Дневник
«Поняли бы люди, что нет счастья в бездействии, что погаснет мысль не трудящаяся, что нельзя любить своего ближнего, не жертвуя ему от труда своего, что гнусно жить на даровщинку и что счастье не в счастье, а лишь в его достижении.»
Ф.М. Достоевский
«Дневник писателя» 1876
Насупился - супа наелся.
Плод правды — совершенство добродетели, из него вырастает древо жизни.
Свт. Иоанн Златоуст
Иду направо - обвиняют,
Налево - рук не подают,
Всегда во что-то приплетают
И что-то на ухо поют...
И не заметил я процесса
Прихода в сумасшедший дом.
И мне кидают с интересом
Клубок, спасая от регресса...
Считают, видимо, котом.
Елена Клевенская
Человеку нужно лишь неизменно любить то, что достойно любви, а не расточать свое чувство на предметы незначительные, недостойные и ничтожные, и он будет становиться все сильнее и проницательнее.
Винсент Ван Гог. Амстердам, 3 апреля 1878
Письма к брату Тео. 1877-1881 годы
Лишь к зрелому зрению притечет
вещей вожделенная суть.
Рильке. Часослов. Книга первая. Об иноческой жизни. Перевод А. Прокопьева
* * *
Час пробил, упал, отдаваясь в мозгу,
сметая сомнения тень:
и в дрожь меня бросило: вижу: смогу -
схвачу осязаемый день.Ничто - вне прозрений моих - не в счет:
застыв, каменеет путь.
Лишь к зрелому зрению притечет
вещей вожделенная суть.Ничто мне - ни что. Но любя его, я
на фоне пишу золотом:
чью душу восхи́тит? - и тьма ли Твоя? -
огромный неведомый дом...Рильке. Часослов. Книга первая. Об иноческой жизни. Перевод А. Прокопьева
Лишь аноним прославит анонима.
Рильке
Творческий человек склонен к смирению. Он все время склоняется перед тем высшим, что им движет, если же у него нет благоговения, он ничего не сделает. Человек, который уверен в том, что сам что-то производит, ничего не напишет. Несомненно, это подчинение чему-то высшему - то ли духу языка, то ли "божественному глаголу". Без этого нет искусства, это касается не только поэзии, но и всех искусств. Русской культуре вообще свойственно смирение.
Владимир Микушевич
«Если я знаю, как перевести стихотворение, мне не стоит за него браться...»
Беседовала Елена Калашникова. Русский Журнал, 2002
* * *
Владимир Борисович Микушевич (р. 1936, Москва).
На Втором Боспорском форуме современной культуры в Керчи, в июле 1994 года, была основана Средиземноморская Академия, "президентом которой избрали известного поэта, философа и переводчика Владимира Микушевича", - как писал А. Люсый в № 17 "Нового литературного обозрения". Микушевич пишет стихи на русском и немецком, перевел десятки тысяч строк средневековой французской и немецкой поэзии, создал целую библиотеку мировой поэзии в собственных переводах. Отдельными книгами в переводе Микушевича выходили в разное время Новалис и Нарекаци, Нелли Закс и Кретьен де Труа, Э.Т.А. Гофман и Петрарка, авторские книги Рильке и полный корпус сонетов Шекспира. Много написанного и переведенного им пока что лежит в столе: сорок лет "непечатания" создали приличный кусок хлеба будущим специалистам по творчеству Микушевича: без его поэтического опыта переводчикам в дальнейшем будет работать едва ли возможно.
Кто знает, как движет нами
невидимое, как нас
невидимый временами
обманывает отказ.
Смещается в безрассудстве
средоточие, тот,
кто сердцем твоим слывет:
великий магистр отсутствий.
Рильке. Сады
Пер. с французского В. Микушевича
Авоська - синонимы:
сетка, сумка, нихренаська, нахренаська, нифигаська
Да, но мы не всегда знаем - наполняли его или опустошали. Нам часто явлен просто стакан, и мы уже в связи с личным опытом видим либо то, либо другое.
28 августа 1902 года Рильке приехал в Париж; именно здесь он создает (преимущественно в апреле 1903 года) третью, самую маленькую часть "Часослова", после которой книга становится вполне завершенной и просто просится на печатный станок. Именно здесь, в "Книге о бедности и смерти", Рильке кратко и афористично сформулировал свою главную и до него, кажется, не существовавшую в литературе мысль о том, что вместе с человеком на свет появляется его смерть. Если жизнь его и предназначение в полной мере исполнены и реализованы — эта смерть умрет вместе с человеком, и такая смерть столь же достойна уважения, как полная свершений жизнь. Но чаще всего к человеку приходит не его смерть, а чужая; тогда и жизнь потеряна вдвойне. Горько описывает Рильке такую смерть, приходящую к обитателям окраин больших городов:
Там смерть.
