Дневник
Толкования на Мф. 18:20
Свт. Василий Великий
идеже бо еста два или трие собрани во имя Мое, ту есмь посреде их
Вопрос. Поелику Господь сказал: «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»; то как можем удостоиться сего?
Ответ. Собравшиеся во имя кого-либо, без сомнения, должны знать намерение собравшего, и расположить себя сообразно с оным, чтобы обрести благодать благоугождения, и не подпасть осуждению за злонамеренность или нерадение. Ибо как званные кем-нибудь, если у звавшего предположена цель – жать, готовят себя к этому, и если у него цель – строить дом, приготовляются к постройке дома: так и мы, званные Господом, должны помнить, что говорит Апостол: «я, узник в Господе, умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны, со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью, стараясь сохранять единство духа в союзе мира. Одно тело и один дух, как вы и призваны к одной надежде вашего звания» (Ефес.4, 1–4). Яснее же сие представляет нам Господь, в обетовании одному сказав все: «кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Иоан.14, 23). Поэтому, как у сего бывает обитель в следствие соблюдения им заповедей, так Господь пребывает посреди двоих, или троих, если сообразуются с волею Его. А собравшиеся недостойно «звания» и не по воле Господней, хотя бы и казалось, что собрались вместе во имя Господне, услышать «Что вы зовете Меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю?» (Лук. 6, 46)?
Правила, кратко изложенные в вопросах и ответах.
«Среди других талантов гений выделяется тем, что не считается с вкусами эпохи, лицом и грудью идет против них, круша установленные каноны, - пишет петербургский критик Андрей Арьев. - Георгий Иванов, может быть, единственный в русской литературе поэт, ставший великим, с вкусами своих современников не разойдясь. Вкус для него - это синоним совести, ее неугомонный и неумолимый заместитель».
Он был непреклонен в своей ненависти к большевизму. И даже восторг по поводу победы советских войск в сорок пятом не коснулся его.
Я за войну, за интервенцию,
Я за царя, хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.
=
Над облаками и веками
Бессмертной музыки хвала -
Россия русскими руками
Себя спасла и мир спасла.
Сияет солнце, вьется знамя,
И те же вещие слова:
"Ребята, не Москва ль за нами?"
Нет, много больше, чем Москва!
Это стихотворение «На взятие Берлина...» - при жизни Иванова нигде не напечатанное. Еще в пятнадцатом году он писал:
Не силы темные, глухие
Даруют первенство в бою:
Телохранители святые
Твой направляют шаг, Россия,
И укрепляют мощь твою!
=
А люди? Ну на что мне люди?
Идет мужик, ведет быка.
Сидит торговка: ноги, груди,
Платочек, круглые бока.
Природа? Вот она, природа -
То дождь и холод, то жара.
Тоска в любое время года,
Как дребезжанье комара.
Конечно, есть и развлеченья:
Страх бедности, любви мученья,
Искусства сладкий леденец,
Самоубийство, наконец.
=
Перед тем как умереть,
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить.
Если бы современная наука могла доказать существование Бога, человек приходил бы к Богу, основываясь (опираясь - С.К.) на данных естественной науки, что это влекло бы для человеческой практики? Это значит исчезла бы решимость, исчезло бы доверие, исчезло бы дерзание личной биографии, личной жизни. Мы бы исполняли все заповеди из страха, что Бог доказан в науке, что мы должны изменять свою жизнь не потому, что это дерзание, не потому, что мы хотим стать личностями, а потому, что таковы данные естественной науки...
Разум - это всё-таки принудительная сила.
А вера - это нечто более глубокое, она придаёт самому разуму более глубокое измерение.
Я верю не только потому, что знаю, что мне показывает разум, а вера - это ещё и дерзновение.
Андрей Баумейстер
Мы слишком рано обрадовались «возрождению веры» и слишком быстро забыли, что иная вера хуже безверия и что Христа распяли отнюдь не атеисты.
Смысл веры – во внутреннем преображении человека, а если такой цели не ставится, то вера быстро становится ханжеством и лицемерием, либо просто ритуалом, призванным убедить человека, что он «духовный» и «верующий».
Мы должны осознать, что добрых людей в мире подавляющее большинство, но все они слишком заняты собой. Помогают не добрые, а неравнодушные. И именно такими – неравнодушными – нам надо стать.
