Дневник
Я думаю практически всякий кто впервые сталкивается с современным философским дискурсом (например, Делеза, Деррида или того же самого Лакана) очень остро чувствует нехватку понимания или даже предпосылок, некоторых базовых знаний для понимания. Но я считаю, что даже углубленное изучение первооснов (в нашем примере это Ницше, Гуссерль, Фрейд) дискурсов изучаемых современных философов все-таки не даст полного понимания ни их предмета, ни языка. Более того традиционный (чуть ли не ветхозаветный) генетизм (А породило Б, а Б в свою очередь В) слишком однобок и склонен давать объяснения, а не понимание. Как известно гуманитарное понимание представляет собой отнюдь не линейный процесс, якобы повторяющий историю возникновения предмета, но это сложный процесс назад-вперед-возвратного движения от текста к его предтечам, традиции, через его аналоги (современники) к комментаторам, интерпретаторам, и далее включая в свой и будущий контекст. Поэтому чаще всего понимание требует некоторого вхождения в суть дела, которое происходит не иначе как в речи, в живой речи, создающей своего рода континуум, в котором возможно дальнейшее понимание.
«Герменевтический круг» неизбежен, всякое знание предполагает пред-знание, причем часто такого рода и характера, что возможно логически вывести и обосновать лишь из последующего знания. Не будем останавливаться на характере этого пред-знания (вера ли это, интуитивное знание или философская вера Ясперса; докса или эпистема – не все ли едино?), потому как дело не в том, чтобы принять нечто за догму, но скорее прояснить некоторую феноменологию оснований, на которой строится новый дискурс (если не сказать больше: картина мира) – структурный психоанализ.
Итак, начнем.
1. Аналитик всегда прав. Не потому что он все знает, но потому что занимает место Аналитика (отсюда следует обратная истина: пациент/исследуемый всегда ошибается). В этом тезисе закладывается идея о структурной заданности всякого дискурса (в последствии Лакан выделит 4 типа дискурса: господина, университета, истерика и аналитика), т.е. для отношений в поле речи первейшую значимость имеет не результат, смысл или содержание, а место/положение или по большому счету Форма (т.е. не что говорится, и даже не кем, а как или откуда, из чьей позиции этот кто-то говорит).
2. Психоаналитический дискурс ограничен, его единственным основанием и материалом является – речь, слово, буква, нечто сказуемое. Подобное ограничение на деле открывает широчайшие возможности. Одно из важнейших следствий этого: в силу первостепенности исследований поля речи/языка, любая реальность в психоанализе – либо языковая, либо вне-языковая (но с языком связанная и так или иначе им созданная).
3. Всякая видимость имеет сущностный характер. Именно видимость, «поверхность смысла» открывает нам то как собственно та или иная вещь вписана в общественные отношения. Иначе говоря, задача психоанализа увидеть в любом вымысле остаток неразрушимого ядра реальности (субъекта и его фантазмов или символической социальной сети) – «Истина имеет структуру вымысла».
4. Все живые существа захвачены тягой к иному/другому (это условие выживания); но животные даны сами себе непосредственно, а человек – опосредованно и в этом его трагедия – он сам для себя и есть другой. Данное положение опирается на исследования этологии животных (не помню автора теории, занимавшегося проблемой мимикрии) и примитивных обществ (Роже Кайуа, Клод Леви-Стросс). Отсюда еще одно важное и существенное замечание: хотя и животные умеют притворяться, но они способны обманывать лишь подражанием тому, что они не есть; человек в свою очередь единственное существо способное обманывать ложью (ибо только язык и сохраняет ложь в бытии), но человек способен также обмануть, говоря правду. Это подчеркивает суть сферы Символического – оно строится на обмане.
5. Так или иначе всякое образование (не только симптом, комплекс, но и начало самой психики) есть реакция на «внешнюю» реальность – это травма и последующие попытки защиты, сокрытия, вытеснения, излечения (следует учесть что травматичной реальностью является ничто иное как желание-наслаждение другого).
На основе этих положений можно уже перейти к основным положениям структурного психоанализа как такового (далее С.П.).
1. Одно из фундаментальнейших для теории С.П. открытие Лакана получило название «стадия зеркала». Суть его в следующем: Лакан изучает психологию детей (еще Фрейд указывал на необходимость изучения детской психологии для понимания структур психики взрослого) в возрасте от полугода до полутора, когда у них возникает первая самоидентификация – а именно в это время дети начинают узнавать свое отражение в зеркале. Разработка этой стадии, позволяет Лакану существенно дополнить (радикально формализовать) концепцию строения психики Фрейда.
1.1. Итак, первое следствие из «стадии зеркала» - это выделение трех регистров психики: Реальное – Воображаемое – Символическое. Чтобы приблизительно понять смысл, вкладываемый Лаканом в эти понятия, можно воспользоваться сравнением предложенным Н.Ф.Калиной этих категорий с другими похожими триадами о уровнях в человеке:
Структурный психоанализ
Фрейд (классический психоанализ)Аналитическая психологияСтруктурализмЭкзистенционализм
РеальноеОно (ид)Комплексы, инстинктыЭкзистенциальное измерениеБытие-в-себе
ВоображаемоеЯ (эго)ЭгоФеноменологическое измерениеБытие-для-себя
СимволическоеСверх-я (супер-эго)Самость, архетипыСтруктурное измерениеБытие-для-других
Реальное выступает как некоторое доязыковое бессознательное, опыт до всяких категорий – это тот хаос впечатлений, ощущений, состояний, влечений и чувств, в котором живет новорожденный младенец до того времени, когда под контролем взрослых, под влиянием культуры и при участии языка он начинает выражать свои переживания с помощью знаковых средств - жеста, осмысленных слогов, слов-наименований, слов-понятий и культурных образцов поведения.
