Дневник
В конце 90-го псалма, который многие используют как некий оберег, говорится: «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое» (Пс.90:14-16). Это о том, кого слышит Господь. Не стоит забывать, что диавол не боится текстов, слова из этого псалма «Ангелам Своим заповедает о тебе - охранять тебя на всех путях твоих» он лично цитировал в пустыне, искушая Христа (Мф.4:6).
«А вот на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего пред словом Моим» (Ис.66:2). Не зря прп. Гавриил Ургебадзе говорил, что не нужно тревожить Бога тем, кто не соблюдает Его святые Заповеди.
Я вам скажу одну удивительную вещь! - однажды заявил старец Порфирий. - Осуждающий других не любит Христа! Когда кто-нибудь нас обесчестит, то есть нанесет нам какую-либо обиду: клеветой, оскорблением, то подумаем о том, что он — наш брат, которым овладел враг. Он стал жертвой врага!
Поэтому правильно ему сочувствовать и молиться Богу, чтобы Он помиловал и нас, и его. И Бог поможет обоим. Но если мы разгневаемся на него, тогда враг с него перескачет на нас и будет играть нами двоими. Осуждающий других не любит Христа. Ведь виною осуждению эгоизм. Отсюда начинается осуждение.
Я приведу вам один маленький пример. Смотрите:
Предположим, что человек остался один в пустыне. А вокруг - никого нет… Вдруг он слышит, как кто-то вдали плачет и кричит. Подходит ближе и видит страшную сцену: тигр схватил какого-то человека и яростно рвет его на части. Тот в отчаянии взывает о помощи! Через несколько минут тигр разорвет на клочки беднягу…
Что сделать, чтобы помочь ему?
Подбежать к нему? Как? Но как? - Это невозможно.
Позвать? Кого? - Никого больше нет вокруг…
Может, схватить камень, бросить человеку в голову, чтобы прикончить его?
- «Нет-нет, конечно!» — воскликнем мы. Но именно так происходит в жизни, когда мы не понимаем, что другой человек, который плохо себя ведет по отношению к нам, схвачен диаволом, тигром.
От нас ускользает, что, когда мы воспринимаем его без любви, это все равно, что бить камнем по его ранам. Тогда мы причиняем ему огромное зло - двойное, «тигр» бросается на нас, и мы делаем то же, что и он, и даже хуже... Тогда в чем же наша любовь к ближнему, а тем более к Богу?
Будем воспринимать зло другого человека как болезнь, которая мучает его, он страдает и не может освободиться от нее. Поэтому будем смотреть на своих братьев с сочувствием, будем обращаться с ними вежливо, говоря внутри себя в простоте: Господи Иисусе Христе, — чтобы Он укрепил Божественной благодатью нашу душу, чтобы мы не осуждали никого.
Так вот, тайна состоит в том, чтобы воспринимать зло другого человека как болезнь!
Прп. Порфирий Кавсокаливит
Фельдштейну М. С.
Коктебель, 8-го июня 1913 г., суббота
Мордочка моя золотая, милая, волчья!
Значит я верно поняла, что эта продажа имения будет для Вас горем! Как мне Вас жаль, как мне больно за Вас! И ничего нельзя сделать. Слушайте, я непременно хочу, чтобы Вы побывали у нас в Трехпрудном, увидели холодный низ и теплый верх, большую залу и маленькую детскую, наш двор с серебристым тополем, вывешивающимся чуть ли не на весь переулок, — чтобы Вы все поняли! А главное — чтобы Вы увидели Андрея [Андрей Цветаев был наследником отцовского дома в Трехпрудном переулке в Москве], так не понимающего, чем был и есть для нас его дом. Тогда — мне кажется — Вы поймете глубину и остроту моей боли за Вас.
Проходя мимо дома в Трехпрудном, мне всегда хочется сказать: “ci git ma jeunesse” [Здесь покоится моя юность (фр.).].
Вы для меня теперь освящены страданием. Вы мне родной.
Я много думаю о Вас.
Не вчитывайтесь в мое третье письмо, мне отчего-то хотелось сделать Вам больно, я злилась на Вашу покорность судьбе. Но заметьте одно странное совпадение: в конце этого письма я писала Вам о маленьком доме под большими липами на берегу Оки. Что-то во мне как будто почуяло продажу Катина и предлагало Вам — очень робко — то, что будет у меня.
Когда мне было 9 лет — мы были тогда в Тарусе, — я сказала гувернантке: “Мы живем здесь семь лет подряд, но мне почему-то кажется, что наша жизнь очень изменится и мы сюда долго не приедем”. Через месяц мама заболела туберкулезом, мы уехали за границу и вернулись в Тарусу через 4 года, — мама там и умерла. — Слушайте, это не фраза: что бы потом не было, я никогда не отрекусь, что Вы одна из самых моих благородных встреч.
МЭ.
Мальчиком, бегущим резво,
Я предстала Вам.
Вы посмеивались трезво
Злым моим словам:
“Шалость — жизнь мне, имя — шалость!
Смейся, кто не глуп!” —
И не видели усталость
Побледневших губ.
Вас притягивали луны
Двух огромных глаз, —
Слишком розовой и юной
Я была для Вас!
Тающая легче снега,
Я была, как сталь.
Мячик, прыгнувший с разбега
Прямо на рояль,
Скрип песка под зубом, или
Стали по стеклу…
Только Вы не уловили
Грозную стрелу
Легких слов моих и нежность
Самых дерзких фраз, —
Каменную безнадежность
Всех моих проказ!
Коктебель, 29-го мая 1913 г., среда
МЭ.
Ялта, 20-го сентября 1913 г., суббота
Дорогой друг,
мне пришла идея — очаровательная и непреодолимая — написать Вам по-французски. Мы вступили в новую эпоху наших отношений — спокойную и прелестную, когда две души расстаются без печали и встречаются с удовольствием.
Надо было начать вот с чего! У меня к Вам есть одно предложение, которое Вы вольны отклонить, и которым я же первая, может быть, не воспользуюсь, — предложение безо всякого обязательства. Поскольку Вы любитель человеческих душ и поскольку моя душа, как мне кажется, прямо-таки создана для таких любителей, — я предлагаю Вам стать моим исповедником, — очаровательным и очарованным исповедником, но таким же верным, как если бы ему были доверены государственные тайны.