Схиархимандрит Иона (Игнатенко)
Взгляд, если он упорствует, а еще в большей мере если он длится, вместе с Фотографией пересекая Время, всегда виртуально безумен, является одновременно проявлением истины и безумия. В 1881 году Гальтон и Мохамед, побуждаемые духом научного исследования, ставили опыты на лицах душевнобольных и опубликовали соответствующие таблицы. Из них тогда заключили, что болезнь не прочитывается на этих лицах. Но так как все эти больные через почти что сто лет все еще смотрят на меня, я прихожу к обратному выводу: всякий из них, кто смотрит прямо в глаза, безумен.
Таковой оказалась "судьба" Фотографии: убедив меня, — правда, один только раз из многих тысяч, — что я обнаружил "подлинную тотальную фотографию", она осуществила неслыханное смешение реальности ("Это было") и истины ("Вот оно!"); она стала констатирующей и одновременно восклицающей, доведя изображение до той точки сумасшествия, когда аффект (любовь, сочувствие, траур, порыв, желание) является гарантом существования. В этом случае она действительно вплотную подходит к безумию, соединяется с "безумной истиной".
Р. Барт. Камера Люсида.
Суетная любовь у того, кто любит себя самого в себе самом, а не в Боге. Справедливо поэтому говорится: "не гордись, но бойся" (Рим 11:20). Кто гордится и потому не боится, во всяком случае подвергается опасности, не в безопасном месте находится он, вдохновляясь духом гордости. Не кроток и не благочестив тот, кто сам себя только любит и хвалит, но надменен и дерзок.
Святитель Августин, епископ Иппонский. О Страхе Божием
Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры.
Константин Бальмонт
Если есть какое добро, малое или великое – это Твое дарование, Господи; наше же только зло. Чем похвалится всякая плоть? Разве злом? Это не похвала, а бедность. Твое, Господи, добро, Твоя слава! Поэтому кто от Твоего добра славы себе ищет, тот вор и разбойник и подобен дьяволу, который хотел похитить славу Твою. Ибо кто похвалы ищет от Твоего дарования и не ищет от того Твоей славы, но своей, тот хотя ради Твоего дарования и хвалится людьми, но Тобой осуждается, потому что от Твоего дарования не Твоей, а своей славы искал.
Блаженный Августин. «Беседы с самим собой»
Он уже был очень старенький. И умирал от тяжелой болезни. К власти пришли нацисты. Сестры Фрейда погибли в концлагере, а его книги публично сжигали на площадях.
Он все потерял: дом, практику, свою библиотеку и старинные статуэтки, которые всю жизнь собирал. Только двух собачек-пекинесов смог спасти. Но он не поэтому заплакал. Может быть, первый раз в жизни слезы потекли у него...
...Он заплакал, когда ступил на бархатную ковровую дорожку, по которой когда-то шел Наполеон Бонапарт. Эту дорожку для него приказала постелить Мария Бонапарт, правнучка императора.
Она спасла Фрейда от смерти в концлагере; выкупила его у фашистов. Пришла к Геббельсу и предложила выкупить старенького доктора; его не выпускали из Австрии.
Его бы просто отправили в концлагерь и убили. Как всех. И фашист засмеялся и сказал, что он возьмет за дряхлого еврея два замка принцессы. У нее было два замка. Не меньше! Отдавайте мне свои замки, а я вам отдам этого никчемного старика- еврея. Или мы из него абажур сделаем на память!
Ну, Мария Бонапарт и отдала спокойно свои замки. Подавитесь. И добавила: "Имя мое у меня отнять вы не можете. И за Учителя я все отдам!".
И фашисты смеялись, наверное. Хохотали. Как это можно - за смертельно больного старика отдать свои замки? Это точно ненормальная принцесса. Недаром она у Фрейда лечилась и училась!
И старенький доктор ступил на красную императорскую дорожку, когда приехал.
По его лицу текли слезы. А принцесса Мария с мужем Георгом стояли с цветами и встречали его. И музыка играла. Победная музыка. Потому что добро победило.
Любовь победила. А Геббельсу замки счастья не принесли - пришлось ему самоубиться вместе со всей фашистской семьей, когда Добро снова победило.
И это история про любовь, когда все отдают. Потому что любовь - великая сила.
Она сильнее, чем сексуальные инстинкты. Это вообще другое - когда за врача и учителя все отдают. За дряхлого старичка, смертельно больного.
