Дневник
Лет 15 назад ночью забегает к нам в ординаторскую сестра из приёмного покоя.
– Пациент тяжелый во второй операционной!
Я – туда, бригада уже собралась, на столе девочка лет шести. Пока одевался и стерилизовался, узнал подробности. В автоаварию попала семья из четырех человек. Отец, мать и двое детей: близнецы мальчик и девочка. Больше всех пострадала девочкак. Мать, отец и её брат почти не пострадали – царапины и гематомы. У девочки переломы, тупые травмы, рваные раны и большая потеря крови.
Через пару минут приходит анализ крови, и вмести с ним известие, что именно третьей положительной у нас сейчас нет. Вопрос критический – девочка "тяжелая", счет на минуты. Срочно сделали анализ крови родителей. У отца – вторая, у матери – четвёртая. Вспомнили про брата-близнеца, у него, конечно, третья.
Они сидели на скамейке в приёмном покое. Мать – вся в слезах, отец бледный, мальчик – с отчаянием в глазах. Я подошёл к нему, присел так, чтобы наши глаза были на одном уровне.
– Твоя сестричка сильно пострадала, – сказал я.
– Да, я знаю, – мальчик всхлипывал и потирал глаза кулачком. – Она сильно ударилась. Я держал её на коленях, она плакала, потом перестала и уснула.
– Ты хочешь её спасти? Тогда мы должны взять у тебя кровь для неё.
Он перестал плакать, посмотрел вокруг, размышляя, тяжело задышал и кивнул. Я подозвал жестом медсестру.
– Это тетя Света. Она отведёт тебя в процедурный кабинет и возьмет кровь. Тетя Света очень хорошо умеет это делать, будет совсем не больно.
– Хорошо. – мальчик глубоко вздохнул и потянулся к матери.
– Я люблю тебя, мам! Ты самая лучшая!
– Затем, к отцу – И тебя, папа, люблю.
Спасибо за велосипед.
После операции, когда девочку перевели в реанимацию, возвращался в ординаторскую. Заметил, что наш маленький герой лежит на кушетке в процедурной под одеялом. Света оставила его отдохнуть после забора крови. Я подошёл к нему.
– Где Катя? – спросил мальчик.
– Она спит. С ней всё будет хорошо. Ты спас её.
– А когда я умру?
– Ну... очень не скоро, когда будешь совсем старенький.
Сначала я не понял его последнего вопроса, но потом меня осенило.
Мальчик думал, что умрет после того, как у него возьмут кровь.
Поэтому он прощался с родителями.
Он был уверен, что погибнет. Он реально жертвовал жизнью ради сестры.
Понимаете, какой подвиг он совершил? Самый настоящий.
Много лет прошло, а у меня до сих пор мурашки каждый раз, когда вспоминаю эту историю…
Марина Павлинкина
Язык говорит не кружочками, а стрелочками. И поэтому если мы пустой элемент (пустой знак - он ни на что не ссылается пока) помещаем в этот хаос как узел, ячейку этого языка, он пустым не останется. Пустой знак мгновенно начинает взаимодействовать с другими элементами - он к себе что-то притягивает, создаёт новые связи, и они входят в какую-то сложную композицию друг с другом. (Морфология, грамматика, синтаксис говорят, а не знаки сами по себе. Морфология - то, что внутри знака)
* * *
Такие системы, в которых вводятся элементы, не содержащие смысла, но которые начинают нести в себе смысл за счёт грамматики и синтаксиса языка, известны давно - ещё до постструктуралистов. Пример академика Щербы:
«Гло́кая ку́здра ште́ко будлану́ла бо́кра и курдя́чит бокрёнка» — искусственная фраза на основе русского языка, в которой все корневые морфемы заменены на бессмысленные сочетания звуков.
Он предложен Л. В. Щербой в 1930-е годы и использовался на вводных лекциях к курсу «Основы языкознания». Широкую известность эта фраза приобрела после публикации научно-популярной книги Льва Успенского «Слово о словах».
Андрей Великанов
==============
И Людмила Петрушевская «Пуськи бятые».
В новом переводе сказок про Алису Кэрролла, сделанном Евгением Клюевым и вышедшем в 2018 году в издательстве "Самокат", начало кэролловского "Бармаглота" переведёно с привлечением щербовских образов:
Чайнело… Мильные бокры
Юлись и дрырлись к поросе,
И глокой куздры развихры
Курдячились по белесе.
Л.Кэрролл. Алиса за зеркалом. Пер. Е. Клюева
Ещё в декабре 1863 года Льюис Кэрролл после любительского спектакля «Альфред Великий» прочёл гостям четверостишие (состояло целиком из несуществующих слов, за исключением служебных, чем формально было родственно «глокой куздре»), которое позже использовал как первую и последнюю строфу баллады «Бармаглот», приведённой в книге «Алиса в Зазеркалье». «Бармаглот» — вероятно, самая известная попытка ввести в язык несуществующие слова, подчиняющиеся, тем не менее, всем законам языка. То же проделал нобелевский лауреат Ричард Фейнман на детском утреннике, прочитав «стихотворение» из набора слов. Когда потом преподаватель спросил его, была ли это латынь или итальянский, тот ответил: «Спросите у детей! Они вам точно скажут».