Воображаемое – есть собственно тот регистр психики, что образуется в «стадии зеркала». В нем открывается главная функция этой стадии – ребенок устанавливает связи между организмом и реальностью через усвоения образа своего тела. Именно это и становится началом отчуждения субъекта от самого себя – ребенок усваивает себя не изнутри, но через внешний образ и говоря «Это Я» на деле показывает не на себя, а от себя в сторону зеркального двойника, который по сути есть уже некто другой – в лакановской терминологии это и есть другой (с маленькой буквы). ["Стадия зеркала, - пишет Лакан, - представляет собой драму, стремящуюся от несостоятельности к опережению - драму, которая фабрикует для субъекта, попавшегося на приманку пространственной идентификации, череду фантазмов, открывающуюся расчлененным образом тела, а завершающуюся формой его целостности, которую мы назовем ортопедической, и облачением, наконец, в ту броню отчуждающей идентичности, чья жесткая структура и предопределит собой все дальнейшее его умственное развитие."]
Символическое – последнее образование в психике, по сути не являющееся индивидуальным измерением, формируется с усвоением речи на фаллической фазе развития. Символическое - это структурный уровень языка и социальных отношений. Узловым моментом является исходная эдипова ситуация, от которой зависят первые формы социальных взаимодействий ребенка. Сама природа Символического состоит в том, что это структурирующее начало, некий порядок, место культуры. Структурированное, упорядоченное бессознательное (желания Реального) обретает символические формы для выражения, или, в терминологии Лакана, невыразимая реальность бессознательного, означаемое, находит для себя означающее. Этот порядок ведет за собой появление еще одного важного понятия – Другого (с большой буквы).
Стоит отметить, что в С.П. все эти регистры являются аналитически сконструированными, вычлененными из целостной внутренней психической жизни индивида понятиями, а не реально существующими образованиями. Более того, всякое определение каждого регистра самого по себе недостаточно, т.к. они все взаимосвязаны («боромеев узел» Лакана) и взаимоопределяются1.
1.2. Выражение Рембо: «Я – это другой», часто служит манифестом теории Лакана. Он говорит о дискурсивной природе Другого («бессознательное – это дискурс Другого»), исходя из того, что место Другого - общепринятые формы речевой практики, дискурс большинства, способы выражения (артикуляции) Реального, предлагаемые языком и культурой (самый ясный пример говорения Другого через меня – это постоянные поправки пациентов, типа «я не это хотел сказать», «мне кажется кто-то другой это говорит, а ней я», «я вынужден говорить чужими словами» етс.). Как понятие Другой – это субъектная артикуляция феномена «свое иное»; это извечное «Ты» всякого диалога, извечное «Он» всякой структурности. У Лакана Другой определяется строго психоаналитически, как источник (и одновременно результат) процессов вытеснения и сопротивления. Я и Другой диалектически связаны между собой, а истоки этой связи коренятся в невозможности осознать и принять истину своего существования (Реальное).
1.3. Собственно выражение «Я – это другой» помимо важности Другого имеет и другое послание, о том, что наше Эго существует как иллюзорная сущность, ложная самость. ["Чем дальше следуем мы за мыслью Фрейда на третьем этапе его творчества, тем яснее предстает у него Я в качестве миража, в качестве суммы идентификаций. Конечно, Я действительно располагается в месте того достаточно бедного синтетического образования, к которому субъект сводится в собственном о себе представлении, но оно в то же время являет собой и нечто иное, оно находится и в другом месте, оно имеет и другой источник"]. Говоря о Воображаемом (топос нашего Эго) С.П. имеет в виду комплекс отношений – «нарциссическое отношение субъекта к собственному Я», «дуальное отношение, основанное на образе себе подобного (эротическое притягивание, агрессивное напряжение)», «отношение, сходное с теми, что описываются в этологии животных» (все три фрагмента определений взяты из словаря по психоанализу Лапланша и Понталиса). Отсюда возникает характерная для всего пост-структуралистского дискурса проблема Субъекта. Как такового Человека в теории Лакана не существует (он вообще не употребляет этот термин, заменив его «субъектом», причем субъектом перечеркнутым – это будет пояснено далее), что методологически было оправдано на первых порах развития теории, ибо она не ставила проблем антропологических или экзистенциальных, но прямо исходила из фигуры исследуемого, т.е. «психоаналитического субъекта» – пациента то бишь. Вторым моментом является конечно тот факт, что С.П. ставит под вопрос Субъектность человека в ее традиционном понимании, рассматривая его Я всего лишь в качестве шифтера («переключателя») между регистрами психики (Р-В-С). Впоследствии С.Жижек (основатель Люблянской школы С.П.) дал наиболее краткое определение «Субъект – есть ответ Реального на вопрос Другого» (проблема Субъектности и ее появления Жижеком рассматривается через феномен интер-пассивности).
Наибольшую путаницу вносит постоянное употребление Лаканом «перечеркнутого субъекта» (что-то вроде $), не вдаваясь в нюансы употребления сей матемы сейчас нам нужно лишь уточнить, что в С.П. субъект (как и Я, эго) не являются чем-то стабильно-сущим, некоторым устойчивым ядром, образованием и т.п. «Перечеркнутый субъект» призван именно отметить эту неполноценность, неполноту, лишенность субъекта вне Символического. По сути для Лакана субъект – это имя того смещения, которое происходит от индивидуального плана (наше недостаточное S) к социо-символическому. Человек, остается субъектом лишь балансируя на этом извечном движение туда и обратно, завершенный переход в один из уровней неминуемо превращается нас в объект.
