Дневник

В учебнике общей психологии  был описан такой эксперимент: котят помещали в так называемую вертикальную среду (котята сидели в темноте, и свет зажигали ненадолго, при этом в пустом помещении имелись только вертикальные полоски на стенах). По окончании сензитивного периода их помещали в обычную среду. Оказалось, что такие котята не видят горизонтальные предметы, то есть если швабра стоит, то котенок может ее обойти, если она лежит, то он на нее натыкается. Это происходит потому, что в коре не образовались связи, реагирующие на горизонтальные предметы. То есть сигнал, поступивший через глаза и далее через боковое коленчатое тело, просто не может быть обработан в коре, он не распознается. Этот пример говорит о том, что животное, в частности человек, который в сензитивный период (до 3-5 лет) не получил богатый сенсорный опыт, будет ограничен в развитии своих интеллектуальных способностей. Пример – дети-Маугли, которых находили в возрасте 5-7 лет, не способных уже научиться говорить.

Лягушка не выпивает пруд, в котором живет.
Индейская пословица.

Единственное место в мире, где можно встретить подлинного человека, — это взгляд собаки.

Ромен Гари «Белая собака»

Базисом человека и человеческого общества является совесть, а экономика — одна из важнейших надстроек. При этом экономика может хорошо работать при более или менее здоровом состоянии базиса — совести человека. Экономика без базиса — совести — это зверинец с открытыми клетками, что мы видим сегодня у нас.

Фазиль Искандер

— Я заеду сама в райком, — сказала Босталоева. — Проверьте лучше электрон Умрищева: по-моему, это его новый политический лозунг.

— С Умрищевым я одна управлюсь, — высказалась Федератовна. — Электрон — я знаю что такое, меня физике научили, — это такая частичка; а лозунги я чую, даже когда сам оппортунист молчит про них! Поезжай, девочка, — наган не забудь взять!

Вермо опечалился. Дерущиеся диалектические сущности его сознания лежали от утомления на дне его ума.

— Надежда Михайловна, — произнёс Вермо, — я ехал с вами утром и увидел на небе электромагнитную энергию! Нам нужно сделать оптический трансформатор — он будет превращать пульсацию солнца, луны и звёзд в электрический ток.

А. Платонов. Ювенильное море.

Суд праведный должен относиться к нам самим, а не к другим, и не по наружным деяниям должно себя судить, а по внутреннему состоянию или ощущению.

Прп. Амвросий Оптинский

..Пишешь, что... N... беспокоят религиозные вопросы, подобные сему: виноват ли Иуда, потому что послужил орудием... Но ведь Иуду орудием предательства избрал сатана, заметив в нем сильную страсть сребролюбия. Хри­стом же Спасителем он вчинен был в число избранных 12 Апостолов, и наравне с ними он наделен был всеми благодатными дарованиями, три года был наставляем Спа­сителем на всякую истину, а на Тайной Вечери и прямо был обличен, что «един от вас предаст Мя» (Мф.26, 21). Но Иуда и тогда не оставил злого своего намерения. Как же после всего этого он не виноват? Кроме этого, многие святые утверждают, что и Иуда получил бы прощение, если бы решился приносить покаяние подобно верховному апо­столу Петру, трижды отрекшемуся Христа, но чрез покая­ние получившему не только прощение своего греха, но и прежнее апостольское достоинство. Впрочем, по слову Иоанна Лествичника, бедственно есть испытывать непо­стижимые судьбы Божии, и кто на это дерзает, в том обли­чается недостаток смирения и противное свойство, то есть горделивость. Евангелие тем начинает и оканчивается: по­кайтеся! А мы ленимся приносить покаяние и вместо этого беремся исследовать что выше нас и что от нас совсем не требуется.

Прп. Амвросий Оптинский

Как рыбаки, когда закинут уду в море, и, поймав большую рыбу, чувствуют, что она мечется и бьется, то не вдруг сильно влекут ее, ибо иначе прервется вервь и они совсем потеряют рыбу, но пускают вервь свободно и послабляют ей идти, как хочет; когда же увидят, что рыба утомилась и перестала биться, тогда мало-помалу притягивают ее. Так и святые долготерпением и любовью привлекают брата, а не отвращаются от него и не гнушаются им.

Прп. авва Дорофей

Иное дело замечать, а иное дело осуждать. Один святой отец увидел инока, повинного в грехе, и сказал себе: «Он пал и кается, а я, быть может, случится, упаду в грех и не покаюсь». Вот как богомудрые отцы извлекают пользу из всяких примеров.

Схиигумен Иоанн (Алексеев)

Один монах, видя царящее в мире зло и несправедливость, молил Бога открыть ему, почему Он это допускает. И вот однажды он услышал голос, говорящий: «Спустись в мир и внимай тому, что увидишь». Старец спустился в мир, и Ангел привел его к источнику у проезжей дороги, где обычно останавливались для отдыха путники. Рядом росло старое дерево с большим дуплом. Спрятавшись в нем, старец стал ждать.
Через некоторое время к источнику подъехал богатый человек на лошади. Напившись воды, он достал кошелек, полный золота, и принялся пересчитывать монеты. Пересчитав их, он хотел положить кошелек в карман, но нечаянно уронил его в траву. Поев и отдохнув, богач ускакал. Вскоре показался следующий путник. Подойдя к источнику, он увидел кошелек, подобрал его и быстро удалился по другой дороге.
Прошло еще немного времени, и показался третий путник — это был какой-то бедняк. Напившись воды, он присел отдохнуть, но тут неожиданно прискакал богач и в великой ярости стал требовать, чтобы бедняк вернул его деньги. Тот с клятвой уверял, что не видел никаких денег. Но богач не поверил ему и, набросившись, стал бить, пока не убил совсем. Тщательно обыскав мертвое тело и не найдя кошелька, он, смущенный и испуганный, ускакал.
Сидя в своем укрытии и наблюдая случившееся, старец просил, чтобы Бог открыл ему, почему Он допустил все это. И вот посланный Богом Ангел сказал ему: «Не думай, что все происшедшее случилось без воли Божией. Слушай, я объясню тебе. Богач, который потерял золото, — сосед того, кто его нашел. Богач притеснял своего соседа и несправедливо завладел его землей. Тот просил Бога о помощи, и потому Бог устроил так, что деньги достались этому человеку. Бедняк же, который убит несправедливо, когда-то сам совершил убийство. Однако он каялся и много просил Бога, чтобы ему самому быть убитым за свой грех. Бог исполнил его просьбу, чтобы душа его была спасена.
Наконец, богачу, человеку жадному и жестокому, Бог попустил впасть в грех убийства, чтобы он ужаснулся содеянному, чтобы заболела душа его и он пришел к покаянию. Пройдет время, и человек этот станет монахом. Ты же впредь не испытывай уже судьбы Божии и помни, что не бывает неправды у Бога. Знай также, что и многое другое совершается в мире по воле Божией, но причины этого остаются для людей неизвестными»

В день Страшного суда каждый человек будет отвечать за свои поступки. Но кому больше дано, с того больше и спросится. То есть втройне ответят те, кто не противостоял соблазну, а наоборот – провоцировал его и толкал на грех других людей. В первую очередь имеется в виду духовенство. Не случайно Господь говорит, что Суд начнется с дома Божия. И еще Господь предупреждает: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф. 18:7).
Кто не идет на компромисс со своей совестью и побеждает грех и соблазн, тот становится святым, вокруг которого спасаются тысячи.