В середине XX века американский лингвист Чарльз Фриз изучал восприятие аналогичного текста (Woggles ugged diggles) студентами и преподавателями.
В английском языке аналогом «глокой куздры» является придуманная Генри Глисоном-младшим фраза The iggle squiggs trazed wombly in the harlish hoop. Морфологические признаки (окончания, суффиксы и служебные слова) позволяют носителю языка получить определённое представление о содержании этого предложения из несуществующих слов, которое может быть сформулировано как «Нечто/некто (мн. ч.) такие-то некоим образом совершали действие в чём-то таком».
В грузинском языке в аналогичных случаях используется фраза მეცხატემ ჩაწყანური ღუმფები დაასაჭყანა [mets’khatem ch’atsqanuri ghump’ebi daasachqana], также использующая несуществующие корневые формы (при этом созданные с учетом часто встречающихся грузинских фонем). Фраза воспринимается как «Некто (მეცხატე [mets’khate], подразумевается его профессиональная принадлежность либо функция) произвёл некие действия (დაასაჭყანა [daasachqana]) с предметами (ღუმფები [ghump’ebi]), имеющими определенную характеристику (ჩაწყანური [ch’atsqanuri])».
В 1971 году французский философ и историк Мишель Фуко и американский лингвист Ноам Хомский встретились в телестудии для того, чтобы обсудить один из фундаментальных вопросов философии — существует ли такое явление, как человеческая природа? Хомский до сих пор помнит ту беседу. “Он поразил меня совершенной аморальностью”, — говорит Хомский. “Я никогда не сталкивался с тем, кто был бы настолько аморальным”.“Я хочу сказать, что он был мне симпатичен как личность. Но я едва ли мог его понять. Он словно принадлежал какому-то другому виду”.
* * *
«Декарт говорит о разнице между попугаем, подражающим человеческой речи, и человеком, говорящим то, что нужно, в зависимости от ситуации, и называет эту разницу разделительной чертой между тем, за что ответственна физиология, и тем, что уже лежит в области науки о разуме».
Ноам Хомский
* * *
«Можно заключить, что до Хомского лингвистика в основном настаивала на закономерностях построения конструкций и в меньшей степени интересовалась новаторской составляющей каждого нового созданного или услышанного высказывания. В истории же науки и мысли мы уделяли прежде куда больше внимания индивидуальному творению и не обращали внимания на общие коллективные законы, которые тем не менее неясно проявляют себя в каждом научном открытии, изобретении и философской новации».
Мишель Фуко
190 лет назад 9 сентября 1828 родился Лев Толстой
«Лунный морозный вечер. Добежал, стою и перевожу дыхание. Кругом глушь и тишина, пустой лунный переулок. Предо мной ворота, раскрытая калитка, снежный двор. В глубине, налево, деревянный дом, некоторые окна которого красновато освещены. Еще левее, за домом, – сад, и над ним тихо играющие разноцветными лучами сказочно-прелестные зимние звезды. Да и все вокруг сказочное… ведь за ними – Он! И такая тишина, что слышно как колотится сердце… Отчаянно кидаюсь… и звоню. Тотчас же отворяют...едва вхожу… с неуклюжей ловкостью выдергивает ноги, выныривает… кто-то большой, седобородый, слегка как будто кривоногий, в широкой мешковато сшитой блузе… и в тупоносых башмаках. Быстрый, легкий, страшный, остроглазый, с насупленными бровями. И быстро идет прямо на меня… подходит ко мне, протягивает, вернее, ладонью вверх бросает большую руку, забирает в нее всю мою, мягко жмет и неожиданно улыбается очаровательной улыбкой, ласковой и какой-то вместе с тем горестной, даже как бы слегка жалостной, и я вижу, что эти маленькие серо-голубые глаза вовсе не страшные и не острые, а только по-звериному зоркие» (9, 57).
«До сих пор помню тот день, тот час, когда ударил мне в глаза крупный шрифт газетной телеграммы: “Астапово, 7 ноября. В 6 час. 5 мин. Лев Николаевич Толстой тихо скончался”. Газетный лист был в траурной раме. Посреди его чернел всему миру известный портрет старого мужика в мешковатой блузе, с горестно-сумрачными глазами и большой косой бородой. Был одиннадцатый час мокрого и темного петербургского дня» (9, 29).
И. Бунин. Освобождение Толстого.
Разве мечта — это сон? Скорее, природа и общество спят, производя во сне все свои необходимые операции и не умея только мечтать. Мечта обличает этот сон как сон, но сама не сон: только она замечает проблески спасения в сплошной сонной вязи, и только она намечает своими внезапными прозрениями лазейки из кошмара. Чтобы проснуться окончательно, требуется открыть глаза. Это удается только в мечте...
В.В. Бибихин. Из переписки с А. Ахутиным, 16.11.80.
Среди любовью слывшего
сплетенья рук и бед
ты от меня не слышала,
любима или нет.
Не спрашивай об истине.
Пусть буду я в долгу -
я не могу быть искренним,
и лгать я не могу.
Но не гляди тоскующе
и верь своей звезде -
хорошую такую же
я не встречал нигде.
Всё так,
но силы мало ведь,
чтоб жить,
взахлёб любя,
ну, а тебя обманывать -
обманывать себя;
и заменять в наивности
вовек не научусь
я чувства без взаимности
взаимностью без чувств...