Начнем с того, что прекрасные глаза, недуг и недружелюбие Петра Эфрона два дня не давали мне покоя и продолжают быть моей мечтой еще и теперь — раз в неделю, в течение пяти минут перед тем, как заснуть.
Его худое лицо — совсем не красивое, его истомленные глаза — прекрасные (он как бы не имеет сил открыть их полностью) могли бы стать моей истинной болью, если бы моя душа так гибко не уклонялась бы от всякого страдания, сама же летя в его распростертые объятия.
Что еще сказать Вам?
Знаете ли Вы историю другого молодого человека, проснувшегося в одно прекрасное утро увенчанным лаврами и лучами? Этим молодым человеком был Байрон, и его история, говорят, будет и моей. Я этому верила и я в это больше не верю.
— Не та ли это мудрость, которая приходит с годами? Я только знаю, что ничего не сделаю ни для своей славы, ни для своего счастья. Это должно явиться само, как солнце.
Примите, сударь, уверение в моем глубоком доверии, которое Вы, возможно, не оправдаете?
Марина Эфрон.
Феодосия, 11-го декабря 1913 г., четверг
Милый Михаил Соломонович,
Сереже лучше, — вчера ему дали пить. Около трех суток он ничего не пил и говорил только о воде. Ужасно было сидеть с ним рядом и слушать, а потом идти домой и пить чай. Подробности операции пишу Лиле.
Вы меня очень тронули телеграммой. Приходится вспомнить слова Goethe: “Wie ist doch die Welt so klein! Und wie muss man die Menschen lieben, die wenigen Menschen, die einen Lieb haben [Как же мал мир! И как надо людям любить друг друга, немногим, кого объединяет любовь (нем.).]”.
Впрочем, Goethe сказал много, но мне больше нравится по-своему.
Вот мои последние стихи:
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
Застынет все, что пело и боролось,
Сияло и рвалось.
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.
И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня,
И будет все, как будто бы под небом
И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой.
Виолончель и кавалькады в чаще,
И колокол в селе…
— Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!
— К вам всем (что мне, ни в чем не знавшей меры,
Чужие и свои?!)
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.
И день и ночь, и письменно и устно, —
За правду “да” и “нет”,
За то, что мне так часто слишком грустно
И только двадцать лет,
За то, что мне — прямая неизбежность
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность
И слишком гордый вид,
За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру…
— Послушайте! Еще меня любите
За то, что я умру.
Всего лучшего. Буду рада Вашему письму и тогда напишу еще. Привет Эве Адольфовне.
МЭ.
Феодосия, 23-го декабря 1913 г., понедельник
Дорогой Михаил Соломонович,
Пишу Вам в каком-то тревожном состоянии. Сейчас я у Аси одна во всем доме, если не считать спящего Андрюши. — В такие минуты особенно хочется писать письма.
Сейчас вся Феодосия в луне. Я бежала вниз со своей горы и смотрела на свою длинную, черную-черную тень, галопировавшую передо мною. Рядом бежала собака Волчек — вроде Волка. (Не примите за намек!) — Ах, я только сейчас заметила, что написала с большой буквы! Вот, что значит навязчивая боязнь не так быть понятой! — (Это, кажется, сказала Сидоровая [вымышленный персонаж, возможно, шуточный псевдоним Цветаевой], — вся прелесть в “я”!)
Сколько скобок! Восклицательных знаков! Тире!
Завтра будет готово мое новое платье — страшно праздничное: ослепительно-синий атлас с ослепительно-красными маленькими розами. Не ужасайтесь! Оно совсем старинное и волшебное. Господи, к чему эти унылые английские кофточки, когда так мало жить! Я сейчас под очарованием костюмов. Прекрасно — прекрасно одеваться вообще, а особенно — где-нибудь на необитаемом острове, — только для себя!
В Феодосии — ослепительные сверкающие дни. Сегодня был дикий ветер, сегодня я видала женщину, родившуюся в 1808 г., сегодня лунная ночь, а завтра будет готово мое новое платье!
— Видели ли Вы Сережу и как нашли его? Если можете, постарайтесь оставить его в Москве до 28-го. Я боюсь, что он тотчас же захочет в Феодосию и не успеет отдохнуть от дороги.
Пишите, где и как провели Сочельник и Новый Год. Пришлите мне какую-нибудь хорошую карточку Тани [Дочь М.С. Фельдштейна]. Это пока все мои просьбы. М. б., когда-нибудь будет одна — большая.
Всего лучшего Вам обоим. Вам троим.
МЭ.
Розанову В. В. 7-ое марта 1914 г.
Феодосия, 7-го марта 1914 г., пятница.
Милый, милый Василий Васильевич,
Сейчас во всем моем существе какое-то ликование, я сделалась доброй, всем говорю приятное, хочется не ходить, а бегать, не бегать, а лететь, — все из-за Вашего письма к Асе — чудного, настоящего — «как надо!».
Сейчас мы с Асей шли по главной улице Феодосии — Итальянской — и возмущались, почему Вы не с нами. Было бы так просто и так чудно идти втроем и говорить, говорить без конца.
Слушайте, как странно: это мои первые, самые первые слова Вам, Вы еще ничего не знаете обо мне, но верьте всему! Клянусь, что каждое мое слово — правда, самая точная.
Я ничего не читала из Ваших книг, кроме «Уединенного», но смело скажу, что Вы — гениальны. Вы все понимаете и все поймете, и так радостно Вам это говорить, идти к Вам навстречу, быть щедрой, ничего не объяснять, не скрывать, не бояться.
Ах, как я Вас люблю и как дрожу от восторга, думая о нашей первой встрече в жизни — может быть неловкой, может быть нелепой, но настоящей. Какое счастье, что Вы не родились 20-тью годами раньше, а я — не 20-тью позже!
Послушайте, Вы сказали о Марии Башкирцевой то, чего не сказал никто. А Марию Башкирцеву я люблю безумно, с безумной болью. Я целые два года жила тоской о ней. Она для меня так же жива, как я сама.
О чем Вам писать. Хочется все сказать сразу. Ведь мы не виделись 21 год — мой возраст. А я помню себя с двух!
Посылаю Вам книжку моих любимых стихов из двух моих первых книг: «Вечернего альбома» (1910 г., 18 лет) и «Волшебного фонаря» (1911 г.). Не знаю, любите ли Вы стихи? Если нет — читайте только содержание.