2. «Бессознательное структурировано как язык» (иначе эту формулу Лакан формулирует в одном из интервью: «Нет структуры, которая не шла бы от языка»).
2.1. Бессознательное – на поверхности речи, а не в глубинах. Данное положение во многом связано с предпосылками теории С.П., одна из них включает в себя отказ от противопоставления глубины и поверхности как таковых (критика «глубины» идущая еще от Ницше), обращение к видимому, а не подразумеваемому и т.д. Именно оговорки, остроты и шире – автоматизм речи, а не глубинные (заметим: конституируемые как глубинные) образования и есть бессознательное в своей феноменологической данности.
2.2. Суть Большого Другого. Всякая речь есть обращение, и стало быть она требует ответа. Сама внеположенность той инстанции к которой обращена речь и в то же время из которой речи и исходит (ибо у нас нет личных слов, язык – это всегда язык Другого, которому мы научились/были научены в детстве) – создают регистр Большого Другого. Необходимо понимать, что в С.П. «Другой – символическая структура, в которую субъект оказывается постоянно вовлеченным. И сама по себе она не принадлежит психическому уровню: это радикальным образом внешний непсихологический универсум символических кодов, регулирующих наш психический опыт. Ошибочно пытаться как интернализовать Большого Другого и редуцировать его до психологического факта, так и экстернализовать Большого Другого и редуцировать его до институций социально реальности» (Салецл). Центральное место в формировании этого порядка является Эдипова ситуация, которую Лакан трактует в чисто языковом ключе. По его мнению, научаясь в этот период подчиняться социальным нормам и запретам, удовлетворять свои желания в соответствии с правилами культуры, ребенок впервые сталкивается с противоречием в языке: Отец и Мать. Главную роль в этом процессе социализации играет инстанция, которую Лакан называет "Имя Отца". Отец (в широком смысле этого слова - старший, субъект власти и закона) выполняет функцию Символического Другого: упорядочивает действительность и учит ребенка жить в обществе и соблюдать его законы. Неоформленные, бессознательные желания Реального выражаются и формулируются под влиянием Другого, объясняющего нам, как именно хотеть того, чего хочется. Мать напротив рассматривается как речевая позиция разрешения/удовлетворения. Это противоречие в принципе неразрешимо, что ведет к следующему важному открытию, что наши желания не такие уж и наши, а как минимум «согласованные» с Другим (о желании см. ниже).
Здесь начинает работать логика подобная логике Капитала у Маркса (именно его понятие «прибавочной стоимости» использовал Лакан) – если часть моих желаний запрещена, и таким образом я лишен доли удовольствия, то стало быть она «отдана/экспроприирована» тем кто запрещает – Другим, представляющим Закон. Суть этой логики не в том, что действительно некто другой получает те удовольствия, что отобрал у нас, но как и у Маркса сама система отношений порождает подсознательное полагание «прибавочного удовольствия» у Другого (отсюда наша нетерпимость к удовольствию других).
Завершая тему большого Другого необходимо затронуть наиболее сложный аспект – то что в психоанализе получило название первичная ложь (proton pseudos). Еще Фрейд предостерегал и был категорически против всякой новомодной чуши (вроде юнгианства) о том, что «нужно только заглянуть в потаенные глубины собственной души, и там вы столкнетесь с истиной, с божественной сокровенностью личности етс.» - вся практика психоанализа указывает на фундаментальную Ложь, обеспечивающую фантазматическую целостность личности: исследуя самое сокровенное содержание нашей личности, мы сталкиваемся не с нашим истинным Я, а с первичной ложью — все мы втайне верим в «большого Другого». Никаких глубин у бессознательного собственно и нет, как нет ничего там, кроме хозяина, хозяина-лжеца, хозяина-самозванца. Лакан, используя игру слов, обозначил то, с чем столкнулся еще Фрейд, - perversion и version du pere (с фр. «перверсия/извращение» - «версия/вариант Отца»). Дело здесь не в том, что есть некая общественная сила, которая подавляет наши глубоко скрытые инстинкты и т.д., а в том, что бессознательное - хозяин, и хозяин этот отвратителен (он навязывает нам одновременно свою власть и непристойное наслаждение). Но именно в этом факте сокрыта позитивность бессознательного, ибо эта та структура, что всеми способами укрывает от меня (от символизации, проговаривания) Нечто, некоторую невыносимую Истину моего желания – и пока я ее не знаю, я сохраняю хоть какую-то целостность, как личность.
3. Проблема существования. Дискурсу Лакана свойственна некоторая противоречивость, что связано со множеством причин, в том числе с его постоянным развитием. Один из аспектов – это двусмысленность употребления термина «существование», который строго говоря используется им в двух противоположных значениях (значение которых проясняет С.Жижек в ст. «Глядя вкось»):
Первый смысл: «существование» как «суждение о существовании», т.е. то с помощью чего мы символически подтверждаем существование чего-либо; здесь существование – синоним символизации, внесения чего-то в символический порядок: только то, что символизировано, полноправно "существует". В этом смысле Лакан употребляет слово "существование", когда утверждает: "Женщина не существует" или "Сексуальных взаимоотношений нет". Ни Женщина, ни сексуальные отношения не обладают собственным означающим, их нельзя вписать в символическую сетку, они противятся символизации. То известное "ощущение нереальности", которое мы испытываем, сталкиваясь с некоторыми явлениями, располагается именно на этом уровне: оно означает, что данный объект утратил свое место в символической вселенной.