Хочу я память вытеснить
и думать о своём,
но всё же тянет видеться
и быть с тобой вдвоём.
Когда всё это кончится?!
Я мучаюсь опять -
и брать любовь не хочется,
и страшно потерять.
Е.Евтушенко
Неправда, что любящий Вас человек не может Вас покинуть! Может! Поверьте! Может!
Он сделает это, рано или поздно осознав, что его отношения с Вами не приносят ему радости и счастья, что, отдавая себя всего Вам, идя на все, ради Вас и жертвуя многим, ради того, чтобы быть рядом с Вами, он ничего не получает взамен, что Вы разочаровываете его, что Вы, когда он воздвигнул Вас на пьедестал, не подали ему руки и заслуженно не поставили его на этот пьедестал рядом с собой…
А ведь именно благодаря ему Вы сейчас стоите на этом пьедестале… Он знает, что Вы ему ничего не должны отдавать взамен, что Вы не обязаны поднимать его на свой, им же созданный уровень, что Вы не обязаны ради него рисковать и жертвовать даже самым малым, поэтому для него такие отношения становятся невыносимыми…
Он покинет Вас тогда, когда поймет, что он для Вас значит меньше, чем Вы для него… Он не скажет Вам ничего, он ни в чем Вас не упрекнет, Вы даже ничего не будете подозревать… Ведь требовать или даже просить о взаимности, любви или понимании глупо и нелепо… Он уйдет тихо, молча и, что самое страшное — внезапно… И что еще страшнее, так это то, что такие люди никогда не возвращаются.
Оскар Уайльд
Монах Симеон Афонский (иеромонах Симон Безкровный) – это подвижник наших дней, который уже много лет несет свой монашеский крест на Святой Горе Афон. Зовут его Симон (Безкровный), а литературный псевдоним «Симеон» он использует в память о своем отце – тоже афонском подвижнике, который около двадцати лет назад скончался на Афоне. Ничего странного или необычного в том, чтобы пользоваться псевдонимом. Например, имя своего учителя взял такой известный в православном мире писатель и святой, как Симеон Новый Богослов.
Писать свои книги отец Симеон Афонский начал уже довольно давно, но только в последнее время они получили широкую известность. Скорее всего, так случилось потому, что современный человек особенно нуждается в духовном слове, которое было бы сказано на понятном для него языке, а именно этим качеством в первую очередь обладают труды монаха Симеона. Еще раз повторюсь – очень многие из тех, кого я знаю, пришли к Богу в том числе через эти книги.
Константин Яцкевич
Впервые отмечался в штате Нью-Йорк в 1882 году по инициативе «рыцарей труда» (англ. Knights of Labor). В 1894 году Конгресс США сделал День труда федеральным праздником. После этого все 50 штатов сделали День труда официальным праздником.
Традиционно День труда в США отмечается большинством американцев как символический конец лета; празднуется в первый понедельник сентября с 1882 года. Форма празднования Дня труда была предложена как уличный парад в 1880 году, который представляет «силу и солидарность торговых и профсоюзных организаций», после чего проводится фестиваль для работников и их семей.
Мы друг для друга умираем ежедневно.
Всё, что мы знаем о других, всего лишь
Воспоминанья наши о мгновеньях,
Когда мы знали их. Они с тех пор другие.
А делать вид, что и они, и мы
Всё те же, что и раньше, - есть условная
Полезная общественная практика.
Которую порой полезно поломать. Нам надо помнить
При каждой встрече, что встречаемся с чужими.
Томас Стирнс Элиот. Домашний приём
(Слова Неизвестного - Эдварду)
Пер. Виктора Топорова
Lora May:
«Букварь за 1959, 1962 , 1980 и 2011. Легко заметить, что каллиграфию просто исключили из учебного процесса. Тогда я задалась вопросом: ПОЧЕМУ? И вот что я нашла в интернете:
В 80-х годах крупнейшая японская компания, занимающаяся выпуском бытовой и профессиональной электроники, – начиная переходить к нанотехнологиям, провела во многих странах любопытный эксперимент. Искали, какие методики можно использовать в данном регионе и в данной культуре для подготовки специалистов будущего в разных направлениях.
Программа длилась долго. Её финансировали более 10 лет. Когда собрали данные, организаторы эксперимента были потрясены. Всем требованиям в наибольшей мере отвечала каллиграфия. Поэтому компания рекомендовала ввести каллиграфию с 1-го по 11-й класс во всех школах и вузах, независимо от специализации образовательного учреждения. Чтобы сформировать те самые качества, необходимые будущим специалистам в области инновационных технологий.
Вот ещё один интересный факт из современной японской жизни. Многие крупные фирмы Японии приглашают в обеденный перерыв учителей (сенсеев), которые занимаются с сотрудниками каллиграфией по полчаса в день. Руководители компаний считают это весьма недешёвое занятие полезным не только для здоровья, но и для развития творческого потенциала специалистов.
И ведь никто не сможет поспорить с тем, что японцы – самая работоспособная нация, к тому же самая продвинутая и креативная в области инновационных разработок. Безусловно, здесь заслуга не только каллиграфии. Но совершенно очевидно, что это – следствие бережного отношения японцев к своей истории, традициям и корням, духовному и физическому здоровью нации.