С 1911 г. я ничего не печатала нового. Осенью думаю издать книгу стихов о Марии Башкирцевой и другую, со стихами двух последних лет.
Да, о себе: я замужем, у меня дочка 1 ½ года — Ариадна (Аля), моему мужу 20 лет. Он необычайно и благородно красив, он прекрасен внешне и внутренне. Прадед его с отцовской стороны был раввином, дед с материнской — великолепным гвардейцем Николая I.
В Сереже соединены — блестяще соединены — две крови: еврейская и русская. Он блестяще одарен, умен, благороден. Душой, манерами, лицом — весь в мать. А мать его была красавицей и героиней.
Мать его урожденная Дурново.
Сережу я люблю бесконечно и навеки. Дочку свою обожаю.
Пишу Вам все это в ответ на Ваши слова Асе о замужестве.
Теперь скажу Вам, кто мы: Вы знали нашего отца. Это — Иван Владимирович Цветаев, после смерти которого Вы написали статью в «Новом времени».
Еще лишнее звено между нами. Как радостно!
Сейчас вечер. Целый день я думала о Вас. Какое счастье!
Слушайте, я хочу сказать Вам одну вещь, для Вас, наверное, ужасную: я совсем не верю в существование Бога и загробной жизни.
Отсюда — безнадежность, ужас старости и смерти. Полная неспособность природы — молиться и покоряться. Безумная любовь к жизни, судорожная, лихорадочная жадность жить.
Все, что я сказала — правда.
Может быть, Вы меня из-за этого оттолкнете. Но ведь я не виновата. Если Бог есть — Он ведь создал меня такой! И если есть загробная жизнь, я в ней, конечно, буду счастливой.
Наказание — за что? Я ничего не делаю нарочно.
Посылаю Вам несколько своих последних стихотворений. И очень хочу, чтобы Вы мне о них написали, — просто как человек. Но заранее уверена, что они Вам близки.
Вообще: я ненавижу литераторов, для меня каждый поэт — умерший или живой — действующее лицо в моей жизни. Я не делаю никакой разницы между книгой и человеком, закатом и картиной. — Всё, что люблю, люблю одной любовью.
<Далее приведены стихотворения.>
Милый Василий Васильевич, я не хочу, чтобы наша встреча была мимолетной. Пусть она будет на всю жизнь! Чем больше знаешь, тем больше любишь. Потом еще одно: если Вы мне напишете, не старайтесь сделать меня христианкой.
Я сейчас живу совсем другим.
Пусть это Вас не огорчает, а главное, не примите это за «свободомыслие». Если бы Вы поговорили со мной в течение пяти минут, мне не пришлось бы Вас просить об этом.
Кончаю мое письмо самым нежным, самым искренним приветом, пожеланием здоровья Вашей жене и Вам. Напишите мне о Вашей семье: сколько у Вас детей, какие они, сколько им лет?
Всего лучшего.
Марина Эфрон,
урожд<енная> Цветаева.
Адрес: Феодосия, Анненская ул<ица>, дача Редлих
Марине Ивановне Эфрон.
P. S. С осени опять буду в Москве.
——————
Хочется сказать Вам еще несколько слов о Сереже. Он очень болезненный, 16-ти лет у него начался туберкулез. Теперь процесс у него остановился, но общее состояние здоровья намного ниже среднего. Если бы Вы знали, какой это пламенный, великодушный, глубокий юноша! Я постоянно дрожу над ним. От малейшего волнения у него повышается t°, он весь — лихорадочная жажда всего. Встретились мы с ним, когда ему было 17, мне 18 лет. За три — или почти три — года совместной жизни — ни одной тени сомнения друг в друге. Наш брак до того не похож на обычный брак, что я совсем не чувствую себя замужем и совсем не переменилась, — люблю все то же и живу все так же, как в 17 лет.
Мы никогда не расстаемся. Наша встреча — чудо. Пишу Вам все это, чтобы Вы не думали о нем, как о чужом. Он — мой самый родной на всю жизнь. Я никогда бы не могла любить кого-нибудь другого, у меня слишком много тоски и протеста. Только при нем я могу жить так, как живу — совершенно свободная.
Никто — почти никто! — из моих друзей не понимает моего выбора. Выбора! Господи, точно я выбирала!
Ну, кончаю. Когда Вы увидите Асю, Сережу и меня — очень непохожих! — Вы все поймете.
И эта встреча будет!
— Бесконечное спасибо Вам за Все!
МЭ.
Самоуверенность и своеволие – наши величайшие и злейшие враги. Надо делать то, что можно сделать по-человечески, и оставить Богу то, что по-человечески сделать нельзя. Бог для того, чтобы нам помочь, хочет и нашего собственного старания. Но человек должен действовать самостоятельно, по-человечески, до известного предела, а потом оставлять всё на Бога. Наше дело – просить и терпеть. Нашими бывают только страсти и грехи. Что бы мы ни сделали доброго – оно от Бога. Каких бы не натворили глупостей, они – наша собственность.
Преподобный Паисий Святогорец
Смиренно считая себя всегда, до самой смерти, способным ко всякому греху, к малому и большому (по нашему пониманию), надо усердно молиться Господу о помощи, „да не внидем в напасть". Самомнение не заботится о хранении себя и бывает причиной великих падений; соблазны берут верх и низлагают человека.
Преподобный Никон Оптинский (Беляев)
Увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, выйдя из них, вымывали сети. Войдя в одну лодку, которая была Симонова, Он просил его отплыть несколько от берега и, сев, учил народ из лодки. Когда же перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину и закиньте сети свои для лова. Симон сказал Ему в ответ: Наставник! мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть. Сделав это, они поймали великое множество рыбы, и даже сеть у них прорывалась.
(Лк. 5, 2–6)
Симон Петр, сын рыбака, внук рыбака, с детства привыкший к рыболовному делу, знающие тайны и секреты этого ремесла, трудился всю ночь и ничего не смог поймать. Знакомая ситуация? Ты трудишься, ты знаешь и оцениваешь риски, ты работаешь 20 часов в сутки. Твои усилия направленны на общее благо, от этого зависит жизнь многих людей. Но ничего не получается. Вот пока Христос не скажет - "лови тут" - ничего и не получится. Все.