Не та, что ласковой влюбленной
Чарует в детстве всех за годом год,
Чужая, маленькая смерть их ждет.
А собственная — кислой и зеленой
Останется, как недозрелый плод.
Евгений Витковский. «Райнер. Мария. Орфей»
Дирижерская палочка сильно опоздала родиться - химически реактивный оркестр ее предварил. Полезность дирижерской палочки далеко не исчерпывающая ее мотивировка. В пляске дирижера, стоящего спиной к публике, находит свое выражение химическая природа оркестровых звучаний. И эта палочка далеко не внешний, административный придаток или своеобразная симфоническая полиция, могущая быть устраненной в идеальном государстве. Она не что иное, как танцующая химическая формула, интегрирующая внятные для слуха реакции. Прошу также отнюдь не считать ее добавочным немым инструментом, придуманным для вящей наглядности и доставляющим дополнительное наслаждение. В некотором смысле эта неуязвимая палочка содержит в себе качественно все элементы оркестра. Но как содержит? Она не пахнет ими и не может пахнуть. Она не пахнет точно так же, как химический знак хлора не пахнет хлором, как формула нашатыря или аммиака не пахнет аммиаком или нашатырем.
Дант выбран темой настоящего разговора не потому, чтобы я предлагал сосредоточить на нем внимание в порядке учебы у классиков и усадить его за своеобразным кирпотинским табльдотом вместе с Шекспиром и Львом Толстым,но потому, что он самый большой и неоспоримый хозяин обратимой и обращающейся поэтической материи, самый ранний и в то же время самый сильный химический дирижер существующей только в наплывах и волнах, только в подъемах и лавированьях поэтической композиции.
VII
Дантовские песни суть партитуры особого химического оркестра, в которых для внешнего уха наиболее различимы сравнения, тождественные с порывами, и сольные партии, то есть арии и ариозо - своеобразные автопризнания, самобичевания или автобиографии, иногда короткие и умещающиеся на ладони, иногда лапидарные, как надгробная надпись; иногда развернутые, как похвальная грамота, выданная средневековым университетом; иногда сильно развитые, расчлененные и достигшие драматической оперной зрелости, как, например, знаменитая кантилена Франчески.
Тридцать третья песнь "Inferno", содержащая рассказ Уголино о том, как его с тремя сыновьями уморил голодом в тюремной башне пизанский архиепископ Руджери, дана в оболочке виолончельного тембра, густого и тяжелого, как прогорклый, отравленный мед.
Густота виолончельного тембра лучше всего приспособлена для передачи ожидания и мучительного нетерпения. В мире не существует силы, которая могла бы ускорить движение меда, текущего из наклоненной склянки. Поэтому виолончель могла сложиться и оформиться только тогда, когда европейский анализ времени достиг достаточных успехов, когда были преодолены бездумные солнечные часы и бывший наблюдатель теневой палочки, передвигаю-щейся по римским цифрам на песке, превратился в страстного соучастника дифференциальной муки и в страстотерпца бесконечно малых. Виолончель задерживает звук, как бы она ни спешила. Спросите у Брамса - он это знает. Спросите у Данта - он это слышал.
Рассказ Уголино - одна из самых значительных дантовских арий, один из тех случаев, когда человек, получив какую-то единственную возможность быть выслушанным, которая никогда уже не повторится, весь преображается на глазах у слушателя, играет на своем несчастье как виртуобеды дотоле никем не слышанный и ему самому неведомый тембр.
Следует твердо помнить, что тембр - структурное начало, подобно щелочности или кислотности того или иного химического соединения. Колба не является пространством, в котором совершается химическая реакция. Это было бы чересчур просто.
Виолончельный голос Уголино, обросшего тюремной бородой, голодающего и запертого вместе с тремя сыновьями-птенцами, из которых один носит резкое скрипичное имя Ансельмуччио, выливается из узкой щели
Breve pertugio dentro dalla muda1,
(Inf., XXXIII, 22)
он вызревает в коробке тюремного резонатора - тут виолончель не на шутку братается с тюрьмой.
1 Узкая щель в темной клетке (для линьки ловчих птиц).
Il carcere - тюрьма дополняет и акустически обусловливает речевую работу автобиографической виолончели.