Второй противоположный смысл: «существование как «ex-sistence» (букв. с фр. «бывший в нахождении/расположении»), т.е. как невозможно-реальное ядро, ускользающее от символизации. Первые следы такого взгляда на существование видны уже в Семинаре II, когда Лакан подчеркивает, что "во всем существовании есть что-то настолько невероятное, что приходится постоянно задаваться вопросом о его реальности". Конечно, это ex-sistence реальности, Вещи, которая воплощает невозможное удовольствие, исключается самим наличием символического порядка. Можно сказать, что нам всегда приходится выбирать между смыслом и ex-sistence: за доступность смысла приходится платить ценой исключения ex-sistence. (Возможно, здесь начинается скрытая экономика феноменологического "эпохе": взять ex-sistence в скобки, чтобы получить доступ в царство смысла). И, используя такое понятие существования (ex-sistence), мы можем сказать, что именно женщина "существует", то есть присутствует как избыток удовольствия по ту сторону смысла, ускользая от символизации, и поэтому, как говорит Лакан, "женщина – это sinthome мужчины".
Отметим, что отсюда происходит та же двойственность в трактовке Лаканом Реального и реальности2.
4. Желание – влечение (объект маленькое а). Эти понятия являются одними их базовых и получают весьма детальную разработку в С.П.
Желания – это влечения Реального, измененные и преобразованные экзистенциальным присутствием Символического Другого, о которых субъект ничего не знает. Желание бессознательно, это нечто, отчуждаемое от потребности вытеснением, оно не может выразиться в запросе, обращенном к другому человеку. Лакан говорил о расколе между желанием и потребностью: простое сексуальное влечение жаждет удовлетворения, в то время как любовь - это желание Другого (мы желаем, чтобы нас желали). Идеальный возлюбленный - тот, кто всегда желает меня как объект своей любви. В то же время желание Другого производит меня как некоторую субъективность - этот процесс называется актом конституирования субъекта. Иначе говоря, желание – не есть простая функция организма, желание появляется только в Языке, более того оно и «работает» в точности как метонимия в языке, оно метафорично и легко соскальзывает с одного объекта на другой. При этом все же желания наши не хаотичны, а подчинены особой логике, которую выражает в себе объект малое а или объект-причина желания. Эта разница между причиной и объектом желания весьма важна (ибо их слияние представляет собой крайний фетишизм) – само собой Лакан настаивает на том, что любой объект становится желанным не в силу своих реальный свойств, но лишь будучи помещенным в поле фанатазии. Объект малое а (objet a) - это то, что придает динамическую последовательность нашим желаниям, некая черта задействующая фантазм (типичный пример причины и объекта – это деталь и девушка, где такой важной деталью может в зависимости от фантазма оказаться локон, родинка, косоглазие, все что угодно; более сложный пример – некрасивая подружка, оттеняющая красивую, является также по сути причиной желания, хотя объектом остается – красивая).
Желание никогда по сути не направлено на достижение своего объекта, это такое дело суть которого в самом деле, движении, но никак не в достижении; желание направлено лишь на то, чтобы воспроизводить себя как желание (именно потому излишнее приближение к объекту заканчивается смертью желания, либо страхом, бегством прочь). Таким образом, желание оказывается максимально диалектичным, оно в любой момент может развернуться на 180 градусов, соскочить на иной объект. Совсем иной механизм представляет собой влечение. Влечение – слепо направлено на свой объект, оно своего рода замыкание, нечто что появляется там где его быть не должно (Лакан прямо говорит, что влечение – «нечто что не имеет ни головы, ни хвоста – эдакий коллаж»), оно всегда двунаправлено, циркулирует меж двух объектов – своего объекта и удовольствия как объекта (на простом примере: оральное влечение – есть замыкание между пищей как объектом и удовольствием от набивания рта как объектом). Влечение являет собой слепое упорство удовольствия Реального.
5. Симптом – фантазм – синтом. В рамках практики психоанализа всегда соотносятся фантазм и симптом, проблема в том, что Лакан в трактовке их соотношения в процессе анализа прошел не малую эволюцию. Традиционно симптом рассматривался (в т.ч. и «ранним» Лаканом) как "способ, посредством которого субъект дает выход своему желанию", как воплощенный компромисс, свидетельствующий, что субъект не настоял на своем желании, и поэтому истина желания стала доступна только через интерпретативное раскрытие симптома. Т.е. симптом также имеет природу метафоры. ["Двойной спусковой механизм метафоры и есть тот механизм, с помощью которого получает определенность симптом (в аналитическом смысле). Между загадочным означающим сексуальной травмы и термином, заменившим ее в цепочке означающих, пробегает искра, фиксирующаяся в симптоме – а он представляет собой метафору, включающую плоть или функцию в качестве означивающего элемента – значение, недоступное для субъекта, обладающего сознанием, у которого симптом этот можно снять"]. В самом простом виде механизм симптома наблюдался еще Фрейдом в конверсионной истерии: например кем-то нанесенная словесная обида (травма) символически рассматривается (вписывание травмы в символический континуум для снятия травматичности) как пощечина (перенос, т.е. конверсия), что в последствии находит выражение например в болезненном нервном тике щеки (собственно симптом). Открытие Фрейда ставшее важнейшим для психоанализа заключалось как раз в том, что расшифрованный как послание Другому симптом сам собой пропадал. Т.о. «стандартная» теория психоанализа стояла на формуле "раскрытие симптомов – идентификация с фантазией". Реконструкция фантазии на месте симптома и последующая идентификация с ней была необходима именно в силу попыток придать некую опору пациенту в жизни (эта опора однако иллюзорна, т.к. фантазия будучи воображаемым сценарием не устраняет, а лишь маскирует неполноту в символическом порядке, нехватку в Другом, некую фундаментальную невозможность, вытекающую из самого акта символизации). Фантазм – как его определяет все та же Калина – есть как бы окошко, открытое в Реальное, это своеобразный компромисс между принципом удовольствия и принципом реальности, посредством которого человек может хоть что-то узнать о своих подлинных желаниях. Фантазм и перверсия сходны друг с другом, только извращение - это вторжение Реального в Символический порядок, а фантазм - экспансия Символического в экзистенцию Реального. В этом корни привлекательности фантазма. Он зачаровывает и обольщает, поскольку (на какое-то время) возвращает взрослого человека в давно утраченный, блаженный рай нарциссического удовольствия.