Архимандрит Маркелл (Павук), духовник Киевских духовных школ.

1. Кто читал Хайдеггера хотя бы в переводе и вчитывался в созданное им, понимает сколь изысканна, тонка и прихотлива может быть его мысль, даже при всей кажущейся простоте этой мысли. И при этом мысль Хайдеггера точна. Что он выразить в ней желает, выражает сполна. Хотя бы это вам и не нравилось или даже вовсе не было для вас приемлемым. Тонкость и точность достигаются феноменологической полировкой философского выражения мысли, когда к мыслимому предмету добавляется штрих за штрихом, черта за чертой, краска за краской так, что он предстаёт сияющим в своей живой полноте для мыслящего сознания. Воспроизводить поэтому рассуждения Хайдеггера не схематично, не обобщённо, а в большей или меньшей полноте и живости, не представляется возможным. Ведь для этого придётся воспроизводить весь текст и комментировать его уже своим текстом ещё большего объёма. Такое возможно, но не всегда это нужно. Точнее — не нужно почти никогда. Существо мысли Хайдеггера уловимо и так. А свободное размышление по поводу этого существа будет, пожалуй, более релевантно мысли германского мыслителя, чем буквальное её воспроизведение и построчное комментирование.

2. (2.1) По-настоящему мы мыслим лишь тогда, когда нам начинает открываться что-то, требующее осмысления. — (2.2) Требование осмысления не только даёт возможность для мысли, но и наглядно свидетельствует, что мы пока не мыслим. — (2.3) И всё же мы начали уже мыслить, если требующее осмысления нам хоть как-то открылось. Мы начали мыслить, но не мыслим покамест должным образом. — (2.4) Сама ситуация немыслимости требующего осмысления не от нас зависит, не от нашего произвола и кичливого презрения или холодного небрежения к делу мысли. — (2.5) Само требующее осмысления таково, что ввергает нас в ситуацию немыслимости. Оно и требует осмысления, и не позволяет себя осмыслить. — (2.6) Тогда призванному к осмыслению приходится ждать. Ждать, когда откроется окно возможностей осмысления. — (2.7) Время ожидания не менее значимо, чем время работы мысли. Это не время простоя мысли или немыслия вообще. Это время подготовки, наращивания потенциала и поисков требующего осмысления в уже помысленном. — (2.8) Это насущно требующее осмысления есть бытие. Не важны перья и боевая раскраска, в каковых Хайдеггер представляет бытие. Они могут быть специфически немецко-греческими: присутствие, несокрытость, алетейя и проч. Могут быть даже сугубо личностно-хайдеггеровскими. Важно здесь лишь назвать героя всемирно-исторических усилий мысли: бытие.

Здесь представлен конспект текста «Что значит мыслить?», опубликованный в книге: Хайдеггер, Мартин. Разговор на просёлочной дороге. — М.: Высшая школа, 1991. — Сс. 134 —145.

3. Хайдеггер совершенно избавился в этом рассуждении от субъекта мысли, царствующего и распоряжающегося в своём крае кормления — царстве мысли. Ничего от человека, могущего выступить таким субъектом, не зависит, никакой человек — не субъект мышления. Требующее осмысления само укажет ему, когда и как его (бытие) мыслить.

Избавился Хайдеггер и от объекта вообще мысли; и более специфично — от предмета мысли. Никакого абсолютно податливого и подчинённого мыслящему субъекту предмета, препарируемого этим субъектом так, как ему, субъекту, вздумается, нет и в помине.

По существу здесь имеется только бытие, само распоряжающееся, когда и с помощью кого из двуногих без перьев ему начать осмыслять себя. Мышление оказывается родом служения, философской религией бытия.

4. Меня только не удовлетворяет указание на специфичность именно «нашего» времени (1951 — 1952 гг.) и места (Германия) для осознания насущности осмысления бытия. Да и сам Хайдеггер говорит, что это насущность непреходяща со времён досократиков и до наших дней. Тогда почему именно сейчас так всё остро приспичило? И где успехи и провалы двадцати пяти веков работы мысли? Хотелось бы ознакомиться. А то всё ещё не мыслим. Всё ещё... Всё!.. Эх!

Максим Бутин

Прописка, пришедшая в наше время из советских законов - это все еще крепостное право (Сейчас это называется "регистрация", но суть не поменялась). Нет прописки- человек бомж. Выписать человека - значит, обречь его на нескончаемые проблемы, и чаще всего это противозаконно. Прописка в другом населенном пункте - тоже проблема: иногородним трудней устроиться на работу, им меньше платят, им надо возобновлять медстраховку, собирать справки. Иногородние у нас всегда сомнительны в глазах коренного жителя.
Вопрос парня к девушке: "Ты откуда?" - "Из Москвы". - "А в Москву откуда?" Вроде бы шутка, но за ней - человек низшего сорта. 
Неравенство. 
Прописка - причина огромного количества бед, ссор, судебных дел, ненависти между поколениями. Сколько знаю случаев, когда бабушка, прописавшая внука, лишалась жилья: "Бабуся, я хочу покрыть полы лаком, поживи у сестры!" Бабуся едет к сестре. Внук больше не подходит к телефону. Бабуся через месяц едет домой, а там железная дверь навсегда...
В древности был Юрьев день, когда батрак, крестьянин, мог сменить хозяина и место жительства. И вдруг его отменили (поговорка: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день").Крестьянин стал крепостным. Закрепленным в одном месте проживания.Колхозникам не выдавали паспортов. Они были приписаны к одному месту жительства и обязаны были там работать. 
Рабы не имеют права менять место.
Зачем нужна государству прописка? Для контроля, для управления массами. 
За бугром нет прописки, есть гражданство, это незыблемо. Собственность -не то, что дается от рождения, человек вырастает в родительском доме, но это не его дом. Его собственное жилье должно быть им куплено или унаследовано (или арендовано, что чаще всего и бывает). Жить в одной квартире с родителями не принято, это знак того, что у человека плохи дела.
В нищих домах и квартирах негритянских гетто (дарованных государством) живут поколениями, как у нас, потому что деваться некуда. Молодые воюют со старшими за право завести в общей квартире свои порядки и свою семью. Разведенные живут на одной жилплощади с новыми женами и мужьями... 
Но прописки у них нет.

Петрушевская Людмила Стефановна

Когда будет срублено последнее дерево, когда будет отравлена последняя река, когда будет поймана последняя птица, – только тогда вы поймете, что деньги нельзя есть.
Индейская пословица.