В подсознанье итальянского народа тюрьма играла выдающуюся роль. Тюремные кошмары всасывались с молоком матери. Треченто бросало людей в тюрьму с удивительной беспечнос-тью. Обыкновенные тюрьмы были доступны обозрению, как церкви или наши музеи. Интерес к тюрьме эксплуатировался как самими тюремщиками, так и устрашающим аппаратом маленьких государств. Между тюрьмой и свободным наружным миром существовало оживленное общение, напоминающее диффузию - взаимное просачиванье.
И вот история Уголино - один из бродячих анекдотов, кошмарик, которым матери пугают детей,- один из тех приятных ужасов, которые с удовольствием проборматываются, ворочаясь с боку на бок в постели, как средство от бессонницы. Она балладно общеизвестный факт, подобно Бюргеровой "Леноре", "Лорелее" или "Erlkonig'y"1.
1 "Лесной царь" (нем.) - баллада Гёте.
В таком виде она соответствует стеклянной колбе, столь доступной и понятной независимо от качества химического процесса, в ней совершающегося.
Но виолончельное largo, преподносимое Дантом от лица Уголино, имеет свое пространство, свою структуру, раскрывающиеся через тембр. Колба-баллада с ее общеизвестностью разбита вдребезги. Начинается химия с ее архитектонической драмой.
"I'non so chi tu sei, ne per che modo
Venuto se'quaggiu; ma Florentine
Mi sembri veramente quand'io t'odo,
Tu dei saner ch'io fui Conte Ugolino..."
(Inf., XXXIII, 10-14)
"Я не знаю, кто ты и как сюда сошел, но по говору ты мне кажешься настоящим флорентийцем. Ты должен знать, что я был Уголино..."
"Ты должен знать" - "tu dei saper" - первый виолончельный нажим, первое выпячиванье темы.
Второй виолончельный нажим: если ты не заплачешь сейчас, то я не знаю, что же способно выжать слезы из глаз твоих...
Здесь раскрываются воистину безбрежные горизонты сострадания. Больше того, сострадающий приглашается как новый партнер и уже звучит из отдаленного будущего его вибрирую-щий голос.
Однако я не случайно упомянул про балладу. Рассказ Уголино именно баллада по своей химической сущности, хотя и заключенная в тюремную реторту. Здесь следующие элементы баллады: разговор отца с сыновьями (вспомните "Лесного царя"); погоня за ускользающей скоростью, то есть, продолжая параллель с "Лесным царем", в одном случае - бешеный скок с трепещущим сыном на руках, в другом - тюремная ситуация, то есть отсчет капающих тактов, приближающих отца с тремя детьми к математически представимому, но для отцовского сознания невозможному порогу голодной смерти. Тот же ритм скачки дан здесь в скрытом виде - в глухих завываниях виолончели, которая изо всех сил стремится выйти из ситуации и дает звуковую картину еще, извлекает из своей более страшной, медленной погони, разлагая скорость на тончайшие фибры.
Наконец, подобно тому как виолончель сумасбродно беседует сама с собой и выжимает из себя вопросы и ответы, рассказ Уголино интерполируется трогательными и беспомощными репликами сыновей:
"...ed Anselmuccio mio
Disse: "Tu guardi si, padre: che hai?"
(Inf., XXXIII, 30-31)
"...и Ансельмуччио мой сказал: "Отец, куда ты смотришь? Что с тобой?"
То есть драматическая структура самого рассказа вытекает из тембра, а вовсе не сам тембр подыскивается для нее и напяливается на нее, как на колодку.
Осип Мандельштам. Разговор о Данте
...И с ними ангелов дурная стая,
Что, не восстав, была и не верна
Всевышнему, средину соблюдая.
Их свергло небо, не терпя пятна;
И пропасть Ада их не принимает,
Иначе возгордилась бы вина.
<…>
От них и суд, и милость отошли.
Они не стоят слов: взгляни – и мимо!
Данте Алигьери. «Божественная комедия»
* * *
1 Я УВОЖУ К ОТВЕРЖЕННЫМ СЕЛЕНЬЯМ,
Я УВОЖУ СКВОЗЬ ВЕКОВЕЧНЫЙ СТОН,
Я УВОЖУ К ПОГИБШИМ ПОКОЛЕНЬЯМ.
4 БЫЛ ПРАВДОЮ МОЙ ЗОДЧИЙ ВДОХНОВЛЕН:
Я ВЫСШЕЙ СИЛОЙ, ПОЛНОТОЙ ВСЕЗНАНЬЯ
И ПЕРВОЮ ЛЮБОВЬЮ СОТВОРЕН.
7 ДРЕВНЕЙ МЕНЯ ЛИШЬ ВЕЧНЫЕ СОЗДАНЬЯ,
И С ВЕЧНОСТЬЮ ПРЕБУДУ НАРАВНЕ.