Прот. Александр Овчаренко
Расставление акцентов разных и оценочные суждения. Оценочные суждения это вообще не признак науки. Так, уто у нас хороший: Иван Грозный или Курбский, которого он выгнал? Вот Курбский вроде как либерал и пытался изменить жизнь России, а этот вроде как у нас плохой. Потом через 20 лет Иван Грозный у нас хороший, потому что он увеличил за время своего правления территорию процентов на 400. Это в общем оценочные суждения, для истории это не так важно. Это не переписывание истории. Это вопрос оценки обществом своей истории, к науке это тоже очень мало имеет отношение.
Михаил Родин - историк, журналист, автор и ведущий передачи «Родина слонов», которая выходит на радио «Говорит Москва» каждый вторник в 14:00.
Вам придется пережить многое из того, о чем говорится в Апокалипсисе. Наступила апостасия, и сейчас осталось только придти сыну погибели (2 Фес. 2,3). Безразличие к Богу приводит к безразличию во всем остальном, приводит к распаду. Тот, кто не любит Бога, тот не любит ничего.
И Родины своей он тоже не любит…
… Духовный человек – весь сплошная боль. Именно за эту боль ему воздается божественным утешением.
Прп. Паисий Святогорец (Эзнепидис), 1990
Я жила одна на свете, никому не нужная, У других мужья и дети, и котлеты к ужину... Но соседка мне однажды - на концерт дала билет: Мол, сходи, потом расскажешь, как-никак — а «выход в свет». А концерт был — то, что надо! Были все ряды полны! Сел мужик со мною рядом — симпатичный, без жены.… А с концерта вместе, в общем, возвращались мы домой, Целовались, дальше — больше… и к утру мужик был МОЙ!!! Стал мне мужем дядька этот, он мне стал необходим.. Вместе мы едим котлеты, телик вечером глядим, А соседка (вот натура!) вроде — рада, вроде — нет… Говорит — зачем я, дура, отдала тебе билет!
Лариса Рубальская
- Мам, а это нормально - в 18 лет хотеть детей?
- С чего это ты мне такие вопросы задаёшь?
- Да просто Люська - у неё всё про детей: да какие они миленькие, да как здорово быть беременной...
- Ну, Зинуля, она же дочь гинеколога, а гинекологи всегда говорят, что дети - это чудо, что детей надо холить и лелеять. А ты дочь педагога: для тебя все дети - сволочи.
Это и про православных можно сказать, ибо все всех учат ))
1. Если видите на картине темный фон и всяческие страдания на лицах — Тициан.
2. Если на картине вот такенные попы и целлюлит даже у мужиков, не сомневайтесь — Рубенс.
3. Если на картине мужики похожи на волооких кучерявых баб — Караваджо.
4. Если на картине много маленьких людишек — Брейгель.
5. Много маленьких людишек + маленькой непонятной фигни — Босх.
6. Если к картине можно запросто пририсовать пару толстых амуров и овечек (или они уже там есть в различной комплектации), не нарушив композиции, это могут быть:
а) Буше б) Ватто.
7. Красиво, все голые и фигуры, как у культуристов — Микеланджело.
8. Видите балерину — говорите Дега. Говорите Дега — видите балерину.
9. Контрастно, резковато и у всех вот такие тощие бородатые лица — Эль Греко.
10. Если все, даже тётки, похожи на Путина — Ян ван Эйк.
11. Ярко-ярко, цветасто-цветасто — ван Гог.
Такое свойство у страстей и у лукавых бесов — пребывать возле нас постоянно, как стража. И прислушиваться к нашей воле, желаниям и прихотям: к чему мы сами склонны, чего хотим и желаем, что любим и к чему стремимся постоянно? Распознают каждую страсть в нас, и на это и побуждают, и подходящие сети приспосабливают, приносят, раскидывают и ловят нас. Но сначала мы сами себя побеждаем и бываем причиной всякой страсти.
Цветник священноинока Дорофея
1935 – «…Искусство подобно молитвенному зову… Молящемуся довольно, если ему внял Господь» (стр. 18).
«Художник вправе дать читателю и радость, и горе, и наслаждение, и муку, и утешение, и ужас. Он обязан показывать то, что видит, хотя бы это шло наперекор всем запросам и вкусам «современности», хотя бы это было ненавистно толпе и «неприемлемо» для господ критиков. Он призван повиноваться своей собственной религиозной и художественной совести…» (стр. 25).
«Всякая нарочитая тенденция – и «прогрессивная», и «реакционная», и просто рассудочно-выдуманная – нехудожественна. Она эстетически фальшива…» (стр. 26).
«…Наше время не отличается джентльменством…» (стр. 28).
«И чем покорнее будет художник зову эстетического предмета, тем шире по объему, тем проникновеннее и полновеснее сделается его искусство…» (стр. 33).
«…Понимание искусства, согласно которому оно есть источник озарения и умудрения…»
(стр. 36).
1937 – «…Видеть по-русски – это значит видеть сердцем…цель: жить в глубочайшей цельности и искренности…» (стр. 57).
«…Объять мир от края и до края» (стр. 58).
«Русская душа от природы созерцательна…» (стр. 59).
1934 – «…Искусство легко и незаметно опускается до уровня читательских запросов и рыночного успеха» (стр. 134).
«…Судить об искусстве, - независимо от толпы и вопреки ей…» (стр. 251).
1932 – «…Вкус толпы (равносильный почти всегда безвкусию). «Мода» в искусстве… в конечном итоге пошлость» (стр. 258).
«…Ныне…на великих просторах русской культуры воцарилась чернь, худшая разновидность ее – полуобразованная чернь…» (стр. 261).
1937 – «В искусстве отпадает «третье измерение» - художественности, священности, предметности…» (стр. 296).
«…Насаждение…веры насилием, страхом и кровью всегда оставалось антихристианским соблазном» (стр. 310).
И. А. Ильин, «Одинокий художник», Искусство, Москва, 1993
Некогда один мирянин пришел в Кавсокаливский скит, чтобы стать монахом. Однако скитские отцы не принимали его, потому что, кроме лености и нерадения, он имел еще и скандальный характер, так что постоянно создавал проблемы. Но поскольку ему нравился скит, он упросил отцов оставить его жить с ними без монашеского пострига, за что обещал иногда помогать им.