СИНТОМ
В 70х годах Лакан приходит к совершенно иной концепции анализа, которая выражается уже формулой "пройти сквозь фантазию – отождествиться с симптомом". Это связано с выделением Лаканом нового топоса психики – который получил название le sinthome (синтом). Это точка, которая является основой цельности субъекта, точка, где "ты есть это", точка, указывающая на "нечто в субъекте, что больше, чем сам субъект", точка, не являющаяся ни симптомом (шифрованным посланием, в котором субъект получает от Другого свое собственное послание в измененном виде), ни фантазией (воображаемым сценарием, который, посредством своего гипнотизирующего присутствия, маскирует в Другом его лишенность).
Эта сфера эк-зистирующего sinthome намного глубже, чем симптом или фантазия: sinthome – это психотическое ядро, которое не поддается ни интерпретации (как симптом), ни снятию (как фантазия) – что же с ним тогда делать? Ответ Лакана (и в то же время определение завершающего момента в процессе психоанализа) таков: отождествиться с sinthome. Субъект, отождествившись со своим симптомом, становится недоступен для его происков – и, наверное, нет лучшего завершения для анализа. Т.е. анализ оказывается завершен, когда мы выделяем ядро удовольствия, которое, так сказать, обладает иммунитетом к символическому воздействию, к влиянию дискурса. Кроме того, это можно считать лакановским прочтением лозунга Фрейда: "Wo es war, soll Ich werden": в реальности твоего симптома ты должен разглядеть основу твоего бытия. Ты должен отождествиться с тем местом, где уже был твой симптом, в его "патологической" единственности ты должен увидеть то, что гарантирует твою целостность. Для позднего Лакана анализ закончен, когда мы отходим на какое-то расстояние от фантазии и отождествляемся с патологической единичностью, от которой зависит целостность нашего удовольствия.
6. Норма – это психоз. Психоз – это норма. Если поверхность речи – и есть бессознательное, то в чем отличие нормального человека от так называемого «психически больного»? Конечно же, в том как тот и другой строят свой дискурс: первый строит свой дискурс на расщеплении речи между социальной нормой и желанием, второй – буквально артикулирует желание. Проблема в том, что разница оказывается призрачной, ведь психотик не устраняет это расщепление, но доводит его до предела – максимально дистанцируясь от символического порядка (на том же основании другой исследователь предложил рассматривать многие заболевания, и в первую очередь шизофрению – как вариант языковой игры, иллокутивное замыкание). Именно на этом и строится заявление Лакана: «Психоз – это норма. Норма – это психоз». Т.е. с одной стороны, «больной» - это лишь тот, кто либо прямо (и быть может часто гротескно или утрировано, как например, в заявлении «Я - Бог» или «Я – Наполеон») высказывает те же самые содержания (желания), которые есть и у «здорового», но успешно вытесняются, либо за счет дистанции от обще принятых значений (социо-символический порядок) создает иное, альтернативное отношение к миру (паранойяльное картирование, психотическое отношение к социальным условностям, как именно условностям). А с другой стороны – то, что зовется «нормой» в сути своей часто редкостное психическое «уродство»: норма зиждется на фетишистской вере в Другого и предполагает постоянный компромисс желаний и социальных установлений (самая что ни на есть проституция личным содержанием). Именно норма нуждается в шизофреническом расколе – между личным и социальным, более того именно смещение одного плана в другой и порождает субъекта (потому норма как психоз имеет и положительное, а точнее необходимое значение).