Что сделал бы ты, любящий сын, если бы твой умалишенный брат стал бить, мучить вашу общую мать, издеваться над нею, позорить ее? О, конечно, самая природа возопила бы в тебе словами заповеди Божией: чти, люби, береги свою мать. Защити ее от безумца-брата, лиши его возможности вредить ей! Если бы твой, лишенный ума, потерявший совесть брат стал издеваться, как Хам, над отцом вашим, ужели ты стал бы равнодушно смотреть на эти издевательства? Ужели ты не заставил бы молчать этого брата-безумца? Но вот, смотри: твою дорогую мать, родную твою Русь ее несчастные безумцы-дети терзают, собираются на части разорвать, хотят отнять у нее заветную святыню — Веру Православную, в грязь топчут все, чем она доселе жила, крепла, красовалась…

Архиепископ Никон (Рождественский), 1905

«Не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Сила, нужная ему для подавления другого народа, в конце концов всегда обращается против него самого. Пока русские солдаты стоят в Польше, русский народ не может добиться ни политического, ни социального освобождения. Но при нынешнем уровне развития России не подлежит сомнению, что в тот день, когда Россия потеряет Польшу, в самой России движение окрепнет настолько, что опрокинет существующий порядок вещей. Независимость Польши и революция в России взаимно обусловливают друг друга. Но независимость Польши и революция в России, — а при беспредельной общественной, политической и финансовой разрухе и при разъедающей всю официальную Россию продажности эта революция гораздо ближе, чем кажется на первый взгляд, — означают для немецких рабочих, что буржуазия и правительства Германии, короче говоря, германская реакция, будут предоставлены своим собственным силам, с которыми мы уж со временем справимся сами.»

Ф. Энгельс. Эмигрантская литература. — Маркс, К. Энгельс, Ф. Сочинения. Изд. 2. Т. 18. М.: Государственное издательство политической литературы, 1961. С. 509.

2. Этот текст у Ф. Энгельса, разумеется, знаменитый. Но надо бы ещё его осмыслить, понять и выразить понимание…

Как мне видится, у Ф. Энгельса сперва идёт теоретическая часть, которая потом имеет некое практическое приложение в отношении России и Польши.

Вся теория выражается в двух связанных друг с другом тезисах: «Не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Сила, нужная ему для подавления другого народа, в конце концов всегда обращается против него самого.»

Начнём со второго. Откуда у автора такая несомненность насчёт «всегда»? Угнетающий народ всегда столь неразумен и всегда столь несуразен, что не способен управлять своей силой? Причём настолько не способен, что «в конце концов всегда» обращает свою силу закабаления другого народа на самого себя, закабаляя себя самого? Зачем? Вот такая ненужность, такое вихляние векторов отчего-то представляются Ф. Энгельсу несомненными. Поскольку у народа есть сила, он в конце концов может обратить её на себя, так или иначе причиняя себе вред, включая и закабаление самого себя. Конечно же, это связано с потерей ума при всё ещё имеющейся силе. Вообще говоря, такое возможно. Но возводить сие в необходимость можно лишь от страстного желания, чтобы так оно всегда и было, что можно объяснить слишком уж большой и несуразной ненавистью Ф. Энгельса к России. Ф. Энгельс так ненавидел Россию, что готов был во имя своей к ней ненависти и сам потерять рассудок. Что он и демонстрирует, отождествляя возможное с необходимым.

Но вот первый тезис «Не может быть свободен народ, угнетающий другие народы» заслуживает нашего разумного внимания. То нелепое обоснование, которое он получил во втором тезисе, следует, конечно, отбросить и подыскать что-нибудь более подходящее содержанию первого тезиса. Народ, угнетающий другие народы, несвободен от угнетения, ибо угнетение есть действие непосредственно им свершаемое над другими народами. Другие народы — объекты угнетения, угнетающий народ — субъект угнетения. Таким образом, от ситуации угнетения не избавлен никто. Однако, угнетающий народ выступает господином и метрополией, тогда как угнетаемый народ — рабом и колонией. Гегелевская диалектика господина и раба приложима к этому случаю угнетения народа народом. Но только тогда она заработает в полную силу, когда зависимость господина от раба, метрополии от колонии станет существенной и жизненно необходимой для господина и метрополии. Тогда раб и колония закабаляют господина и метрополию, подчиняют их себе, исполняя их прихоти и сводя их к рабскому, несвободному содержанию и рабским же формам. Пока до этого не дошло, господин и метрополия относительно свободны. Всё зависит от эластичности рабского и колониального ресурса. Чем более управление ими тяжёлое и неподатливое вследствие косности самого этого ресурса, тем менее господин и метрополия свободны.

3. Практическая часть, будучи приложением второго, обосновывающего первый, теоретического тезиса, вполне нелепа. Но вот так Ф. Энгельсу хочется, чтоб случилось. Для этого и была изобретена вся теория про «не может быть свободен народ, угнетающий другие народы».

«Пока русские солдаты стоят в Польше, русский народ не может добиться ни политического, ни социального освобождения. Но при нынешнем уровне развития России не подлежит сомнению, что в тот день, когда Россия потеряет Польшу, в самой России движение окрепнет настолько, что опрокинет существующий порядок вещей. Независимость Польши и революция в России взаимно обусловливают друг друга. Но независимость Польши и революция в России, — а при беспредельной общественной, политической и финансовой разрухе и при разъедающей всю официальную Россию продажности эта революция гораздо ближе, чем кажется на первый взгляд, — означают для немецких рабочих, что буржуазия и правительства Германии, короче говоря, германская реакция, будут предоставлены своим собственным силам, с которыми мы уж со временем справимся сами.»

Вот такое «социальное прогнозирование», замешанное на изрядном чувстве ненависти к России и страстном желании, чтобы было именно так, как он описал, предложено Фрицем Фрицевичем в 1874 — 1875 годах. И это «гораздо ближе» пришлось ждать 30 лет, до 1905 года. И там не всё завершилось так, как хотелось бы Ф. Энгельсу. Потребовалось мировая бойня, начавшаяся в 1914 году, из которой Россия вышла в две революции 1917 года. В Первой мировой войне Германия испытала унижение полного поражения, хвалёные немецкие социал-демократы ничего не смогли поделать ни с войной, ни с поражением. Далее к власти в Германии приходят нацисты и 12 лет худшего кошмара и ещё большего поражения и унижения Германии обеспечены Гитлером со товарищи. Германские социал-демократы мышей не ловят, ситуацией не управляют. СССР же (та же Россия) по итогам Второй мировой войны превращается в сверхдержаву. Всё, всё не по Ф. Энгельсу!

А что бы было, если бы Ф. Энгельс не терял разума и не путал желаемое с действительным? Был ли бы его прогноз менее несуразным?

М. Бутин

Я устал. Изнемог. И, наверное, был бы честнее, если б сказал: чувствую, что оставлен Господом. Больше не было надо мной ключа свода, смолкло во мне эхо. Смолк тот голос, что говорил со мной в тишине. Я поднялся на самую высокую из башен и подумал: «Для чего они, эти звёзды?» Оглядел мои земли и вопросил: «Для чего они, эти земли?» Услышал жалобу сонного города и не понял: «Откуда она, эта жалоба?»

Я был иноземцем, отчуждённым от разноликой чужеязычной толпы. Был платьем, брошенным на спинку стула. Был бессильным и одиноким. Опустелым, нежилым, как дом, и как мне не хватало ключа свода!
Всё распалось во мне, ничто ничему не служило. «Однако я всё тот же, — думал я. — Всё то же знаю, всё то же помню, всё то же вижу и, несмотря на это, тону в бессмысленном дробном мире». Самая прекрасная из часовен — мёртвый камень и ничего больше, если перед ней никто не благоговеет, не вкушает её тишины и, сподобившись благодати, не молится от всего сердца. Что толку в моей мудрости, чувствах, памяти? Я сухая колючка, а не травинка. И мне скучно, как бывает скучно оставшимся без Господа.