Китайские же специалисты раскрывают эту тему в еще более неожиданном ракурсе. В своей статье «Каллиграфия и здоровье» доцент Пекинского института графической коммуникации Юань Пу рассказывает о влиянии каллиграфии на мозговую активность в целом и даже на продолжительность жизни. Считается, что из всех видов произвольных действий акт письма – наиболее сложный и трудоемкий.
Положение пальцев, ладони и запястья для правильного обхвата пера, правильное положение запястья и руки в воздухе при письме, движения пером, – все это не только тренирует мышцы рук и нервы, но и затрагивает все части тела: пальцы, плечи, спину и ноги. Каллиграфические упражнения по своей сути напоминают гимнастику цигун, которая «изменяет телосложение, двигает суставы». Этот процесс влияет на психическое и физическое здоровье, развивает тончайшие мышцы рук, стимулирует работу мозга и воображение. Процесс письма также восстанавливает дыхание.
Каллиграфия заставляет правую мозговую долю чувствовать правильность линий, структуру симметрии, ритм и темп, развивает внимательность, наблюдательность и воображение. Юань Пу пришел к выводу, что студенты, которые изучают каллиграфию, гораздо быстрее остальных воспринимают и запоминают информацию. А то, что каллиграфия продлевает жизнь, – научно доказанный факт. Современный каллиграф Су Цзусиань прожил 110 лет, Дон Шупин жил до 94 лет. Создатель шрифта Ци Гун, современный каллиграф, бывший член Китайской ассоциации каллиграфов, прожил 95 лет.
Другой китайский специалист, профессор Генри Као, делает ещё более смелые выводы на основе проведенных исследований: практически нет таких болезней, которые нельзя было бы вылечить каллиграфией. Результаты показывают, что пациент, практикующий занятия каллиграфическим письмом, испытывает расслабление и эмоциональное спокойствие, выражающиеся в равномерном дыхании, замедлении пульса, снижении кровяного давления и уменьшении мускульного напряжения. Улучшаются ответная реакция, способность к дифференциации и определению фигур, а также способность к ориентации в пространстве.
Практические и клинические исследования показали положительное влияние лечения каллиграфическим письмом при поведенческих расстройствах пациентов, страдающих аутизмом, синдромом нарушенного внимания, дефицита внимания и гиперактивностью.
Более того, развивалась способность к логическому мышлению, рассуждению у детей с небольшой умственной отсталостью; также укреплялась память, улучшались концентрация, ориентация в пространстве и координация движений у пациентов с болезнью Альцгеймера. В то же время методика была успешно применена к больным с психосоматическими расстройствами при гипертонии и диабете и таких психических заболеваниях, как шизофрения, депрессия и неврозы: у них улучшался эмоциональный фон.
Для сравнения: в современной российской школе на такой предмет, как правописание, выделяется один час в неделю, а во времена Императорского Царскосельского лицея Александр Сергеевич Пушкин занимался каллиграфией 18 часов в неделю.
Но не только на Востоке и в Европе изучают влияние каллиграфии на здоровье. О её воздействии на человеческий организм уже давно знают и отечественные специалисты. В течение 15 лет в Петербурге работала школа каллиграфии, созданная группой энтузиастов для детей с отклонениями в умственном развитии. Образовательный процесс в ней основывался на русских методических материалах XIX века.
Основной принцип этого процесса заключался в следующем: прежде чем заниматься науками, искусством и ремеслами, необходимо с помощью каллиграфии заложить крепкий фундамент – основу, состоящую из трёх важных элементов: терпения, умения работать и волевого импульса. Ученикам запрещалось с 1-го по 11-й класс пользоваться шариковой ручкой. Любой урок начинался с 15 минут занятий каллиграфией. Результат был очевиден уже к 7–8-му классу.
Специалисты, глядя на письменные работы учеников, не верили, что так могли писать дети, к тому же с психическими и физическими отклонениями, настолько красивой, четкой и упорядоченной была форма письма. У этих детей раскрывались способности к математике, поэзии и искусству. После окончания школы многие из них поступали в лучшие вузы Петербурга, получали гранты на обучение за границей. Некоторым ребятам в итоге снимали инвалидность.
Художники дают каллиграфии разнообразные поэтичные сравнения и определения. Одни видят в искусно прописанных буквах застывшую музыку и её ритм, другие – пластику танца.
Показания этой кардиограммы когда-то свидетельствовали о здоровом сердечном ритме эпохи. Сегодняшние сбивчивые линии и неритмичные амплитуды фиксируют скорее тяжелую стадию болезни.»
Я совсем не верю в свободу воли в философском смысле. Каждый из нас действует не только под влиянием внешних причин, но и в соответствии с внутренними потребностями. Высказывание Шопенгауэра: «Человек может поступать, как того желает, но не может желать по своему желанию», — вдохновляло меня со времён моей юности; оно постоянно служило мне утешением перед лицом жизненных трудностей, моих собственных и других людей, и неиссякающим источником терпимости.