Т.о. Лакановская концепция продолжает и развивает гегелевско-фрейдовский пафос сосуществования человека с негативом. Сама фигура человека разворачивается лишь на пересечении разного типа опытов негативного:
Любовь(позитивное отсутствие негативности: всеобщность близости со знаком плюс) Норма Язык(позитивное присутствие негативности: существование разрыва со знаком плюс)
ЭгоЧЕЛОВЕКСубъект
Агрессивность(негативное отсутствие негативности: существование близости со знаком минус)ПатологияШизофрения(негативное присутствие негативности: всеобщность разрыва со знаком минус)
7. «Пустое означающее». Возвращаясь к тому моменту, что именно обычная наша речь оказывается сферой бессознательного, Другой Сценой (по Фрейду), местом откуда за нас и через нас говорит дискурс, т.е. Другой, С.П. делает особый акцент на том, как собственно устроен язык и наша речь – ведь по сути это устройство и решает нашу судьбу. Ведь именно в языке мы реализуем первоначальный запрос и формулируем его в желании. А наши желания – и есть то, что мы есть. Проблема в том, что как мы уже знаем Желания, сформулированные в сфере символического, оказываются не моими желаниями, а желаниями Другого. Само появление знака Лакан объясняет как констатацию нехватки желаемой вещи (ибо знак появляется при актуальности отсутствия чего-либо, при наличии – знак ни к чему). Более того развивая лингвистические идеи Соссюра и Якобсона, Лакан приходит к положению о том, что означающее не просто имеет произвольный характер по отношению к своему означаемому, но более того в повседневной речи, в Символическом универсуме вообще теряет с ним связь – означающее начинает отсылать лишь к другим означающим, но никак не к своему изначальному референту. Т.о. человек оказывается игрушкой механизмов метонимии и метафоры, которые позволяют свободно перемещаться/ скользить от одних означающих к другим. И проводя параллели с трактовкой Леви-Стросса лакановское бессознательное по сути своей и оказывается тем «пустым означающим», пустым местом, которое заполняется неким содержанием в силу желания, заданного фантазмом. В одном из своих интервью Лакан поясняет это как два противоположно направленных русла в языке – русло смысла и русло знака, причем он настаивает на важности именно изучения русла знака, т.к. именно в нем заключается разгадка и ключ к наслаждению (что и есть по сути цель психоанализа – вернуть человеку минимум наслаждения).
Итак, мы попытались дать отнюдь не развернутый план концепции С.П. и не краткий пересказ Лакана за 90 минут; нашей целью было лишь в ясной форме (насколько это вообще возможно для этого дискурса, ибо понимание требует адекватности, а не простоты) и не перегружая обоснованием (для понимания которого может даже оказаться недостаточно хорошего знания Гегеля, Маркса и Фрейда) дать некоторые концептуальные стороны, направления и основания теории С.П. Что собственно в той или иной мере нам удалось. В какой мере именно – зависит лишь от вашего Понимания.
Примечания
1. С.Жижек в «13 опытов о Ленине» систематично развертывает эту «сложную взаимосвязь лаканианской триады Реального-Воображаемого-Символического: вся триада отражается в каждом из трех элементов, ее составляющих. Существуют три модальности Реального: «реальное Реальное» (ужасающая Вещь, изначальный объект – от горла Ирмы до Чужого), «символическое Реальное» (реальное как последовательность: означающее, сведенное к бессмысленной формуле вроде квантовых формул физики, которые невозможно вернуть к повседневному опыту нашего жизненного мира или связать с ним) и «воображаемое Реальное» (загадочное je ne sais quoi, непонятное «нечто», благодаря которому в обычном объекте проявляется измерение возвышенного). Реальное, таким образом, на самом деле состоит из всех трех измерений одновременно: глубинного водоворота, разрушающего всякую последовательную структуру; математизированной последовательной структуры реальности; хрупкой чистой видимости. И точно так же существуют три модальности Символического (реальное — означающее, сведенное к бессмысленной формуле; воображаемое — юнгианские «символы»; символическое — речь, многозначный язык) и три модальности Воображаемого (реальное — фантазм, который представляет собой воображаемый сценарий, занимающий место Реального; воображаемое — образ, как таковой, в своем фундаментальном значении приманки; и символическое - опять юнгианские «символы» или архетипы нью-эйдж). Триада Реальное - Символическое - Воображаемое также определяет три формы децентрованности субъекта: Реальную (о которой говорит нейробиология: нейронная сеть как объективная реальность нашего иллюзорного психического переживания своего «я»); Символическую (символический порядок как проговаривающая мое «я» Другая сцена, которая в действительности и служит тайным движителем); Воображаемую (сама фундаментальная фантазия, децентрованный воображаемый сценарий, недоступный моему психическому опыту). Это означает, что Реальное не является твердым ядром реальности, сопротивляющимся виртуализации».
2. Не менее эмблематичное для С.П. выражение Лакана: «реальность – это гримаса Реального», однако это значит как раз то, что Реальное всегда переживается нами как столь же «нереальное», сколь и призрачная иллюзия, которой нет места в нашей (символически сконструированной) реальности. В этом «символическом конструкте (который мы воспринимаем в качестве нашей социальной) реальности» — вся загвоздка: инертный остаток, исключенный из (того, что мы переживаем в качестве) реальности, возвращается в Реальном призрачных видений. Реальное — это даже не дорефлексивная реальность нашей непосредственной погруженности в наш жизненный мир, а именно то, что утрачено, то, - от чего субъект должен отречься, чтобы погрузиться в свой жизненный мир, а следовательно, и то, что всегда возвращается в виде призрачных видений.