Я не мучаюсь, мучается человек, а я — пустое место. Мне так скучно, что хоть разоряй от скуки сад, по которому я слоняюсь взад и вперёд, словно жду кого-то. Жду и жду среди расплывающейся Вселенной. Я молился Господу, но молится человек, а я — оболочка, свеча, которую не зажгли. «Вернись ко мне, моё рвение, моё усердие», — просил я. Я знаю: свяжи всё воедино, и возникнет рвение. Оно есть, когда у корабля есть капитан. Когда есть паломники в часовне. Но что остаётся, кроме бессмысленного камня, если невнятен замысел ваятеля?

И тогда я понял: тот, кто замер перед улыбающейся статуей, прекрасным пейзажем или в тишине храма, обретает Господа. Он миновал вещь и потянулся за смыслом, отстранил слова, вслушиваясь в мелодию, отвёл ночь и звёзды, притрагиваясь к вечности. Господь и есть смысл твоих слов, и, напитавшись смыслом, слова открывают тебе Господа. Слёзы малыша ножом полоснули сердце, и распахнулось окно на солёный океан. В тебе зазвенел не его плач — все плачи. Малыш взял тебя за руку и научил слышать.

— Для чего, Господи, заставляешь меня идти по пустыне? Я весь в шипах и колючках. По одному твоему знаку пустыня бы преобразилась — жёлтый песок, дальний горизонт, жгучий ветер не жили бы по отдельности, стали бы царством, я воспрял бы духом и проникся Твоей близостью.

Но я понял: если Бог отдалился, Он подаёт о Себе весть ощущением пустоты.

Антуан де Сент-Экзюпери. Цитадель

Немногие сошли с ума от бедности. Больше обезумевших от богатства.

Свт. Николай Сербский 

Никогда не делай паузу без нужды! А уж если взяла паузу, то тяни её сколько сможешь! Чем больше артист — тем больше у него пауза! 

Сомерсет Моэм. Театр

Я думаю практически всякий кто впервые сталкивается с современным философским дискурсом (например, Делеза, Деррида или того же самого Лакана) очень остро чувствует нехватку понимания или даже предпосылок, некоторых базовых знаний для понимания. Но я считаю, что даже углубленное изучение первооснов (в нашем примере это Ницше, Гуссерль, Фрейд) дискурсов изучаемых современных философов все-таки не даст полного понимания ни их предмета, ни языка. Более того традиционный (чуть ли не ветхозаветный) генетизм (А породило Б, а Б в свою очередь В) слишком однобок и склонен давать объяснения, а не понимание. Как известно гуманитарное понимание представляет собой отнюдь не линейный процесс, якобы повторяющий историю возникновения предмета, но это сложный процесс назад-вперед-возвратного движения от текста к его предтечам, традиции, через его аналоги (современники) к комментаторам, интерпретаторам, и далее включая в свой и будущий контекст. Поэтому чаще всего понимание требует некоторого вхождения в суть дела, которое происходит не иначе как в речи, в живой речи, создающей своего рода континуум, в котором возможно дальнейшее понимание.

«Герменевтический круг» неизбежен, всякое знание предполагает пред-знание, причем часто такого рода и характера, что возможно логически вывести и обосновать лишь из последующего знания. Не будем останавливаться на характере этого пред-знания (вера ли это, интуитивное знание или философская вера Ясперса; докса или эпистема – не все ли едино?), потому как дело не в том, чтобы принять нечто за догму, но скорее прояснить некоторую феноменологию оснований, на которой строится новый дискурс (если не сказать больше: картина мира) – структурный психоанализ.

Итак, начнем.

1. Аналитик всегда прав. Не потому что он все знает, но потому что занимает место Аналитика (отсюда следует обратная истина: пациент/исследуемый всегда ошибается). В этом тезисе закладывается идея о структурной заданности всякого дискурса (в последствии Лакан выделит 4 типа дискурса: господина, университета, истерика и аналитика), т.е. для отношений в поле речи первейшую значимость имеет не результат, смысл или содержание, а место/положение или по большому счету Форма (т.е. не что говорится, и даже не кем, а как или откуда, из чьей позиции этот кто-то говорит).

2. Психоаналитический дискурс ограничен, его единственным основанием и материалом является – речь, слово, буква, нечто сказуемое. Подобное ограничение на деле открывает широчайшие возможности. Одно из важнейших следствий этого: в силу первостепенности исследований поля речи/языка, любая реальность в психоанализе – либо языковая, либо вне-языковая (но с языком связанная и так или иначе им созданная).

3. Всякая видимость имеет сущностный характер. Именно видимость, «поверхность смысла» открывает нам то как собственно та или иная вещь вписана в общественные отношения. Иначе говоря, задача психоанализа увидеть в любом вымысле остаток неразрушимого ядра реальности (субъекта и его фантазмов или символической социальной сети) – «Истина имеет структуру вымысла».

4. Все живые существа захвачены тягой к иному/другому (это условие выживания); но животные даны сами себе непосредственно, а человек – опосредованно и в этом его трагедия – он сам для себя и есть другой. Данное положение опирается на исследования этологии животных (не помню автора теории, занимавшегося проблемой мимикрии) и примитивных обществ (Роже Кайуа, Клод Леви-Стросс). Отсюда еще одно важное и существенное замечание: хотя и животные умеют притворяться, но они способны обманывать лишь подражанием тому, что они не есть; человек в свою очередь единственное существо способное обманывать ложью (ибо только язык и сохраняет ложь в бытии), но человек способен также обмануть, говоря правду. Это подчеркивает суть сферы Символического – оно строится на обмане.

5. Так или иначе всякое образование (не только симптом, комплекс, но и начало самой психики) есть реакция на «внешнюю» реальность – это травма и последующие попытки защиты, сокрытия, вытеснения, излечения (следует учесть что травматичной реальностью является ничто иное как желание-наслаждение другого).

На основе этих положений можно уже перейти к основным положениям структурного психоанализа как такового (далее С.П.).

1. Одно из фундаментальнейших для теории С.П. открытие Лакана получило название «стадия зеркала». Суть его в следующем: Лакан изучает психологию детей (еще Фрейд указывал на необходимость изучения детской психологии для понимания структур психики взрослого) в возрасте от полугода до полутора, когда у них возникает первая самоидентификация – а именно в это время дети начинают узнавать свое отражение в зеркале. Разработка этой стадии, позволяет Лакану существенно дополнить (радикально формализовать) концепцию строения психики Фрейда.

1.1. Итак, первое следствие из «стадии зеркала» - это выделение трех регистров психики: Реальное – Воображаемое – Символическое. Чтобы приблизительно понять смысл, вкладываемый Лаканом в эти понятия, можно воспользоваться сравнением предложенным Н.Ф.Калиной этих категорий с другими похожими триадами о уровнях в человеке:
 

Структурный психоанализ

Фрейд (классический психоанализ)Аналитическая психологияСтруктурализмЭкзистенционализм

РеальноеОно (ид)Комплексы, инстинктыЭкзистенциальное измерениеБытие-в-себе

ВоображаемоеЯ (эго)ЭгоФеноменологическое измерениеБытие-для-себя

СимволическоеСверх-я (супер-эго)Самость, архетипыСтруктурное измерениеБытие-для-других

Реальное выступает как некоторое доязыковое бессознательное, опыт до всяких категорий – это тот хаос впечатлений, ощущений, состояний, влечений и чувств, в котором живет новорожденный младенец до того времени, когда под контролем взрослых, под влиянием культуры и при участии языка он начинает выражать свои переживания с помощью знаковых средств - жеста, осмысленных слогов, слов-наименований, слов-понятий и культурных образцов поведения.