Так в лености и нерадении и провел он свою жизнь, пока не пробил его смертный час. Отцы, желая его утешить, неотлучно пребывали возле его смертного одра.
И вот умирающий пришел в исступление и начал делать какие-то знаки. Отцы не могли понять, что с ним происходит. Когда он пришел в себя, то поведал им нечто страшное: «Видел я Архангела Михаила, держащего хартию, в которой были записаны все мои грехи. Он сказал мне: «Видишь? Все, что здесь записано, сделал ты. Поэтому готовься идти в ад». Тогда я говорю ему: «Посмотри-ка, есть ли среди всего этого грех осуждения?» Архангел поискал и говорит мне: «Нет». – «Значит, – говорю я ему, – я не должен идти в ад, согласно словам Господа: «Не судите, и не будете судимы» (Лк.6:37). Тогда Архангел Михаил разорвал хартию с моими грехами. Так что, отцы, я пойду в рай. Когда вы мне сказали, что я не подхожу для того, чтобы быть скитским монахом, и я начал работать как мирской и ходить в церковь только по праздникам, я услышал слова Евангелия: «Не судите, да не судимы будете» (Мф.7:1) – и сказал себе: «Окаянный, исполни хотя бы это», – и это спасло меня без других трудов"». Лишь только он рассказал это, Архангел Михаил принял его душу.
Прп. Паисий Святогорец. Отцы-святогорцы и святогорские истории
Своевольный послушник
Один послушник, живший в Кавсокаливском скиту, был очень своевольным и постоянно вымогал у своего старца благословение на все, что говорил ему его помысел (то есть он брал благословение силой, желая поступать по своей воле).
Однажды, когда он трудился вместе со своим старцем и его помощь была крайне необходима, он сказал старцу:
– Благослови меня, отче, пойти поспать десять минут.
Старец ему ответил:
– Потерпи немного, дитя мое, потому что ты мне сейчас нужен. Через полчаса мы закончим, и тогда пойдешь спать.
Послушник продолжал настаивать, чтобы старец дал ему свое благословение.
Старец опять говорит ему:
– Благословенный, разве тебе достаточно, чтобы поспать, десяти минут, о которых ты просишь? Тот отвечает:
– Дай мне благословение, и я посплю.
В конце концов старец был вынужден благословить его, поскольку тот продолжал настаивать на своем. И послушник пошел спать.
Как только он лег в кровать, вдруг увидел сатану, который с яростью бросился на него, схватил и сжал, как лимон. Своевольный монах попробовал было вырваться, но не смог. Пытаясь высвободиться, он вынужден был взмолиться: «Господи Иисусе Христе, ради моего старца помилуй мя».
Эта молитва, соединенная с сокрушением, так как послушник осознал свое преслушание и недостоинство, обожгла сатану. Монах понял, что не имел права просить помощи сам, но попросил Христа помиловать его ради старца. Именно это обожгло диавола, и он, разъярившись, выбросил его в окно, так что тот пролетел приблизительно пятьдесят метров, при этом совершенно не пострадав: Бог сохранил его.
Напуганный, он побежал к своему старцу и рассказал об этом ужасном происшествии. Старец недоумевал – неужели все эти события произошли всего за десять минут!
После урока, полученного благодаря искушению, которое было попущено Богом, этот монах стал самым послушным во всем скиту и очень преуспел в духовной жизни.
Своевольный новоначальный монах
В Кавсокаливском скиту был один молодой монах, который жил по своей воле, без старца. В результате лукавый кидал его из одной крайности в другую, пока он в конце концов не впал в совершенное нерадение. Сначала он сильно постился, а потом бросил пост и стал много есть и пить вино. Поскольку он был молодой, то в результате у него стала разжигаться плоть, из-за чего, ложась в постель, он снимал с себя подрясник и спал в одном белье.
Божия Матерь, видя такое бесчинство Своего чада, как Добрая Мать, однажды разбудила его и сказала: «В другой раз будь воздержан в еде и спи целомудренно, в подряснике».
Монах после этого случая духовно изменился и стал подвизаться с большим благоговением.
Прп. Паисий Святогорец. Отцы-святогорцы и святогорские истории
Раньше1 <...> в уделе Божией Матери2 можно еще было отыскать простоту, и аромат этой простоты притягивал к себе множество благочестивых людей, которые собирали ее подобно пчелкам. Затем они передавали часть этого духовного богатства другим людям, чтобы те тоже получили для себя какую-то пользу. Куда бы ты ни пошел, всюду можно было услышать о чудесах и необычайных явлениях, о которых рассказывали с большой простотой, потому что отцы считали все это чем-то естественным.
Живя в такой благодатной духовной атмосфере, нельзя было допустить даже помысла сомнения в том, что слышал, потому что и сам ты мог увидеть нечто подобное. Но вместе с тем не приходил помысл и записать все эти чудесные события или хотя бы удержать их в памяти для последующих поколений, потому что, как тогда казалось, это святоотеческое состояние продлится еще долго. Откуда нам было знать, что уже через несколько лет большинство людей от многой образованности обезобразится, так как знания станут преподаваться в духе безбожия, и люди не будут просвещаться Духом Божиим, Который освящает и внешнюю образованность, и что неверие достигнет таких размеров, что чудеса будут считаться сказками древних времен? Конечно, когда врач – безбожник, тогда, сколько бы он ни обследовал какого-нибудь святого с помощью различных научных методов и технических средств (рентгеном и т.д.), ему никогда не удастся различить действия благодати Божией. Тогда как, если он и сам причастен святости, сможет увидеть свечение Божией благодати.
Чтобы нарисовать живую картину благодати и сделать для читателей более понятным святоотеческий дух, который господствовал еще несколько лет назад, я для примера приведу несколько случаев, которые произошли с простыми монахами того времени.