Т.о. «Стандартная «лаканианская» идея – это идея о реальности как гримасе Реального: Реальное — недостижимая травматическая сущность- Пустота, слепящее Солнце, на которое невозможно смотреть прямой которое можно увидеть, только глядя вкось, со стороны, при искажении перспективы, — если мы смотрим на него прямо, его свет ослепляет нас... Реальное, таким образом, структурируется/искажается в «гримасу», которую мы называем реальностью, при помощи восстанавливающей символической сети, подобно тому как кантианская Ding-an-sich* структурируется в то, что мы переживаем как объективную реальность посредством трансцендентальной сети. Однако если идти до конца, то придется инвертировать указанную формулу: само Реальное — это лишь гримаса реальности, что-то, что представляет собой не что иное, как искажение перспективы реальности, что-то, что становится видимым только благодаря такому искажению, поскольку оно заключено «всебе» и совершенно лишено субстанции. Реальное - это видимость как видимость, оно не просто проявляется в видимости, оно представляет собой не что иное, как видимость себя самого — оно лишь некая гримаса реальности, некая незаметная, непостижимая, по сути, иллюзорная черта, обусловливающая абсолютно различное в тождественном. Это Реальное находится не по ту сторону явлений, но представляет собой их изнанку, промежуток между двумя несоразмерными явлениями, смещение перспективы».
Иван Кудряшов. Журнал «Ликбез»
В большой аквариум поместили щуку. Сначала она плавала по всему аквариуму. Но потом одну его часть отгородили прозрачным толстым стеклом, и теперь щука не могла туда попасть. Она не видела преграду, просто каждый раз, когда она пыталась плыть в другую часть аквариума, натыкалась на препятствие. Долгое время щука билась в тщетных попытках пробить невидимую преграду. И вот, когда силы почти покинули её, она отступила. Учёные убрали стекло. Но щука больше никогда не возобновляла попыток попасть в другую часть аквариума. Она плавала в маленьком пространстве, в то время как могла бы пользоваться всем просторным аквариумом, и при этом ни разу даже не попробовала попасть в другую часть своего водного жилища.
Поучительный эксперимент, правда? Заставляет задуматься, возможно, в нашей жизни тоже давно уже нет преград, но прошлый опыт, засевший крепко в нашей голове, не даёт нам двигаться вперёд и развиваться? Может быть, стоит сделать всего один шаг вперёд, и получить достойное вознаграждение за труды.
Первым должен мириться тот, кто больше любит. Первым должен мириться тот, кто совершеннее. Первым должен мириться тот, кто выше в своем духовном развитии. Далеко не всегда начинает мириться тот, кто виноват. Потому что обычно в ссоре все считают виновным не себя, а другого. Если думать, что пусть первым мирится тот, кто виноват, тогда примирения может вообще не произойти.
Епископ Пантелеимон (Шатов)
Не успею помыслить о Едином, как озаряюсь Тремя. Не успею разделить Трех, как возношусь к Единому. Когда представляется мне Единое из Трех, почитаю сие целым. Оно наполняет мое зрение, а большее убегает от взора. Не могу объять Его величия, чтобы к оставшемуся предать большее. Когда совокупил в умосозерцании Трех, вижу Единое светило, не умея разделить или измерить соединенного света.
Церковный догмат провозглашает, что во Отце и Сыне и Святом Духе — одна сила, одна благость, одна сущность, одна слава, таково же и все прочее, исключая разность Ипостасей.
Нет в Троице чего-либо сотворенного или служебного, нет чего-либо привнесенного, как бы прежде не бывшего и впоследствии привзошедшего. Ни в чем у Сына не было недостатка перед Отцом, и у Святаго Духа перед Сыном, но непременна и неизменна есть всегда та же Троица.
Святитель Григорий Нисский
1. КРИТИКА ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА...
Поэзию может критиковать только поэзия. Если само суждение об искусстве не является произведением искусства, либо по материалу, изображая необходимое впечатление в его становлении, либо благодаря художественной форме и свободному тону в духе древней римской сатиры, то оно не имеет гражданских прав в царстве искусства.
Карл Вильгельм Фридрих фон Шлегель, К. В. Ф. фон. Критические фрагменты.
2. ФИЛОСОФСКАЯ КРИТИКА И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ИРОНИЯ...
1. Критика сама по себе занимается полезным делом катарсиса, очищая предмет от наростов и каверн некритического его развития, некритического представления и некритического восприятия.
Философская критика занимается катарсисом идей. Идеи суть её предмет.
2. По Карлу Вильгельму Фридриху фон Шлегелю примерно тем же занимается художественная ирония. Притворное согласие, скрывающее насмешку, реально заставляет предмет двоиться и в этом трепыхании от одного края образа к другому предмет имеет возможность попасть в точку фокуса и стать пронзительно резким и чётким. Тем ирония и полезна.
Более развёрнуто ирония применительно к художественному тексту есть решение обратной задачи: от массы слов перейти к идее и замыслу, настроению творца и подлинному его стремлению. Попросту говоря, ирония пытается ответить на вопрос, адресованный автору: «Ты что сказать-то хотел?» Так что с философской критикой художественная ирония К. В. Ф. фон Шлегеля сходна по методу, но отлична по предмету.
3. И в философии, и в искусстве, и в науках о духе, в отличие от наук о природе, равномерно представлены и объект, и субъект. Тут нет естественнонаучного объективизма. Но как они представлены? И объект, и субъект не даны в своих субстанциях, они представлены в своих энергийных копиях. Рассуждая об идее, философ не тащит её на страницы своей книги так, что её по прежнему месту пребывания рано или поздно стали бы искать... Субстанция идеи остаётся в неприкосновенности. И сам он субстанциально не представлен своей личностью в своём рассуждении. Но представлен энергийным образом. Примерно то же можно сказать о предмете художника и самом художнике. В произведении искусства синтезируются оба, но субстанциально не представлен там ни один из этих двоих.
Вот почему никакая критика и никакая ирония не касаются эмпирически ни эмпирического предмета изображения, ни эмпирического человека, изображающего предмет. Спутать прототип с образом лирического героя — дурная заслуга синкретизма неразвитого сознания.