И кто-то скажет: это глупый и бесполезный поступок. Пусть скажет. Но самое важное и великое в жизни - знать, что тебя выкупят у фашистов и не дадут сжечь в концлагере.
И спасут - конечно, совсем не те люди, которые говорят: "глупо это!". Сами они - глупые. Или несчастные.
Анна Кирьянова
Придёт время, когда враги заберут у вас даже пепел из очага. Но вы не изменяйте своей вере, как это сделают многие другие.
Равноапостольный Косма Этолийский
День памяти: 24 августа (6 сентября)
Равноапостольный Косма Этолийский (в миру Константин), родился в 1714 году в Этолии, Греция. Его отец был ткачем, мать отличалась благочестием. Он обучался сначала на родине под руководством архидиакона Анании Дервишана, а затем завершил свое образование на Святой Афонской Горе, в Ватопедском училище, у таких известнейших в то время учителей, как Николай (Царцулия) из Мезовы и Евгений (Булгари). Умер 24 августа 1779 г.
Одна моя весьма взрослая подруга, готовясь стать мамой первый раз уже в очень сознательном возрасте, спросила меня: "Насть, а дети - это вообще как?"
Я подумала, помялась и в первый раз в своей жизни сказала то, что я действительно об этом думаю:
- А дети, Ира, это так, как будто из тебя навсегда сердце вынули и повесили на высокое дерево. И вот висит оно там, всем ветрам открытое. Чуть дунет холодом, сжимается оно от страха, прихватит морозом - леденеет от ужаса, пригреет солнцем - тает от любви. Ничем оно больше не защищено сердце твое, ничем не укутано.
Анастасия Николаева
Если сопротивление контркультуры падет, нам не останется ничего, кроме антиутопий, предсказанных Хаксли и Оруэллом, и я не сомневаюсь, что зловещие деспотические режимы будут куда более стабильными и эффективными, чем рассчитывали их пророки. Потому что у этих режимов будет техника внутренних манипуляций, незаметно-тонких, как паутинка. Прежде всего наш зарождающийся технократический рай лишит воображение его естественных свойств, полностью присвоив себе значения Разума, Реальности, Прогресса и Знаний, не оставив людям иного выбора, как назвать свой докучливый неиспользованный потенциал безумием. Причем подобным сумасшедшим будет щедро предоставляться гуманная терапия.
* * *
То, что я называю контркультурой, обретало в этот период (шестидесятые) форму протеста, который, как ни парадоксально, начался не во время кризиса, а на подъеме промышленной экономики. Диссидентство возникло не из нищеты – но из изобилия; его задачей стало исследовать новые проблемы, возникшие с беспрецедентным повышением уровня жизни. Примерно на двадцать лет процветающее промышленное общество стало ареной бурных, сложных, но любопытных моральных исканий, подобных которым мы, возможно, больше и не увидим (в смысле, если вмешаются те, чье богатство и власть окажутся под угрозой).
Теодор Роззак (Рошак). «Истоки контркультуры»
==============
В одном из интервью Теодор Роззак рассказывает об уникальном опыте одного из своих студентов. "Он был на передовой локального протеста вместе с темнокожими по поводу вопроса трудоустройства. Я помню, он рассказывал, насколько странно себя чувствовал в этот момент. Потому что он протестовал на стороне темнокожих, которым был закрыт доступ к социальной системе, из которой он сам хотел сбежать. Абсурд в том, что человек пытается другим дать права, которые у него уже есть и он их не ценит. Я хочу сбежать отсюда: не работать в отелях, не работать на IBM, не работать 40 часов в неделю, не работать только за зарплату. Мой студент хотел быть художником и рисовать". Далее Роззак отмечает, что это люди, которые существуют в разных исторических спектрах. Проблемы можно условно разделить на два типа: уровня Калькутта (город в Индии) и уровня Стокгольм (город в Швеции). Первые – это попытка просто выжить, вторые – это попытка не совершить суицид. Если первые исходят из чисто физических потребностей, то вторые возникают уже из психологических. Политический и социальный климат США 60-х годов совместил оба типа, что и создало уникальный климат для "контркультуры". Обеспеченный средний класс кричал о злом режиме и плохом правительстве, которые угнетают и ранят их душевную организацию. А рядом с ними стояли меньшинства, которые требовали равных прав и банального "человеческого отношения".
Илья Юн. Против чего выступает контркультура?
---
Теодор Роззак (Рошак) (1933-2011) - американский культуролог, философ, историк, социолог, писатель и публицист.