Когда я был еще новоначальным монахом и жил в Эсфигменском монастыре, благочестивый отец Дорофей рассказывал мне, что в монастырский приют приходил помогать старчик, имевший такую простоту, что считал Вознесение, являющееся престольным праздником этой обители, одной из великих святых, как, например, святая Варвара (Греческое слово Аналипси – «Вознесение» – относится к женскому роду, поэтому старец принял его за имя святой. – перев.). Поэтому, молясь по четкам, он читал и такую молитву: «Святая Божия, моли Бога о нас!» Однажды в приют пришел больной брат, однако в тот момент там не нашлось пищи, чтобы он смог ею подкрепиться. Тогда наш старчик быстренько сбежал по ступенькам вниз, спустился в подвал, просунул через окошко, выходившее на море, руки и попросил: «Святая моя Аналипсия, подай мне рыбку для брата!» И, о чудо! Большая рыбина вдруг выпрыгнула из воды прямо ему в руки. Он же как ни в чем не бывало взял ее и, радуясь, приготовил ее в утешение своему брату.
Тот же старец рассказал мне о другом монахе (которого, кажется, звали Пахомий), удалившемся ради более высокого подвига в Капсалу2 и достигшем там высокой меры преуспеяния духовного. Однажды монах из той же обители (то есть Эсфигменской – перев.) раздобыл где-то две рыбины и принялся их чистить, намереваясь затем отнести их этому пустыннику. Однако в это время одну рыбину у него внезапно выхватил ворон и понес ее отцу Пахомию в Капсалу, которая находится на расстоянии пяти с половиной часов ходьбы. Отец Пахомий получил от Бога извещение о посещении брата, и в тот момент, когда он думал, чем ему угостить гостя, ворон принес рыбину. Когда монастырский брат пришел к нему и узнал о том, что произошло, то тоже прославил Бога, Который и в наше время питает Своих людей с помощью ворона, как некогда пророка Илию.
Также в монастыре Кутлумуш несколько лет назад жил один старец, отец Харалампий, очень простой и очень усердный как в духовной жизни, так и в послушаниях, которых у него было, кажется, больше, чем у всех остальных, потому что в то время в монастыре оставалось мало монахов, да и те были старые. В числе прочего на нем была и библиотека. Однако затем у него пришлось забрать это послушание, потому что он никогда не запирал ее дверей. Он говорил: «Пусть люди читают книги». Ему даже в голову не приходило, что есть такие, которые могут украсть книгу. Он имел совершенную невинность и простоту. Помимо своих многочисленных послушаний, он также сажал деревья для будущих монахов, потому что верил, что монастырь Кутлумуш еще возродится. Руки у него неустанно работали на благо других, а ум и сердце духовно трудились в непрестанной молитве: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». На службу он всегда приходил первым; при этом на его ответственности был один из клиросов. Пока канонарх канонаршил возле другого клироса, отец Харалампий быстро-быстро повторял молитву Иисусову, чтобы не прерывать своей непрестанной молитвы.
Так он и жил, неослабно подвизаясь в труде и молитве. Но вот однажды он заболел гриппом и слег в постель. Врач сказал отцам, чтобы они не отлучались от него, потому что он вот-вот умрет. Отец Харалампий, услышав это из-под своих одеял, ответил: «Что ты такое говоришь?! Я не умру, пока не придет Пасхаи пока я не спою «Христос воскресе...».
И действительно, прошло почти два месяца, пока не наступила Пасха. Тогда он спел «Христос воскресе...», причастился и упокоился. Этот ревностный и простой старец стал истинным чадом Божиим, и сам вместе с Господом назначил себе день смерти.
В Иверском скиту3 отец Николай из общины Маркианов рассказывал мне об одном монахе, который отличался такой же детской простотой. Однажды, когда в их каливе4 пересох колодец, он опустил в него на бечевке икону Святителя Николая со словами «Святителю отче Николае, если хочешь, чтобы я и дальше продолжал зажигать перед тобою лампадку, поднимись вместе с водой – ты же можешь это сделать. Видишь, сколько людей приходит к нам, а у нас для них нет студеной воды».
И, о чудо! Вода постепенно начала подниматься, а вместе с нею и икона Святителя, пока монах не смог взять ее в руки. После этого он с благоговением облобызал ее и отнес назад в храм. (Это произошло около пятидесяти лет назад.)
В том же скиту, немного выше той самой каливы, расположена келлия святых апостолов, в которой сейчас живут два монаха, братья по плоти. В этой общине некогда жил отец Пахомий. На его лице была явственно запечатлена святость. Он был и очень простым и совершенно неграмотным, но исполненным благодати. Когда он приходил на праздники в кириакон скита, никогда не садился в стасидию (специальные деревянные кресла с подлокотниками и откидным сиденьем, в которых можно и стоять, и сидеть, устанавливаемые в храмах, главным образом монастырских – перев.), но все время, даже на всенощных бдениях, стоял на ногах, читая молитву Иисусову (всенощные бдения на Афоне, как и везде в Греции, совершаются ночью и являются продолжительными службами – перев.). Когда кто-нибудь спрашивал его: «Что сейчас читают за службой?» – он отвечал: «Псалтирь, Псалтирь читают отцы».
Для него все было Псалтирью. И петь он ничего не умел, кроме «Христос воскресе...», которое пел на Пасху. Тем не менее он был всегда готов исполнять волю других и не имел своей собственной воли.
Как бы кто сильно ни печалился, завидев отца Пахомия, тут же переставал скорбеть. Все его любили, даже змеи, которые его не боялись и не прятались от него. В окрестностях его каливы водилось множество змей, так как там вокруг было много воды. Два других монаха боялись змей, а отец Пахомий с улыбкой подходил к этим тварям, брал их в руки и выносил за ограду.
Однажды, когда он спешил в каливу Маркианов, то по пути нашел большую змею, которую обвязал вокруг талии, как пояс, чтобы сначала закончить свои дела, а затем вынести ее прочь. Отец Иаков, увидев его в таком виде, испугался, чему отец Пахомий очень удивился. Потом он говорил мне:
– И что они так боятся змей?! Мой отец Андрей боится даже скорпионов! А я скорпионов собираю в пригоршню и выношу их вон, за пределы каливы. Сейчас, когда руки у меня трясутся из-за паркинсона, больших змей я просто выволакиваю.
Я спросил у старца:
– Отец Пахомий, почему змеи тебя не кусают? На это он мне ответил:
– Где-то в каком-то месте Писания Иисус Христос говорит: «Если имеешь веру, то берешь руками змей и скорпионов, и они тебе не вредят» (Лк.10:19).