Воображаемое – есть собственно тот регистр психики, что образуется в «стадии зеркала». В нем открывается главная функция этой стадии – ребенок устанавливает связи между организмом и реальностью через усвоения образа своего тела. Именно это и становится началом отчуждения субъекта от самого себя – ребенок усваивает себя не изнутри, но через внешний образ и говоря «Это Я» на деле показывает не на себя, а от себя в сторону зеркального двойника, который по сути есть уже некто другой – в лакановской терминологии это и есть другой (с маленькой буквы). ["Стадия зеркала, - пишет Лакан, - представляет собой драму, стремящуюся от несостоятельности к опережению - драму, которая фабрикует для субъекта, попавшегося на приманку пространственной идентификации, череду фантазмов, открывающуюся расчлененным образом тела, а завершающуюся формой его целостности, которую мы назовем ортопедической, и облачением, наконец, в ту броню отчуждающей идентичности, чья жесткая структура и предопределит собой все дальнейшее его умственное развитие."]

Символическое – последнее образование в психике, по сути не являющееся индивидуальным измерением, формируется с усвоением речи на фаллической фазе развития. Символическое - это структурный уровень языка и социальных отношений. Узловым моментом является исходная эдипова ситуация, от которой зависят первые формы социальных взаимодействий ребенка. Сама природа Символического состоит в том, что это структурирующее начало, некий порядок, место культуры. Структурированное, упорядоченное бессознательное (желания Реального) обретает символические формы для выражения, или, в терминологии Лакана, невыразимая реальность бессознательного, означаемое, находит для себя означающее. Этот порядок ведет за собой появление еще одного важного понятия – Другого (с большой буквы).

Стоит отметить, что в С.П. все эти регистры являются аналитически сконструированными, вычлененными из целостной внутренней психической жизни индивида понятиями, а не реально существующими образованиями. Более того, всякое определение каждого регистра самого по себе недостаточно, т.к. они все взаимосвязаны («боромеев узел» Лакана) и взаимоопределяются1.

1.2. Выражение Рембо: «Я – это другой», часто служит манифестом теории Лакана. Он говорит о дискурсивной природе Другого («бессознательное – это дискурс Другого»), исходя из того, что место Другого - общепринятые формы речевой практики, дискурс большинства, способы выражения (артикуляции) Реального, предлагаемые языком и культурой (самый ясный пример говорения Другого через меня – это постоянные поправки пациентов, типа «я не это хотел сказать», «мне кажется кто-то другой это говорит, а ней я», «я вынужден говорить чужими словами» етс.). Как понятие Другой – это субъектная артикуляция феномена «свое иное»; это извечное «Ты» всякого диалога, извечное «Он» всякой структурности. У Лакана Другой определяется строго психоаналитически, как источник (и одновременно результат) процессов вытеснения и сопротивления. Я и Другой диалектически связаны между собой, а истоки этой связи коренятся в невозможности осознать и принять истину своего существования (Реальное).

1.3. Собственно выражение «Я – это другой» помимо важности Другого имеет и другое послание, о том, что наше Эго существует как иллюзорная сущность, ложная самость. ["Чем дальше следуем мы за мыслью Фрейда на третьем этапе его творчества, тем яснее предстает у него Я в качестве миража, в качестве суммы идентификаций. Конечно, Я действительно располагается в месте того достаточно бедного синтетического образования, к которому субъект сводится в собственном о себе представлении, но оно в то же время являет собой и нечто иное, оно находится и в другом месте, оно имеет и другой источник"]. Говоря о Воображаемом (топос нашего Эго) С.П. имеет в виду комплекс отношений – «нарциссическое отношение субъекта к собственному Я», «дуальное отношение, основанное на образе себе подобного (эротическое притягивание, агрессивное напряжение)», «отношение, сходное с теми, что описываются в этологии животных» (все три фрагмента определений взяты из словаря по психоанализу Лапланша и Понталиса). Отсюда возникает характерная для всего пост-структуралистского дискурса проблема Субъекта. Как такового Человека в теории Лакана не существует (он вообще не употребляет этот термин, заменив его «субъектом», причем субъектом перечеркнутым – это будет пояснено далее), что методологически было оправдано на первых порах развития теории, ибо она не ставила проблем антропологических или экзистенциальных, но прямо исходила из фигуры исследуемого, т.е. «психоаналитического субъекта» – пациента то бишь. Вторым моментом является конечно тот факт, что С.П. ставит под вопрос Субъектность человека в ее традиционном понимании, рассматривая его Я всего лишь в качестве шифтера («переключателя») между регистрами психики (Р-В-С). Впоследствии С.Жижек (основатель Люблянской школы С.П.) дал наиболее краткое определение «Субъект – есть ответ Реального на вопрос Другого» (проблема Субъектности и ее появления Жижеком рассматривается через феномен интер-пассивности).

Наибольшую путаницу вносит постоянное употребление Лаканом «перечеркнутого субъекта» (что-то вроде $), не вдаваясь в нюансы употребления сей матемы сейчас нам нужно лишь уточнить, что в С.П. субъект (как и Я, эго) не являются чем-то стабильно-сущим, некоторым устойчивым ядром, образованием и т.п. «Перечеркнутый субъект» призван именно отметить эту неполноценность, неполноту, лишенность субъекта вне Символического. По сути для Лакана субъект – это имя того смещения, которое происходит от индивидуального плана (наше недостаточное S) к социо-символическому. Человек, остается субъектом лишь балансируя на этом извечном движение туда и обратно, завершенный переход в один из уровней неминуемо превращается нас в объект.

2. «Бессознательное структурировано как язык» (иначе эту формулу Лакан формулирует в одном из интервью: «Нет структуры, которая не шла бы от языка»).

2.1. Бессознательное – на поверхности речи, а не в глубинах. Данное положение во многом связано с предпосылками теории С.П., одна из них включает в себя отказ от противопоставления глубины и поверхности как таковых (критика «глубины» идущая еще от Ницше), обращение к видимому, а не подразумеваемому и т.д. Именно оговорки, остроты и шире – автоматизм речи, а не глубинные (заметим: конституируемые как глубинные) образования и есть бессознательное в своей феноменологической данности.

2.2. Суть Большого Другого. Всякая речь есть обращение, и стало быть она требует ответа. Сама внеположенность той инстанции к которой обращена речь и в то же время из которой речи и исходит (ибо у нас нет личных слов, язык – это всегда язык Другого, которому мы научились/были научены в детстве) – создают регистр Большого Другого. Необходимо понимать, что в С.П. «Другой – символическая структура, в которую субъект оказывается постоянно вовлеченным. И сама по себе она не принадлежит психическому уровню: это радикальным образом внешний непсихологический универсум символических кодов, регулирующих наш психический опыт. Ошибочно пытаться как интернализовать Большого Другого и редуцировать его до психологического факта, так и экстернализовать Большого Другого и редуцировать его до институций социально реальности» (Салецл). Центральное место в формировании этого порядка является Эдипова ситуация, которую Лакан трактует в чисто языковом ключе. По его мнению, научаясь в этот период подчиняться социальным нормам и запретам, удовлетворять свои желания в соответствии с правилами культуры, ребенок впервые сталкивается с противоречием в языке: Отец и Мать. Главную роль в этом процессе социализации играет инстанция, которую Лакан называет "Имя Отца". Отец (в широком смысле этого слова - старший, субъект власти и закона) выполняет функцию Символического Другого: упорядочивает действительность и учит ребенка жить в обществе и соблюдать его законы. Неоформленные, бессознательные желания Реального выражаются и формулируются под влиянием Другого, объясняющего нам, как именно хотеть того, чего хочется. Мать напротив рассматривается как речевая позиция разрешения/удовлетворения. Это противоречие в принципе неразрешимо, что ведет к следующему важному открытию, что наши желания не такие уж и наши, а как минимум «согласованные» с Другим (о желании см. ниже).