Альберт Эйнштейн. «Во что я верю»
Антропология духовных практик есть энергийная антропология, которая характеризует человека совокупностью или конфигурацией всех его энергий, физических, психических и интеллектуальных. Такая конфигурация именуется энергийным образом человека и согласно реконструкции исихастской практики, проделанной в моих книгах, эта практика может рассматриваться как антропологическая стратегия, суть которой состоит в направленной трансформации человеком своего энергийного образа. Трансформация носит ступенчатый характер: энергийный образ возводится по некой лестнице, ступени которой – определенные типы строения этого образа, следующие в строгом порядке и восходящие к высшему состоянию, или же телосу практики. Православный опыт и догмат идентифицируют телос исихастской практики как обожение, или же совершенное соединение всех энергий человека с Божественной энергией, благодатью. Обретение телоса означает изменение самого способа бытия человека, актуальную онтологическую трансформацию и, соответственно, духовная практика есть не просто антропологическая, но мета-антропологическая стратегия. Телос всецело определяет структуру и специфику практики и его столь исключительный, мета-антропологический характер имплицирует ряд крупнейших особенностей, резко выделяющих духовную практику из всех стратегий человеческого существования.
Во-первых, онтологическая трансформация или, в православной терминологии, превосхождение естества, недостижима силами самого естества, тварной падшей природы человека; и потому движущей силой восхождения к телосу является Божественная энергия, тогда как энергии человека должны направляться к согласию и сообразованию с ней, что передается византийским понятием синергии. Конституируясь синергией, ступени практики не могут, тем самым, осуществляться вне практики, в обычных стратегиях эмпирического существования. И это значит. что не только сам телос, но и путь к нему, вся практика в целом являет собой принципиально иное, альтернативу этим обычным стратегиям, обычному порядку существования человека. В культуре предметом духовных поисков весьма часто служит именно некая бытийная альтернатива, и потому аскеза всегда привлекала внимание тех ищущих людей культуры, чьей зоркости хватало, чтобы увидеть в ней ее альтернативную природу (в Новое Время таких было немного, ибо дух Просвещения учил видеть в аскезе скорей курьез или изуверство). Ницше принадлежал к этим зорким. Часто эти люди не принимали те или иные черты аскетической альтернативы и желали выстроить другую альтернативу, собственную. Но в этом они терпели неудачу, порой трагическую. Исток таких неудач кроется во второй особенности, порождаемой мета-антропологическою природой телоса.
Поскольку телос практики не является ни данностью, ни даже заданием, целью в эмпирическом бытии, то человек не может и сам, опираясь лишь на индивидуальный опыт, найти направление и определить путь к нему, держать вектор альтернативы. Энергийный образ – принадлежность индивидуальности, и его трансформация – также дело индивидуальности, но это дело, прохождение практики, включает на поверку, существенные трансиндивидуальные аспекты. Выстраивание ступеней, ведущих не к эмпирической цели, а к мета-антропологическому телосу, есть уникальная деятельность, ставящая задачи организации, проверки, интерпретации мистического опыта, и решения подобных задач с необходимостью трансиндивидуальны, интерсубъективны. Методология и герменевтика исихастского опыта образуют особый “органон”, что может создаваться и существовать уже не в пределах индивидуальности, а лишь в неком объемлющем, соборном целом, которым служит духовная традиция. Феномен духовной практики включает, т.о., два уровня: наряду с уровнем индивидуальной практики как таковой, в нем существует также коллективный, или соборный уровень традиции, так что традиция есть необходимая предпосылка, или же среда и средство осуществления практики. Единство двух уровней есть своего рода “мета-биологическая система”: оно подобно биологическому виду, в котором индивидуальное существование особи также имеет своей необходимой предпосылкой (средой и средством) существование коллективного целого, популяции. Однако конституирующий принцип традиции, разумеется, отнюдь не биологичен: если вид осуществляет трансляцию жизни, то традиция – трансляцию опыта бытийной альтернативы, мистического опыта Богообщения и обожения.
*
“собрать в любовь ко Господу рассеянное по всей земле сердце”
Описанная “парадигма духовной практики” есть древний образец энергийной антропологической модели. Крах эссенциальной концепции человека сделал ее вновь актуальной, и сегодняшние поиски новой антропологии, исходящие, главным образом, из концепции “практик себя” Фуко, систематически и активно используют элементы этой парадигмы. Мы попытаемся показать. что отношения Ницше с аскезой тоже не ограничивались яростным отрицанием, и в его проекте новой антропологии можно обнаружить весьма существенные соответствия с парадигмой духовной практики.
Дискурс Ницше, его стилистика и поэтика предельно далеки от научной речи, от логоцентричного и систематичного “изложения своего учения”. У базельского философа свои, особые отношения с языком и дискурсом, которые тщательно исследовались в последние десятилетия. Согласно авторитетной трактовке де Мана, “эволюцию творчества Ницше можно понять как постепенную деконструкцию логоцентризма”27, сопровождаемую постоянным возрастанием роли риторики, – так что, по оценке другого современного автора, в зрелый период “Ницше не различает между риторическим и философским дискурсом”28. Но в риторическом дискурсе вполне допустимы не только многосмысленность высказываний, но и их самопротиворечивость, одновременное присутствие и прямого высказывания, и обратного ему; топология смыслов, усложняясь, требует особой методологии истолкования. Ницше охотно и часто практикует “подрыв истины риторикой” (Харфэм). Такие особенности дискурса могут быть очень существенны при попытках свести воедино различные высказывания, выстроить из них последовательную теорию или концепцию. Однако в нашей беглой реконструкции антропологической модели Ницше нам заведомо невозможно учитывать их в полной мере; и потому эта реконструкция достаточно условна и предварительна.