ВХОДЯЩИЕ, ОСТАВЬТЕ УПОВАНЬЯ.
10 Я, прочитав над входом, в вышине,
Такие знаки сумрачного цвета,
Сказал: "Учитель, смысл их страшен мне".
13 Он, прозорливый, отвечал на это:
"Здесь нужно, чтоб душа была тверда;
Здесь страх не должен подавать совета.
16 Я обещал, что мы придем туда,
Где ты увидишь, как томятся тени,
Свет разума утратив навсегда".
19 Дав руку мне, чтоб я не знал сомнений,
И обернув ко мне спокойный лик,
Он ввел меня в таинственные сени.
22 Там вздохи, плач и исступленный крик
Во тьме беззвездной были так велики,
Что поначалу я в слезах поник.
25 Обрывки всех наречий, ропот дикий,
Слова, в которых боль, и гнев, и страх,
Плесканье рук, и жалобы, и всклики
28 Сливались в гул, без времени, в веках,
Кружащийся во мгле неозаренной,
Как бурным вихрем возмущенный прах.
31 И я, с главою, ужасом стесненной:
"Чей это крик? - едва спросить посмел. -
Какой толпы, страданьем побежденной?"
34 И вождь в ответ: "То горестный удел
Тех жалких душ, что прожили, не зная
Ни славы, ни позора смертных дел.
37 И с ними ангелов дурная стая,
Что, не восстав, была и не верна
Всевышнему, средину соблюдая.
40 Их свергло небо, не терпя пятна;
И пропасть Ада их не принимает,
Иначе возгордилась бы вина".
43 И я: "Учитель, что их так терзает
И понуждает к жалобам таким?"
А он: "Ответ недолгий подобает.
46 И смертный час для них недостижим,
И эта жизнь настолько нестерпима,
Что все другое было б легче им.
49 Их память на земле невоскресима;
От них и суд, и милость отошли.
Они не стоят слов: взгляни - и мимо!"
Перевод М. Лозинского
Не бывает добра, которое не от Бога, и зла, которое не от диавола.
Итак, никогда не думай, что ты сделал что‑то доброе без Бога. Ибо, как только об этом подумаешь, сразу отойдет благодать и ты ее потеряешь, для того чтобы узнать свое немощное состояние, чтобы узнать, что значит «познай себя».
Прп. Иосиф Исихаст
Бойся судить обидчика, укорять его, ведь он — твой благодетель, допущен Богом для очищения твоих грехов, для твоего смирения и терпения.
Схиигумен Савва (Остапенко)
Фарисеи «решили убить и Лазаря» (Ин 12:10)
По своей божественной, логосной сути, жизнь есть рай.
Прп. Иустин (Попович)
* * *
Святой Иустин обратил внимание православных людей, на то, что каждый человек является носителем образа Божьего. И каждый может жить по совести, даже если он язычник. Когда же жизнь по совести соединяется с талантом, то язычник может сказать нечто такое, что будет по духу и мысли православно, будет принадлежать Православию, хотя и не было еще выражено такими красивыми словами. Он вводит общий принцип, по которому «все, что добро — все наше». Сравните это с позднейшим утверждением Эрразма Роттердамского: «Где бы ты не встретил истину — считай ее христианской». Святые отцы последующих веков поддержали мысль Философа. Именно он, а не чуравшийся языческой культуры Тертулиан, стал выразителем отношения церкви к языческой мысли и вообще мысли, рожденной вне Православной Церкви. Отцы даже считали, что Господь даровал язычникам философов, так, как Он даровал евреям пророков. Чтобы вести душу к высоте.
Помните стихи Николая Гумилева:
И будут как встарь, поэты,
Вести сердца к высоте
Как ангел водит кометы
К неведомой им мете.
Красота, подлинность, не могут прийти в этот мир без благодатной помощи Господней. Автор-язычник не знает, кто помогает ему, но от этого его труд не становится менее прекрасным. Искусство вообще способно будить душу к перемене и помогает ей желать высшего.
Поэтому, например, один Донбасский епископ привез больному монаху в палату сказку Клайва Льюиса «Хроники Нарнии». И монах по прочтении сказал, что после этой сказки он стал лучше понимать Христа. «Ты стал больше, Аслан; сказала Люси. «Нет, это ты выросла. А когда ты будешь расти, то увидишь, что и я становлюсь больше».
Искусство и помогает душе расти и желать того Царства, ради света которого душа и открывает любимую книгу.
Артём Перлик
О ЛИТЕРАТУРЕ КАК О ПУТИ СЛУЖЕНИЯ ГОСПОДУ
Богословие в отрыве от культуры, которая это (красоту поражения, свет победы в ней) одна может явить – ибо это неопределимо, так часто теряет свою соль и становится пустыми словами.