Здесь начинает работать логика подобная логике Капитала у Маркса (именно его понятие «прибавочной стоимости» использовал Лакан) – если часть моих желаний запрещена, и таким образом я лишен доли удовольствия, то стало быть она «отдана/экспроприирована» тем кто запрещает – Другим, представляющим Закон. Суть этой логики не в том, что действительно некто другой получает те удовольствия, что отобрал у нас, но как и у Маркса сама система отношений порождает подсознательное полагание «прибавочного удовольствия» у Другого (отсюда наша нетерпимость к удовольствию других).

Завершая тему большого Другого необходимо затронуть наиболее сложный аспект – то что в психоанализе получило название первичная ложь (proton pseudos). Еще Фрейд предостерегал и был категорически против всякой новомодной чуши (вроде юнгианства) о том, что «нужно только заглянуть в потаенные глубины собственной души, и там вы столкнетесь с истиной, с божественной сокровенностью личности етс.» - вся практика психоанализа указывает на фундаментальную Ложь, обеспечивающую фантазматическую целостность личности: исследуя самое сокровенное содержание нашей личности, мы сталкиваемся не с нашим истинным Я, а с первичной ложью — все мы втайне верим в «большого Другого». Никаких глубин у бессознательного собственно и нет, как нет ничего там, кроме хозяина, хозяина-лжеца, хозяина-самозванца. Лакан, используя игру слов, обозначил то, с чем столкнулся еще Фрейд, - perversion и version du pere (с фр. «перверсия/извращение» - «версия/вариант Отца»). Дело здесь не в том, что есть некая общественная сила, которая подавляет наши глубоко скрытые инстинкты и т.д., а в том, что бессознательное - хозяин, и хозяин этот отвратителен (он навязывает нам одновременно свою власть и непристойное наслаждение). Но именно в этом факте сокрыта позитивность бессознательного, ибо эта та структура, что всеми способами укрывает от меня (от символизации, проговаривания) Нечто, некоторую невыносимую Истину моего желания – и пока я ее не знаю, я сохраняю хоть какую-то целостность, как личность.

3. Проблема существования. Дискурсу Лакана свойственна некоторая противоречивость, что связано со множеством причин, в том числе с его постоянным развитием. Один из аспектов – это двусмысленность употребления термина «существование», который строго говоря используется им в двух противоположных значениях (значение которых проясняет С.Жижек в ст. «Глядя вкось»):

Первый смысл: «существование» как «суждение о существовании», т.е. то с помощью чего мы символически подтверждаем существование чего-либо; здесь существование – синоним символизации, внесения чего-то в символический порядок: только то, что символизировано, полноправно "существует". В этом смысле Лакан употребляет слово "существование", когда утверждает: "Женщина не существует" или "Сексуальных взаимоотношений нет". Ни Женщина, ни сексуальные отношения не обладают собственным означающим, их нельзя вписать в символическую сетку, они противятся символизации. То известное "ощущение нереальности", которое мы испытываем, сталкиваясь с некоторыми явлениями, располагается именно на этом уровне: оно означает, что данный объект утратил свое место в символической вселенной.

Второй противоположный смысл: «существование как «ex-sistence» (букв. с фр. «бывший в нахождении/расположении»), т.е. как невозможно-реальное ядро, ускользающее от символизации. Первые следы такого взгляда на существование видны уже в Семинаре II, когда Лакан подчеркивает, что "во всем существовании есть что-то настолько невероятное, что приходится постоянно задаваться вопросом о его реальности". Конечно, это ex-sistence реальности, Вещи, которая воплощает невозможное удовольствие, исключается самим наличием символического порядка. Можно сказать, что нам всегда приходится выбирать между смыслом и ex-sistence: за доступность смысла приходится платить ценой исключения ex-sistence. (Возможно, здесь начинается скрытая экономика феноменологического "эпохе": взять ex-sistence в скобки, чтобы получить доступ в царство смысла). И, используя такое понятие существования (ex-sistence), мы можем сказать, что именно женщина "существует", то есть присутствует как избыток удовольствия по ту сторону смысла, ускользая от символизации, и поэтому, как говорит Лакан, "женщина – это sinthome мужчины".

Отметим, что отсюда происходит та же двойственность в трактовке Лаканом Реального и реальности2.

4. Желание – влечение (объект маленькое а). Эти понятия являются одними их базовых и получают весьма детальную разработку в С.П.

Желания – это влечения Реального, измененные и преобразованные экзистенциальным присутствием Символического Другого, о которых субъект ничего не знает. Желание бессознательно, это нечто, отчуждаемое от потребности вытеснением, оно не может выразиться в запросе, обращенном к другому человеку. Лакан говорил о расколе между желанием и потребностью: простое сексуальное влечение жаждет удовлетворения, в то время как любовь - это желание Другого (мы желаем, чтобы нас желали). Идеальный возлюбленный - тот, кто всегда желает меня как объект своей любви. В то же время желание Другого производит меня как некоторую субъективность - этот процесс называется актом конституирования субъекта. Иначе говоря, желание – не есть простая функция организма, желание появляется только в Языке, более того оно и «работает» в точности как метонимия в языке, оно метафорично и легко соскальзывает с одного объекта на другой. При этом все же желания наши не хаотичны, а подчинены особой логике, которую выражает в себе объект малое а или объект-причина желания. Эта разница между причиной и объектом желания весьма важна (ибо их слияние представляет собой крайний фетишизм) – само собой Лакан настаивает на том, что любой объект становится желанным не в силу своих реальный свойств, но лишь будучи помещенным в поле фанатазии. Объект малое а (objet a) - это то, что придает динамическую последовательность нашим желаниям, некая черта задействующая фантазм (типичный пример причины и объекта – это деталь и девушка, где такой важной деталью может в зависимости от фантазма оказаться локон, родинка, косоглазие, все что угодно; более сложный пример – некрасивая подружка, оттеняющая красивую, является также по сути причиной желания, хотя объектом остается – красивая).

Желание никогда по сути не направлено на достижение своего объекта, это такое дело суть которого в самом деле, движении, но никак не в достижении; желание направлено лишь на то, чтобы воспроизводить себя как желание (именно потому излишнее приближение к объекту заканчивается смертью желания, либо страхом, бегством прочь). Таким образом, желание оказывается максимально диалектичным, оно в любой момент может развернуться на 180 градусов, соскочить на иной объект. Совсем иной механизм представляет собой влечение. Влечение – слепо направлено на свой объект, оно своего рода замыкание, нечто что появляется там где его быть не должно (Лакан прямо говорит, что влечение – «нечто что не имеет ни головы, ни хвоста – эдакий коллаж»), оно всегда двунаправлено, циркулирует меж двух объектов – своего объекта и удовольствия как объекта (на простом примере: оральное влечение – есть замыкание между пищей как объектом и удовольствием от набивания рта как объектом). Влечение являет собой слепое упорство удовольствия Реального.