Тем не менее, несомненно, что Ницше было присуще остро динамическое, процессуальное видение человека как сущего, служащего “мостом”, “переходом”, проходящего трансформацию. Этот мотив по праву можно считать лейтмотивом не только антропологии, но и всего творчества философа, и именно он сделан девизом “Заратустры”: Der Mensch ist etwas, was überwinden werden soll. Хотя волевая риторика Ницше часто рисует эту трансформацию как производимую над человеком, как объектом, однако равно несомненно, что осуществлять ее должен он сам: “В человеке ... есть то, что должно быть сформовано, сломано, выковано, разорвано, обожжено, закалено, очищено... но в человеке есть также и творец, ваятель”29; и не раз Ницше именует антропологический процесс “самопреодолением”. Итак, речь идет об аутотрансформации, или же “практике себя”. Столь же несомненно, что эта аутотрансформация виделась Ницше направленной, идущей к определенному финальному состоянию, цели, телосу, которому он дал имя “сверхчеловек”. И еще более несомненно, что каким бы ни был этот телос, он размещал его – уже в отличие от парадигмы духовной практики – не в инобытии, которое полностью отрицалось, а в наличном бытии; трансформация мыслилась не онтологической, а только онтической, “хранила верность земле”, на языке Ницше. Кроме того, она рисовалась процессом ступенчатого восхождения: “Жизнь должна всегда сызнова преодолевать самое себя ... ей нужны ступени”30. Ницше не раз указывал различные типы человека как “ступени к сверхчеловеку” – таковы у него “человек Возрождения”, “великие люди”, “высшие люди” и т.д., даже “смеющиеся львы”, которые непосредственно выше “высших людей”. Далее, трансформация мыслилась холистичной; в противовес спиритуалистическим тенденциям европейского духа, Ницше активнейше утверждает дискурс тела и холистический образ человека, в котором телесный и духовный уровни неразрывно сопряжены: “Является решающим обстоятельством, чтобы культура начиналась с надлежащего места – не с души ... надлежащее место есть тело, наружность, диета, физиология”31. Исторический прообраз такого холизма виделся ему в греческой античности: “Греки остались поэтому первым культурным событием истории... христианство, презиравшее тело, было величайшим несчастьем человечества”32. – Можно также найти в восхождении к сверхчеловеку параллель начальной ступени духовной практики, покаянию. Дело этой ступени – дать старт, запуск динамике восхождения, и для этого надо максимально раскачать, резко вырвать человека из равновесия и стабильности, чего практика достигает путем возбуждения экстремальных переживаний и эмоций. Такая антропологическая раскачка утверждается и у Ницше, но создающие ее факторы, разумеется, иные: это ненависть и отчаяние. “Ваша ненависть, о высшие люди, пробуждает во мне надежду ... Ваше отчаяние достойно великого уважения”33. Найдем мы и такой классический элемент духовной практики как внутреннюю концентрацию, самособирание: “Мое Само (Selbst) возвращается ко мне... возвращаются и все части его, бывшие долго на чужбине и рассеянные среди всех вещей”34. Можно здесь вспомнить исихастскую максиму: “собрать в любовь ко Господу рассеянное по всей земле сердце”. И наконец, зафиксируем то, что уже достаточно ясно: антропологический дискурс Ницше развертывается в сфере энергийной антропологии, как деятельностный и энергийный дискурс. Помимо прочего, об этом свидетельствует и то, что верховный принцип этого дискурса – начало энергийной природы, воля к власти. Так описывает Делез конституируемую этим принципом энергийную картину реальности: “Воля к власти – мерцающий мир метаморфоз, сообщающихся интенсивностей, различий различий, дуновений, инсинуаций и выдохов: мир интенсивных интенциональностей, мир симулякров и “тайн”. Вечное возвращение – бытие этого мира... [Оно] не качественно и не экстенсивно, оно интенсивно, чисто интенсивно... Ницше интересуется энергетикой своего времени... он искал в науке интенсивных количеств”35. Понятие “интенсивного” у Делеза – прямой корррелат энергии и один из ключевых концептов его собственной картины реальности (конститутивный принцип этой картины, различие, допускает и эссенциальную трактовку, как Идея, и энергийную, как Интенсивность: “Между Интенсивностью и Идеей, как между двумя соотносимыми обликами различия, возникает товарооборот”36). Для нашей темы существенно, что для Делеза и солидарного с ним Фуко, новейших мыслителей кризиса человека, Ницше (наряду с Фрейдом) оказывается открывателем и проводником энергийного видения реальности и человека – как состоятельной. плодотворной альтернативы отброшенному дискурсу сущностей и субстанций.
Перечисленные свойства охватывают многие существенные черты структуры духовной практики; но было бы преждевременным решить. что антропологическая модель Ницше в целом, grosso modo, следует парадигме духовной практики и, при возможных отклонениях в деталях, может рассматриваться как реализация этой парадигмы, где телос (сверхчеловек) является не мета-антропологическим, “посюсторонним”, diesseitige, а движущей энергией, аналогом синергии в исихастской практике, служит воля к власти. Мысль Ницше не есть монистическая философия, ее ткань пестра и, в частности, его антропологическая мысль заведомо не складывается в единое последовательное учение. По ближайшем рассмотрении, мы находим, что в антропологии Ницше, наряду с парадигмой духовной практики, присутствует и иная, конкурирующая парадигма, носящая органический и биологический характер.