Этот святой монах, отец Пахомий, упокоился 22 октября 1967 года, за год до кончины отца Тихона, о котором я поведу речь дальше, точно так же, как и о других преподобных отцах, которые с ревностью подвизались в уделе Божией Матери и стяжали с помощью своей Доброй Матери, Пречистой Девы, непорочность. Они – эти «десантники» нашей Церкви – стали воинами Христовыми, победили свои страсти, уничтожили врага – диавола и получили от Христа нетленные венцы.
Со многими из них я был знаком лично, и при этом близко; однако, увы, не подражал им, и теперь духовно нахожусь далеко от них. Поэтому я от всего сердца прошу всех, кто будет читать об их подвигах в жизни по Богу, подражать им, а также молиться обо мне, окаянном Паисии. Аминь.
---
1 Книга была написана в 1980-м году, поэтому имеется в виду начало шестидесятых годов
2 то есть на Святой Горе Афонской. Слово, переводимое здесь как «удел», означает также «сад». Поэтому далее, в тех местах, где говорится о «саде Божией Матери», имеется в виду Святая Гора Афон.
Прп. Паисий Святогорец. Отцы-святогорцы и святогорские истории
«Если митрополиты молчат, кто же будет говорить?
Меня беспокоит царящая безмятежность. Что-то готовится. Мы еще не поняли как следует ни того, в какие годы живем, ни того, что умрем. Что из этого выйдет, не знаю, положение очень сложное. Судьба мира зависит от нескольких человек, но Бог еще удерживает тормоз. Нужно много и с болью молиться, чтобы Бог вмешался в происходящее... Время очень сложное. Скопилось много пепла, мусора, равнодушия - и для того, чтобы все это улетело, нужно, чтобы сильно подуло...
Страшно! Наступило вавилонское столпотворение! Требуется божественное вмешательство... Происходит великое волнение. Такая каша! Голова у народа совсем заморочена. Однако, несмотря на это брожение, я чувствую в себе некое утешение, некую уверенность.
Есть все же часть христиан, в которых почивает Бог. Есть еще люди Божии, люди молитвы, и Всеблагий Бог терпит нас и снова приведет все в порядок. Не бойтесь! Мы пережили столько гроз и не погибли. Так что же, испугаемся бури, которая должна разразиться? Не погибнем и сейчас!
Бог любит нас. В человеке есть скрытая на случай необходимости сила. Тяжелых лет будет немного. Лишь одна гроза...
Не расстраивайтесь нисколько, ибо над всеми Бог, Который управляет всем и посадит каждого на скамью подсудимых дать ответ за содеянное, в соответствии с чем каждый и воздаяние от Него получит. Будут вознаграждены те, кто в чем-то поможет добру, и будет наказан тот, кто делает зло. Бог в конце концов расставит все по своим местам, но каждый из нас даст ответ за то, что он сделал в эти трудные годы своей молитвой, добротой...
Сегодня стараются разрушить веру и, для того, чтобы здание веры рухнуло, потихоньку вынимают по камешку. Однако ответственны за это разрушение все: не только те, кто разрушает, но и мы, видящие, как разрушается вера и не прилагающие усилий к тому, чтобы ее укрепить. Впоследствии эти развратители умышленно создадут нам еще большие трудности, озлобятся на Церковь, монашество.
Нынешней ситуации можно противостоять только духовно, а не по мирски. Шторм усилится еще немного, выбросит на берег весь мусор, все ненужное, а затем положение прояснится. И одни получат чистую мзду, а другие оплатят долги.
Сейчас много таких, кто стремится разложить все: семью, молодежь, Церковь. В наши дни радеть за народ - это исповедание, ибо государство воюет против божественного закона. Законы, которые оно принимает, направлены против Закона Божия.
Но мы ответственны за то, чтобы не дать врагам Церкви все разложить. Хотя мне приходилось слышать даже священников, говорящих: "Вы этим не занимайтесь, не ваше дело!" Если бы они молитвой доходили до такого состояния, что ни к чему не прилагали бы попечения, то я им ноги целовал бы. Но нет, они безразличны потому, что хотят быть для всех хорошими и жить припеваючи.
Безразличие непозволительно даже мирским, а уж тем более духовенству. Человек честный, духовный не должен ничего делать с безразличием. "Проклят творяй дело Господне с небрежением", - говорит пророк Иеремия (Иер. 48,10)... Сейчас война, духовная война. Я должен быть на передовой. Столько марксистов, столько масонов, столько сатанистов и всяких других! Сколько бесноватых, анархистов, прельщенных... Я вижу, что нас ожидает, и поэтому мне больно. Во рту моем горечь от людской боли...
Дух теплохладности господствует, мужества нет совсем! Мы в конец испортились! Как нас Бог еще терпит? Сегодняшнее поколение - это поколение равнодушия. Не воины. Большинство только для парада и годятся.
Безбожникам, хулителям дают выступать по телевизору. И Церковь молчит и не отлучает этих богохульников. А надо было бы отлучать таких. Отлучения, что ли, жалко? Давайте не будем ждать, когда кто-то другой вытащит змею из дыры, чтобы мы оставались в покое.
Молчат от безразличия. Плохо то, что даже люди, что-то имевшие внутри себя, стали охладевать и говорить: "Разве я смогу изменить ситуацию"? Мы должны с дерзновением исповедывать нашу веру, потому что если мы промолчим, то понесем ответственность. В эти трудные годы каждый из нас должен делать то, что возможно. А что невозможно, оставлять на волю Божию. Так наша совесть будет спокойна.
Если же мы не противостанем, то поднимутся из могил наши предки. Они столько выстрадали за Отечество, а что делаем для него мы?.. Если христиане не станут исповедниками, не противостанут злу, то разорители обнаглеют еще больше. Но теперешние христиане не бойцы. Если Церковь молчит, чтобы не вступать в конфликт с государством, если митрополиты молчат, если молчат монахи, то кто же будет говорить?
Благодарите Бога за все. Постарайтесь быть мужественными. Подтянитесь немножко. Знаете, что переносят христиане в других странах? В России - такие трудности! А у нас многие проявляют такое безразличие... Не хватает доброго расположения, любочестия.
А ведь если мы не начнем воевать против зла, не начнем обличать тех, кто соблазняет верующих, то зло станет еще больше. Если же не убоимся, маленько ободрятся верные. И тем, кто воюет с Церковью, будет потруднее.
