровного дыхания важен и в рильковском восприятии России: присутствие Бога в России, ее существование, как в первый день Творения, Рильке видит и в том, что, «в отличие от лихорадочного развития соседних культур, ей удается сохранить более ровное дыхание, и в неспешном, все более замедленном ритме совершается ее развитие». Углубляя и развертывая этот потенциальный смысл стихотворения, Рильке в завершающей, кульминационной строфе («Про любовь мне сладкий голос пел, / Надо мной чтоб, вечно зеленея, / Темный дуб склонялся и шумел») создает единый, слиянный образ любви, голоса и древа: «Stimme sänge, die aus Liebe steigt – голос пел бы, что из любви поднимается (растет)». И дуб не просто шумит, а одушевленно шепчет, шелестит (flüstert).
Проникнувшись духом лермонтовского оригинала, Рильке удалось с величайшей точностью (насколько это возможно в немецком языке), КОНГЕНИАЛЬНО ПЕРЕДАТЬ «Выхожу один я на дорогу» в СЛИЯНИИ его ФОРМЫ и СМЫСЛА. Этот проникновенный перевод стал возможен благодаря общему для Лермонтова и Рильке романтическому мировосприятию, выразившемуся в такой ключевой категории немецкого романтизма, как тоска – «Sehnsucht nach dem Unendlichen» (нем. Тоска по Бесконечному) Ф. Шлегеля, томление по бесконечности и полноте бытия, которое в своей религиозной глубине – ТОМЛЕНИЕ ДУШИ ПО БОГУ.
«Строфы» Рильке – образец диалога в «большом времени», они стали отзвуком, эхом, возникшим в богатом акустикой храме рильковской души. Рильке конгениально углубляет, развертывает смыслы (романтические и библейские) лермонтовского стихотворения, которые, подобно слоям перламутра, обогащаются, наращиваются в этой лирической жемчужине.
Рильковский перевод являет собой «ГЕНИАЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ В СЕРДЦЕ», «идеальную встречу» в духовно-кризисной ситуации, когда Лермонтов оказался для Рильке насущно необходим. РИЛЬКОВСКОЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ «Выхожу один я на дорогу» открывает в этом стихотворении метафизическое томление по бесконечности и полноте бытия, созерцание «чистого бытия» («reiner Raum» восьмой элегии), где «пустыня тихо общается с Богом» (die Leere still mit Gott verkehren) и «каждая звезда со звездами говорит» (jeder Stern mit Sternen spricht)…
ИСТОЧНИКИ:
1. Рильке и Россия: Письма. Дневники. Воспоминания. Стихи / подгот. К.М. Азадовский. СПб., 2003.
2. Рильке Р.М., Пастернак Б., Цветаева М. Письма 1926 г. М.: Книга, 1990
3. Медведев А. А. «И эон с эоном говорит»: диалог Р.-М. Рильке и Лермонтова в «большом времени» // Литературоведческий журнал. 2014. №35.
МОСКОВСКОЕ ЛЕРМОНТОВСКОЕ ОБЩЕСТВО
Астрономы под руководством эксперта Альберто Домингеса во время проведения исследований сумели оценить уровень яркости Вселенной. Авторы проекта проанализировали большое количество космических объектов.
Научные сотрудники просмотрели данные о гамме-излучения, полученные благодаря телескопу Fermi, чтобы оценить яркость Вселенной. Астрономы обратили внимание на 700 блазаров, а также черные дыры в космосе. Авторы проекта определили, что первые объекты имеют способность менять фон между галактиками, проходящими сквозь них. Специалисты придерживаются мнения, что подобные излучения делятся постепенно накопленной информацией с помощью достигающего Земли света.
Результаты прошлых исследований опирались на ультрафиолет, исходящий от звезд гигантских размеров. Методика изучения блазаров является эффективной в изучении степени излучения галактик во Вселенной. По словам астрономов, яркость неба сравнима с лампочкой на 60 Вт. В дальнейшем специалисты получат возможность понять систему звездообразования, включая частоту возникновения космических объектов.