Следы этой парадигмы обнаруживаются, если поставить вопрос: как связаны в процессе восхождения к сверхчеловеку два уровня этого процесса, индивидуальный и сверхиндивидуальный? В парадигме духовной практики данная связь вполне отчетлива: восхождение есть индивидуальная практика, равно как и обожение, телос, есть претворение индивидуальной личности, а не какого-либо сообщества; тогда как сверхиндивидуальное целое, традиция, лишь обеспечивает необходимые условия индивидуальной практики, служа для нее средой и средством. В антропологии Ницше характер связи виден не сразу. Ясно лишь, что совпадения с духовной практикой здесь уже нет: по Ницше, восхождение к сверхчеловеку в целом заведомо не вместимо в границы индивидуальной судьбы, и никакому человеку не дано пройти в своей жизни весь путь, все ступени к сверхчеловеку. Больше того, неверно даже и говорить, что индивидуальный человек “проходит путь”: он лишь является звеном этого пути, проходит же его – человек как род, а не как индивид. Но это радикально меняет сцену! Неужели то. что мы приняли за “духовную практику”, было лишь социоисторическим развитием, неким видом прогресса? -- Нет, это все же не так. Модель прогресса – полярная противоположность духовной практике: это восхождение общества к цели, которою является также некий тип общества, тогда как индивид служит лишь средством восхождения и никак особенно не меняется, разве что несколько улучшаясь и осчастливливаясь обществом. Однако сверхчеловек, хотя к нему и ведет не индивидуальный, а сверхиндивидуальный, социальный процесс,, есть новый образ индивидуальной личности, а отнюдь не социума. В силу этого, перед нами третья модель, промежуточная между полюсами духовной практики и социального прогресса и также вполне знакомая: разумеется. это биологическая модель, процесс типа образования вида (филогенеза) или выведения породы.
Ницше охотно и открыто признает это: в своем вызове ходульной возвышенности европейского мировоззрения, он бравирует биологизмом и витализмом. “Человек есть еще не установившийся животный тип 37... Не существует ни духа, ни разума, ни мышления, ни сознания, ни души, ни воли, ни истины: все это фикции... Дело идет не о “субъекте и объекте”, а об определенной породе животных... Весь внутренний опыт покоится на том, что к известному возбуждению нервных центров подыскивается причина... Все добродетели суть физиологические состояния”38. Но здесь отнюдь не одна бравада: биологический дискурс Ницше складывается в набросок довольно цельной биологизированной антропологической модели – модели типов человека. Прежде всего, эта модель закрепляет наметившийся у нас выше вывод: восхождение к сверхчеловеку есть селекция породы. “Аристократическое общество ... скажем, древнегреческий полис или Венеция... есть учреждение для культивирования породы”39. Отсюда вытекает и более общий вывод, фактически уже заключенный в отказе Ницше проводить грань между бытийным статусом человека и животного: человечество в целом есть совокупность пород (видов, типов), и его существование – разновидность межвидовой борьбы. Несколько точней, так с человечеством обстоит, когда этот нормальный, должный порядок не подточен силами упадка (каковы христианство и социализм): “Разделение типов необходимо, чтобы сделать возможными высшие и наивысшие типы 40... “Равенство” относится по существу к упадку: пропасть между человеком и человеком, сословием и сословием, множественность типов... [все это] свойственно каждому сильному времени”41. Разумеется, Ницше – ярый антидоктринер – не строит доктрины социального дарвинизма, но ее основные тезисы можно у него найти без труда: “Высший интерес жизни требует беспощадного подавления и устранения вырождающейся жизни 42... Слабые и неудачники должны погибнуть ... И им должно еще помочь в этом 43... Корпорация... должна делать по отношению к другим корпорациям все то, от чего воздерживаются ее члены по отношению друг к другу... должна стремиться расти, усиливаться, присваивать, достигнуть преобладания... просто в силу того, что она живет”44. Далее, как очевидно уже, множество типов человека иерархично, оно образует, по выражению Ницше, “длинную лестницу рангов”. Принцип, разделяющий высшие и низшие типы, есть степень развития воли к власти, и поэтому высшие типы суть “повелители”, “господствующая каста”, “аристократы”. Уделяя им главное внимание, Ницше очерчивает и спектр прочих типов, указывая их положение в иерархии: жрец (извращение и подмена высшего типа), философ (стоит вплотную к высшему типу), ученый (низкий, плебейский тип), преступник (высший тип, деформированный условиями) и т.д. Конечно, обсуждаются и средства селекции, среди которых на видном месте – кодекс правил и ценностей, именуемый моралью господ и строимый по принципу противоположности христианской этике как морали рабов.
Сергей Хоружий. Ницше и Соловьёв в кризисе европейского человека
Виктор был подозрительно озабочен моим холостым положением. Закрадывлось подозрение, что друг мне завидует. Ещё бы! К примеру, собираемся мы компанией на шашлыки, я, Виктор с женой и ещё один наш товарищ, Алексей, тоже с супругой. Я всецело отдаюсь отдыху, дурачусь, пью сколько душе угодно, а Виктор с Алексеем будто на прогулку с воспитательницами выехали: -- Витя, не испачкай джемпер! -- Лёша, тебе уже хватит! -- Витя, не надо на дерево лезть, брюки порвёшь! Лёша, закусывай как следует!