Протопресвитер Александр Шмеман
Святой Кеннет, игумен Ахабосский (515-599 годы жизни) - день памяти 24 октября.
Родителем Кеннета был учёный бард (ирландский поэт) Лугад, а мамой – святая Мелла. Так и рос мальчик в дивном семейном сочетании высокой святости и высокой поэзии, а это близкие вещи потому что они проникнуты одна другой. Святые всегда поэтичны и являют свою суть в красоте, а подлинных поэтов можно назвать Старцами творчества, потому что они, подобно святым, открывают людям предельные смыслы бытия и происходящих событий, помогая читателям или слушателям видеть земное с точки зрения вечного и небесного.
У Г. Ибсена есть слова: «Чтобы иметь основание для творчества, нужно чтобы сама жизнь ваша была содержательна». То есть – сердце автора должно касаться благодатного измерения бытия, чтоб сквозь вещи и образы у него проступал вечный свет.
Такими и были родители Кеннета, а его святость в начале его пути заключалась уже в том, что он смог потянуться к тому сиянию вечной жизни, которым светились его близкие, а это редко кто из детей совершает, даже имея в родителях святых и поэтов. Но Кеннет сумел потянуться, воспринять в сердце и приумножить их свет, ради чего и существует в этом мире высокое – чтобы мы творили свою собственную жизнь в красоте.
Артём Перлик
25 октября – день памяти святого Мартина Милостивого, епископа Турского.
Как и многие другие подвижники святой Мартин всеми силами избегал священного сана, но его обманным путём вызвали в город Тур, якобы помолиться там о некой больной и там рукоположили в епископа. Нужно представлять себе средневековые пути сообщения, когда по пересечённой местности человек проходил не больше 15 километров в день, чтобы оценить самоотверженность святого тотчас отправившегося в путь чтобы помолиться о неизвестной ему девушке. Но таковы сердца святых – в них восстанавливается родственность по отношению к человечеству и они не могут чувствовать себя спокойно пока другому больно.
Так и один современный монах из Франции рассказывал нам, что очень хотел увидеть Старца Дионисия Каламбокаса, но каждый раз откладывал путешествие. А потом он тяжело заболел и Старец Дионисий сам приехал к нему в страну и молился об этом человеке до тех пор пока тот не исцелился полностью.
Люди спрашивают – что такое любовь? А она всегда выражается в действии, когда кто-то светлый все силы отдаёт на то, чтобы радость пришла в жизнь другого, даже незнакомого ему человека…
Артём Перлик
Конфуций считал что добро должно поднять бурю для того, чтобы разбросать семена. Когда в мир ложных людских отношений, в формализм, занудство, серость, умничание, тщеславие, жизнь и искусство для себя вторгается подлинность Духа, то всё серое и формальное восстаёт на носителя этой подлинности. Так бывает во всех сферах людской жизни: в обществе, в церкви, в искусстве и науке. Но, одновременно с бурей негодования со стороны всех кто живёт посторонно к сути, добро зароняет свои семена во всех людях всех континентов и всех народов, но таких, кто стремится к свету, пусть даже не вполне осознаёт это. «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь». (Ин 10:16) Так говорит Христос. А Его людей всегда отличает способность рассеивать тучи и нести вокруг себя и в сердца измученных, уставших и ждущих:
Какой-то особенный свет,
Какое-то лёгкое пламя,
Которому имени нет… (Г. Адамович)
Артём Перлик
Где ты, Адам?
Старец Дионисий Каламбокас как-то заметил, что Бог говорит человеку вопросами. «Где ты, Адам?». И в этом ещё один смысл того света, что заключён в мировой культуре, литературе, поэзии, церкви. Бог ставит каждого из нас перед реальностью Его красоты, Его хорошести мира, Его жизни как сбывшейся сказки, а потом задаёт вопрос совести: «Где ты, Адам?». А дальнейшее – есть то таинство, которое в полноте знает лишь спрошенный человек и Бог...
Артём Перлик
Вот что мне сказал один раз один святой отшельник.
Я тогда не понял этих слов, но чем далее вхожу в них, тем глубже слышу их мудрость.
Если бы мы подходили ко всякому человеку, как к святыне, то и собственное выраженье лица нашего становилось бы лучше, и речь наша облеклась бы в то приличие, ту любовную, родственную простоту, которая всем нравится и вызывает с их стороны тоже расположенье к нам, так что не скажет нам тогда никто неприличного или дурного слова...
H.B. Гоголь, из письма к А. М. Вьельгорской