5. Симптом – фантазм – синтом. В рамках практики психоанализа всегда соотносятся фантазм и симптом, проблема в том, что Лакан в трактовке их соотношения в процессе анализа прошел не малую эволюцию. Традиционно симптом рассматривался (в т.ч. и «ранним» Лаканом) как "способ, посредством которого субъект дает выход своему желанию", как воплощенный компромисс, свидетельствующий, что субъект не настоял на своем желании, и поэтому истина желания стала доступна только через интерпретативное раскрытие симптома. Т.е. симптом также имеет природу метафоры. ["Двойной спусковой механизм метафоры и есть тот механизм, с помощью которого получает определенность симптом (в аналитическом смысле). Между загадочным означающим сексуальной травмы и термином, заменившим ее в цепочке означающих, пробегает искра, фиксирующаяся в симптоме – а он представляет собой метафору, включающую плоть или функцию в качестве означивающего элемента – значение, недоступное для субъекта, обладающего сознанием, у которого симптом этот можно снять"]. В самом простом виде механизм симптома наблюдался еще Фрейдом в конверсионной истерии: например кем-то нанесенная словесная обида (травма) символически рассматривается (вписывание травмы в символический континуум для снятия травматичности) как пощечина (перенос, т.е. конверсия), что в последствии находит выражение например в болезненном нервном тике щеки (собственно симптом). Открытие Фрейда ставшее важнейшим для психоанализа заключалось как раз в том, что расшифрованный как послание Другому симптом сам собой пропадал. Т.о. «стандартная» теория психоанализа стояла на формуле "раскрытие симптомов – идентификация с фантазией". Реконструкция фантазии на месте симптома и последующая идентификация с ней была необходима именно в силу попыток придать некую опору пациенту в жизни (эта опора однако иллюзорна, т.к. фантазия будучи воображаемым сценарием не устраняет, а лишь маскирует неполноту в символическом порядке, нехватку в Другом, некую фундаментальную невозможность, вытекающую из самого акта символизации). Фантазм – как его определяет все та же Калина – есть как бы окошко, открытое в Реальное, это своеобразный компромисс между принципом удовольствия и принципом реальности, посредством которого человек может хоть что-то узнать о своих подлинных желаниях. Фантазм и перверсия сходны друг с другом, только извращение - это вторжение Реального в Символический порядок, а фантазм - экспансия Символического в экзистенцию Реального. В этом корни привлекательности фантазма. Он зачаровывает и обольщает, поскольку (на какое-то время) возвращает взрослого человека в давно утраченный, блаженный рай нарциссического удовольствия.

СИНТОМ
В 70х годах Лакан приходит к совершенно иной концепции анализа, которая выражается уже формулой "пройти сквозь фантазию – отождествиться с симптомом". Это связано с выделением Лаканом нового топоса психики – который получил название le sinthome (синтом). Это точка, которая является основой цельности субъекта, точка, где "ты есть это", точка, указывающая на "нечто в субъекте, что больше, чем сам субъект", точка, не являющаяся ни симптомом (шифрованным посланием, в котором субъект получает от Другого свое собственное послание в измененном виде), ни фантазией (воображаемым сценарием, который, посредством своего гипнотизирующего присутствия, маскирует в Другом его лишенность).

Эта сфера эк-зистирующего sinthome намного глубже, чем симптом или фантазия: sinthome – это психотическое ядро, которое не поддается ни интерпретации (как симптом), ни снятию (как фантазия) – что же с ним тогда делать? Ответ Лакана (и в то же время определение завершающего момента в процессе психоанализа) таков: отождествиться с sinthome. Субъект, отождествившись со своим симптомом, становится недоступен для его происков – и, наверное, нет лучшего завершения для анализа. Т.е. анализ оказывается завершен, когда мы выделяем ядро удовольствия, которое, так сказать, обладает иммунитетом к символическому воздействию, к влиянию дискурса. Кроме того, это можно считать лакановским прочтением лозунга Фрейда: "Wo es war, soll Ich werden": в реальности твоего симптома ты должен разглядеть основу твоего бытия. Ты должен отождествиться с тем местом, где уже был твой симптом, в его "патологической" единственности ты должен увидеть то, что гарантирует твою целостность. Для позднего Лакана анализ закончен, когда мы отходим на какое-то расстояние от фантазии и отождествляемся с патологической единичностью, от которой зависит целостность нашего удовольствия.

6. Норма – это психоз. Психоз – это норма. Если поверхность речи – и есть бессознательное, то в чем отличие нормального человека от так называемого «психически больного»? Конечно же, в том как тот и другой строят свой дискурс: первый строит свой дискурс на расщеплении речи между социальной нормой и желанием, второй – буквально артикулирует желание. Проблема в том, что разница оказывается призрачной, ведь психотик не устраняет это расщепление, но доводит его до предела – максимально дистанцируясь от символического порядка (на том же основании другой исследователь предложил рассматривать многие заболевания, и в первую очередь шизофрению – как вариант языковой игры, иллокутивное замыкание). Именно на этом и строится заявление Лакана: «Психоз – это норма. Норма – это психоз». Т.е. с одной стороны, «больной» - это лишь тот, кто либо прямо (и быть может часто гротескно или утрировано, как например, в заявлении «Я - Бог» или «Я – Наполеон») высказывает те же самые содержания (желания), которые есть и у «здорового», но успешно вытесняются, либо за счет дистанции от обще принятых значений (социо-символический порядок) создает иное, альтернативное отношение к миру (паранойяльное картирование, психотическое отношение к социальным условностям, как именно условностям). А с другой стороны – то, что зовется «нормой» в сути своей часто редкостное психическое «уродство»: норма зиждется на фетишистской вере в Другого и предполагает постоянный компромисс желаний и социальных установлений (самая что ни на есть проституция личным содержанием). Именно норма нуждается в шизофреническом расколе – между личным и социальным, более того именно смещение одного плана в другой и порождает субъекта (потому норма как психоз имеет и положительное, а точнее необходимое значение).

Т.о. Лакановская концепция продолжает и развивает гегелевско-фрейдовский пафос сосуществования человека с негативом. Сама фигура человека разворачивается лишь на пересечении разного типа опытов негативного:

Любовь(позитивное отсутствие негативности: всеобщность близости со знаком плюс) Норма Язык(позитивное присутствие негативности: существование разрыва со знаком плюс)

ЭгоЧЕЛОВЕКСубъект

Агрессивность(негативное отсутствие негативности: существование близости со знаком минус)ПатологияШизофрения(негативное присутствие негативности: всеобщность разрыва со знаком минус)