В прошлом наш народ жил духовно, поэтому Бог благословлял его, и святые чудесным образом нам помогали. И мы побеждали наших врагов, которые всегда превосходили нас числом. Мы и сейчас говорим, что мы православные, однако, к сожалению, часто носим лишь имя православных, но не живем православною жизнью.
Нерадивое духовенство усыпляет народ, оставляет его как есть, чтобы он не волновался. "Смотри, - говорят, - ни в коем случае не скажи, что будет война, или Второе Пришествие, и потому надо готовится к смерти. Чтобы люди ни в коем случае не разволновались!"
А другие от ложно понимаемой доброты говорят: "Не обличайте еретиков, что они в прелести, чтобы показать нашу любовь к ним". Сегодня народ замешан на воде. Закваска не та.
Если я избегаю волнений ради того, чтобы не нарушить своего плотского покоя, то я равнодушен к святыне! Духовная кротость это одно, а мягкость от равнодушия - совсем другое. Некоторые говорят: "Я христианин и поэтому должен быть радостным и спокойным". Но это не христиане. Это равнодушие, это радость мирская.
Тот, в ком присутствуют эти мирские начала - не духовный человек. Духовный человек - весь сплошная боль. То есть ему больно за то, что происходит, ему больно за людей.
Именно за эту боль ему воздается божественным утешением».
Прп. Паисий Святогорец
Удел величия – страдание… Свет устроен так, что давать миру можно не иначе, как расплачиваясь за это страданиями и гонением. Чем бескорыстнее дар, тем жестче гонения и тем суровее страдания… За свой же дар величию приходится, наоборот, расплачиваться своей кровью.
Отец Павел Флоренский. Письма из Соловецкого лагеря особого назначения. Февраль, 1937.
* * *
«…Получена газета, наполненная Пушкиным. Можно чувствовать удовлетворение, когда видишь хотя бы самый факт внимания к Пушкину. Для страны важно не то, что о нем говорят, а то, что вообще говорят; далее Пушкин будет говорить сам за себя и скажет все нужное. Но с этим удовлетворением связывается горечь, неразумная горечь о судьбе самого Пушкина. От нее не умею отделаться. Но называю неразумной, потому что на Пушкине проявляется лишь мировой закон о побивании камнями пророков и постройке им гробниц, когда пророки уже побиты. Пушкин не первый и не последний: удел величия – страдание, – страдание от внешнего мира и страдание внутреннее, от себя самого. Так было, так есть и так будет. Почему это так – вполне ясно; это – отставание по фазе: общества от величия и себя самого от собственного величия, неравный, несоответственный рост, а величие есть отличие от средних характеристик общества и собственной организации, поскольку она принадлежит обществу. Но мы не удовлетворяемся ответом на вопрос «почему?» и хотим ответ на вопрос «зачем?», «ради чего?». Ясно, свет устроен так, что давать миру можно не иначе, как расплачиваясь за это страданиями и гонением. Чем безкорыстнее дар, тем жестче гонения и тем суровее страдания. Таков закон жизни, основная аксиома ее. Внутренно сознаешь его непреложность и всеобщность, но при столкновении с действительностью, в каждом частном случае, бываешь поражен, как чем-то неожиданным и новым. И при этом знаешь, что не прав своим желанием отвергнуть этот закон и поставить на его место безмятежное чаяние человека, несущего дар, который не оплатить ни памятниками, ни хвалебными речами после смерти, ни почестями или деньгами при жизни. За свой же дар величию приходится, наоборот, расплачиваться своей кровью. Общество же проявляет все старания, чтобы эти дары не были принесены. И ни один великий никогда не мог дать всего, на что способен – ему в этом благополучно мешали, все, всё окружающее. А если не удастся помешать насилием и гонением, то вкрадываются лестью и подачками, стараясь развратить и совратить. Кто из русских поэтов, сколько-нибудь значительных, был благополучен? Разве что Жуковский, да и то теперь открываются интриги против него, включительно до обвинения в возглавлении русской революции. Философы – в таком же положении (под философами разумею не тех, кто говорит о философах, но кто сам мыслит философски), т.е. гонимые, окруженные помехами, с заткнутым ртом. Несколько веселее судьба ученых, однако лишь пока они посредственны. Ломоносов, Менделеев, Лобачевский – не говорю о множестве новаторов мысли, которым общество не дало развернуться (Яблочков, Кулибин, Петров и др.), – ни один из них не шел гладкой дорогой, с поддержкой, а не с помехами, всем им мешали и, сколько хватало сил, задерживали их движение. Процветали же всегда посредственности, похитители чужого, искатели великого, – процветали, ибо они переделывали и подделывали великое под вкусы [и] корыстные расчеты общества.
Недавно я позавидовал Эдисону. Как у него было использовано время и силы – благодаря наличию всего всего* материального и, главное, дар человечеству…»
Из письма А.М.Флоренской, детям и Наташе
1937.II.13.
Священник Флоренский П. А. Сочинения в 4 т. Т 4 : Письма с Дальнего Востока и Соловков. Сост. и общ. ред. игумена Андроника (А. С. Трубачева), П. В. Флоренского, М. С. Трубачевой. М. : Мысль, 1998.-795 с.
Носите бремена друг друга, и так исполните закон Христов (Гал. 6:2)
Заратустра отвечал на это: „Я люблю людей“.
А почему, спрашивается, удалился в лес я — и стал отшельником? — воскликнул святой. — Разве не потому, что чересчур любил людей?
Сейчас я люблю Бога: людей я не люблю. Человек, по-моему, существо слишком несовершенное. Любовь к человеку привела бы меня к погибели.
Заратустра отвечал на это: „Разве я сказал что-то о любви? Я несу людям дар!“
Не давай им ничего, сказал святой. Лучше возьми у них что-нибудь тяжкое, взвали на себя и неси вместе с ними — это будет для них всего лучше: вот только будет ли это лучше и для тебя тоже?
А уж если ты хочешь дать им что то, то давай не больше жалкой милостыни, да еще и заставь их поунижаться, выпрашивая ее!
„Нет, — отвечал на это Заратустра, — милостыни я не подаю. Я для этого недостаточно беден“.
Святой стал смеяться над Заратустрой и говорил: Как же, гляди — так они и примут твои сокровища! Они не доверяют отшельникам и не верят, что мы приходим дарить дары.«Так говорил Заратустра» (Ф. Ницше, 1885)