После шашлыков друзья домой тащатся, мусор выносить, а я иду в ночной клуб.
Виктор постоянно подсовывал мне невест, в основном подруг жены, но ни одна меня не впечатлила.
Впрочем, впечатлила одна, но особым образом.
Однажды Виктор позвонил и радостно сообщил, что нашёл для меня такую девицу, что даже я со своими капризами, не устою. Договорились, что дама, которую звали Наташей, приедет ко мне на дачу на выходные, сразу с ночёвкой.
Наступила пятница и невеста прибыла. Увидев её я буквально открыл рот: красный плащ, красная сумка, красные туфли лодочки и красная шляпка. В голову лез неприличный куплетик: "Девушка в красном, дай нам, несчастным."
Наташа привезла с собой пирожки собственного сочинения, а также целый баул с вещами: тапочки, халат, куртка, на случай похолодания, босоножки, кеды, спортивный костюм, шампунь и всё такое прочее. Это выглядело как-то угрожающе и напоминало фразу: "Я к вам пришла, чтобы навеки поселиться".
Пирожки я есть отказался, так как начал подозревать, не сделала ли девица какой-нибудь приворот. Уж больно она оказалась активной: оглядела хозяйским взглядом мой запущенный сад и сказала: -- Столько земли пропадает! Вот тут можно картошечку посадить, тут зелень, а там огурцы с помидорами.
Я сразу представил, что эта хозяюшка впряжёт меня в огородную романтику и предложит завести кур или даже корову.
Наташа обиделась, что я отказался от её стряпни и с ожесточением принялась есть их сама. При этом девушка очень громко чавкала, чего я вообще не выношу.
Разговор наш не клеился, так как Наташа оказалась девушкой хотя и начитанной, но такой ерунды, что просто уму непостижимо. Сплошные руководства по позитивному мышлению и успеху.
Я решил включить музыку и тут Наташа предложила свою флешку с записями её любимых композиций и исполнителей. Такого ужаса я ещё не слышал: заунывность, которую девушка называла релаксом.
Приближалась ночь, я отвёл гостье отдельную комнату, так как о близости с ней совершенно не думал. Ночью девушка прокралась в мою комнату, присела на кровать и сказала: -- Я уважаю твою порядочность и сдержанность, но мы оба взрослые люди, я не ханжа, тем более, что дальше мы пойдём по жизни вместе.
На этом моя сдержанность иссякла и я довольно грубо ответил: -- Никуда мы с тобой вместе не пойдём! Иди спать, а завтра с утра я тебя провожу.
Утром Наташа вела себя как ни в чём ни бывало, хлопотала с завтраком, надела свой жуткий халат в цветочек, который напоминал халат моей бабушки и когда износился, служил половой тряпкой. Наташа смотрела на меня с какой-то жалостью и сказала: -- Как я тебя понимаю! Ты груб внешне потому, что в душе очень раним. Наверное, у тебя много детских травм. Я знаю упражнения, которые могут тебе помочь.
Ясно, она ещё и психолог! Я чувствовал, что ещё немного и терпение моё кончится.
-- Наташа, тебе пора домой, - сказал я.
-- Да нет, я не тороплюсь. Но если у тебя какие-то планы, я могу заняться чтением и не буду мешать.
-- Нет, уезжай!
Наташа переоделась и пошла к своей машине, но сумку с вещами с собой не взяла. Я побежал за ней с этой сумкой и услышал фразу, которая привела меня в шок: -- Зачем таскать вещи туда-сюда?Я ведь скоро снова приеду, кстати привезу своё одеяло, то, что ты мне дал, какое-то тонкое.
Я буквально затолкал Наташу в машину вместе с её баулом и наконец вздохнул с облегчением. Через час на мой телефон стали приходить сообщения: "Спасибо за время, проведенное вместе!" "Думаю о тебе!" "Уже скучаю!" На другой день я так поговорил с Виктором, что больше эту Наташу не видел.
(Наталия Варская."Девушка в красном". Бытовая ироническая проза").
Человек – это осуществление мечты Бога.
Перерыв в смирении – это прекращение становления быть человеком.
Тот, кто думает, что он чего-то добился на духовном пути – ошибается, ибо он добился лишь того, что остановился в своем движении и повернул вспять.
Самое опасное для тебя – это твой ум, который тебе не подвластен, ибо он не знает, что ты его истинный хозяин, но эту власть ты должен получить от Бога.
Если хочешь узнать человека, смотри на то – что он такое, а не на то – кто он такой.
Чувство родины нам дает только Бог, и никто иной, поэтому Сам Бог и есть наша истинная небесная Родина.
Схимонах Симеон Афонский
Божественная Любовь ищет самоотдачи и смирения. А плотская любовь – самопочитания и обладания другим человеком.
*
Плотская любовь держится на самоудовлетворении, она всегда только берет. Божественная Любовь является полной самоотдачей, она всегда только отдает.
*
Ревность хочет только владеть. А Любовь хочет только отдавать, ибо в любви нет и не может быть ревности.
*
Пока не растопчешь самого себя, не научишься любить Бога и людей.
Схимонах Симеон Афонский
Книга, написанная скорбью, или Восхождение к Небу. Суть Любви