7. «Пустое означающее». Возвращаясь к тому моменту, что именно обычная наша речь оказывается сферой бессознательного, Другой Сценой (по Фрейду), местом откуда за нас и через нас говорит дискурс, т.е. Другой, С.П. делает особый акцент на том, как собственно устроен язык и наша речь – ведь по сути это устройство и решает нашу судьбу. Ведь именно в языке мы реализуем первоначальный запрос и формулируем его в желании. А наши желания – и есть то, что мы есть. Проблема в том, что как мы уже знаем Желания, сформулированные в сфере символического, оказываются не моими желаниями, а желаниями Другого. Само появление знака Лакан объясняет как констатацию нехватки желаемой вещи (ибо знак появляется при актуальности отсутствия чего-либо, при наличии – знак ни к чему). Более того развивая лингвистические идеи Соссюра и Якобсона, Лакан приходит к положению о том, что означающее не просто имеет произвольный характер по отношению к своему означаемому, но более того в повседневной речи, в Символическом универсуме вообще теряет с ним связь – означающее начинает отсылать лишь к другим означающим, но никак не к своему изначальному референту. Т.о. человек оказывается игрушкой механизмов метонимии и метафоры, которые позволяют свободно перемещаться/ скользить от одних означающих к другим. И проводя параллели с трактовкой Леви-Стросса лакановское бессознательное по сути своей и оказывается тем «пустым означающим», пустым местом, которое заполняется неким содержанием в силу желания, заданного фантазмом. В одном из своих интервью Лакан поясняет это как два противоположно направленных русла в языке – русло смысла и русло знака, причем он настаивает на важности именно изучения русла знака, т.к. именно в нем заключается разгадка и ключ к наслаждению (что и есть по сути цель психоанализа – вернуть человеку минимум наслаждения).

Итак, мы попытались дать отнюдь не развернутый план концепции С.П. и не краткий пересказ Лакана за 90 минут; нашей целью было лишь в ясной форме (насколько это вообще возможно для этого дискурса, ибо понимание требует адекватности, а не простоты) и не перегружая обоснованием (для понимания которого может даже оказаться недостаточно хорошего знания Гегеля, Маркса и Фрейда) дать некоторые концептуальные стороны, направления и основания теории С.П. Что собственно в той или иной мере нам удалось. В какой мере именно – зависит лишь от вашего Понимания.

Примечания

1. С.Жижек в «13 опытов о Ленине» систематично развертывает эту «сложную взаимосвязь лаканианской триады Реального-Воображаемого-Символического: вся триада отражается в каждом из трех элементов, ее составляющих. Существуют три модальности Реального: «реальное Реальное» (ужасающая Вещь, изначальный объект – от горла Ирмы до Чужого), «символическое Реальное» (реальное как последовательность: означающее, сведенное к бессмысленной формуле вроде квантовых формул физики, которые невозможно вернуть к повседневному опыту нашего жизненного мира или связать с ним) и «воображаемое Реальное» (загадочное je ne sais quoi, непонятное «нечто», благодаря которому в обычном объекте проявляется измерение возвышенного). Реальное, таким образом, на самом деле состоит из всех трех измерений одновременно: глубинного водоворота, разрушающего всякую последовательную структуру; математизированной последовательной структуры реальности; хрупкой чистой видимости. И точно так же существуют три модальности Символического (реальное — означающее, сведенное к бессмысленной формуле; воображаемое — юнгианские «символы»; символическое — речь, многозначный язык) и три модальности Воображаемого (реальное — фантазм, который представляет собой воображаемый сценарий, занимающий место Реального; воображаемое — образ, как таковой, в своем фундаментальном значении приманки; и символическое - опять юнгианские «символы» или архетипы нью-эйдж). Триада Реальное - Символическое - Воображаемое также определяет три формы децентрованности субъекта: Реальную (о которой говорит нейробиология: нейронная сеть как объективная реальность нашего иллюзорного психического переживания своего «я»); Символическую (символический порядок как проговаривающая мое «я» Другая сцена, которая в действительности и служит тайным движителем); Воображаемую (сама фундаментальная фантазия, децентрованный воображаемый сценарий, недоступный моему психическому опыту). Это означает, что Реальное не является твердым ядром реальности, сопротивляющимся виртуализации».

2. Не менее эмблематичное для С.П. выражение Лакана: «реальность – это гримаса Реального», однако это значит как раз то, что Реальное всегда переживается нами как столь же «нереальное», сколь и призрачная иллюзия, которой нет места в нашей (символически сконструированной) реальности. В этом «символическом конструкте (который мы воспринимаем в качестве нашей социальной) реальности» — вся загвоздка: инертный остаток, исключенный из (того, что мы переживаем в качестве) реальности, возвращается в Реальном призрачных видений. Реальное — это даже не дорефлексивная реальность нашей непосредственной погруженности в наш жизненный мир, а именно то, что утрачено, то, - от чего субъект должен отречься, чтобы погрузиться в свой жизненный мир, а следовательно, и то, что всегда возвращается в виде призрачных видений.
Т.о. «Стандартная «лаканианская» идея – это идея о реальности как гримасе Реального: Реальное — недостижимая травматическая сущность- Пустота, слепящее Солнце, на которое невозможно смотреть прямой которое можно увидеть, только глядя вкось, со стороны, при искажении перспективы, — если мы смотрим на него прямо, его свет ослепляет нас... Реальное, таким образом, структурируется/искажается в «гримасу», которую мы называем реальностью, при помощи восстанавливающей символической сети, подобно тому как кантианская Ding-an-sich* структурируется в то, что мы переживаем как объективную реальность посредством трансцендентальной сети. Однако если идти до конца, то придется инвертировать указанную формулу: само Реальное — это лишь гримаса реальности, что-то, что представляет собой не что иное, как искажение перспективы реальности, что-то, что становится видимым только благодаря такому искажению, поскольку оно заключено «всебе» и совершенно лишено субстанции. Реальное - это видимость как видимость, оно не просто проявляется в видимости, оно представляет собой не что иное, как видимость себя самого — оно лишь некая гримаса реальности, некая незаметная, непостижимая, по сути, иллюзорная черта, обусловливающая абсолютно различное в тождественном. Это Реальное находится не по ту сторону явлений, но представляет собой их изнанку, промежуток между двумя несоразмерными явлениями, смещение перспективы».

Иван Кудряшов. Журнал «Ликбез»

В большой аквариум поместили щуку. Сначала она плавала по всему аквариуму. Но потом одну его часть отгородили прозрачным толстым стеклом, и теперь щука не могла туда попасть. Она не видела преграду, просто каждый раз, когда она пыталась плыть в другую часть аквариума, натыкалась на препятствие. Долгое время щука билась в тщетных попытках пробить невидимую преграду. И вот, когда силы почти покинули её, она отступила. Учёные убрали стекло. Но щука больше никогда не возобновляла попыток попасть в другую часть аквариума. Она плавала в маленьком пространстве, в то время как могла бы пользоваться всем просторным аквариумом, и при этом ни разу даже не попробовала попасть в другую часть своего водного жилища. 
Поучительный эксперимент, правда? Заставляет задуматься, возможно, в нашей жизни тоже давно уже нет преград, но прошлый опыт, засевший крепко в нашей голове, не даёт нам двигаться вперёд и развиваться? Может быть, стоит сделать всего один шаг вперёд, и получить достойное вознаграждение за труды.

Уж лучше выпить горький яд, но свой, чем лобызать медовый зад чужой!

Абдуррахман Джами

Почитание святого состоит в подражании ему.

Святитель Иоанн Златоуст.

Первым должен мириться тот, кто больше любит. Первым должен мириться тот, кто совершеннее. Первым должен мириться тот, кто выше в своем духовном развитии. Далеко не всегда начинает мириться тот, кто виноват. Потому что обычно в ссоре все считают виновным не себя, а другого. Если думать, что пусть первым мирится тот, кто виноват, тогда примирения может вообще не произойти.

Епископ Пантелеимон (Шатов)