* * *
Хорошо нам здесь быть.
Хорошо. Нам. Здесь. Быть.
А вот приходят и спрашивают:
- Хорошо… что значит «хорошо»? Кому хорошо?
- Нам? Кому это нам? Это кому? Нам или вам? Вы как мы? Или где?
- Где это здесь? Почему не там? Там, здесь – что хорошо-то?
- Быть – это куда? Пить? Выть? Бить? Как-то любить? И как?
Ответы – лепет, обычный наш лепет…
Игорь Лунёв
Когда усиливаются ветры, дерево углубляет свои корни. Будем же укреплять в своих сердцах нашу святую веру. Когда на двор спускается ночь, усиливают свет в доме. Будем же возжигать светильники веры, умножая елей любви, в лампадах сердца. Без елея гаснет светильник: без дел любви, без смиренного исполнения Христовых заповедей нет живой веры. Вера без дел мертва есть.
Архиепископ Никон (Рождественский)
Двадцать (ставших уже знаменитыми) предложений Хэкета, как писать хайку
(перевод с английского Olga Hooper):
1. Источник хайку — жизнь.
2. Обычные, ежедневные события.
3. Созерцай природу в непосредственной близости.
Конечно, не только природу. Но хайку — это прежде всего природа, природный мир вокруг нас, а уж потом — мы в этом мире. Потому так и сказано, «природу». А человеческие чувства будут видны и ощутимы именно через показ жизни мира природы.
4. Отождествляй себя с тем, о чём пишешь.
5. Размышляй в одиночестве.
6. Изображай природу как она есть.
7. Не стремись всегда писать на 5-7-5.
Правило 17 слогов нарушал даже Басе. Во-вторых, японский слог и русский слог абсолютно разные по содержанию и длительности. Посему, при написании (не на японском) или переводе хайку формула 5-7-5 может быть нарушена. Количество строк тоже необязательно 3. Может быть 2 или 1. Главное не количество слогов или строф, а ДУХ ХАЙКУ — который достигается правильным построением образов.
8. Пиши в три строки.
9. Пользуйся обычным языком.
10. Предполагай.
Предполагай — значит не высказывай полностью и до конца, а оставляй что-то для дальнейшего построения (читателем). Поскольку хайку такие короткие, в них невозможно нарисовать картину во всех деталях, а можно дать как бы главные детали, а остальное читатель может сам предположить, исходя из данного. Можно сказать, что в хайку только внешние черты предметов нарисованы, только самые важные (на этот момент) характеристики вещи/явления указаны — а остальное читатели дополняют в своём воображении сами… Поэтому, кстати, хайку нужен подготовленный читатель
11. Упоминай время года.
12. Хайку интуитивны.
13. Не упусти юмор.
14. Рифма отвлекает.
15. Жизнь во всей полноте.
16. Ясность.
17. Читай своё хайку вслух.
18. Упрощай!
19. Дай хайку отлежаться.
20. Помни предостережение Блайса о том, что «хайку — это палец, указывающий на луну».
По воспоминаниям учеников Басё, он как-то высказал такое сравнение: хайку — это палец, указывающий на Луну. Если на пальце блестят куча украшений, то внимание зрителя будет отвлекаться на эти украшения. Чтобы палец показал именно саму Луну, никакие украшения ему не нужны, т.к. без них внимание зрителей будет направлено именно в ту точку, в которую палец указывает.
Вот об этом Хэкет и напоминает: в хайку не нужны никакие украшательства в виде рифмы, метафор, одушевления природных вещей и явлений, сравнений их с чем-то в человеческих отношениях, комментариев или оценок автора, и пр. подобных «перстней на пальце, указывающем на луну». Палец должен быть «чистым», так сказать. Хайку — это чистая поэзия.
Пишите хайку! И Ваша жизнь станет ярче!
И вам, мужья, скажу: никакой проступок не должен вынуждать вас бить свою жену. Что я говорю – жену? Благородному мужу непозволительно бить даже служанку и налагать на нее руки. Если же весьма бесчестно для мужа бить рабыню, то тем бесчестнее налагать руку на свободную. Это внушают и внешние (языческие) законодатели, которые не принуждают жену жить вместе с бьющим ее мужем, как с недостойным ее сожительства. Подлинно, крайне беззаконно – сообщницу жизни, издавна разделяющую твои нужды, позорить, как рабыню. Такой муж, если только можно назвать его мужем, а не зверем, по моему мнению, равен отцеубийце и матереубийце.
Святитель Иоанн Златоуст
У известного американского дипломата Генри Киссинджера спросили:
— Что такое челночная дипломатия?
Киссинджер ответил:
— О! Это универсальный еврейский метод! Поясню на примере:
Вы хотите методом челночной дипломатии выдать дочь Рокфеллера замуж за простого парня из русской деревни.
— Каким образом?
— Очень просто. Я еду в русскую деревню, нахожу там простого парня
и спрашиваю:
— Хочешь жениться на американской еврейке?
Он мне:
— Нахрена?! У нас и своих девчонок полно.
Я ему:
— Да. Но она — дочка миллиардера!
Он:
— О! Это меняет дело…
… Тогда я еду в Швейцарию, на заседание правления банка и спрашиваю:
— Вы хотите иметь президентом сибирского мужика?
— Фу, — говорят мне в банке.
— А если он, при этом, будет зятем Рокфеллера?
— О! Это конечно меняет дело!..
И таки–да, я еду домой к Рокфеллеру и спрашиваю:
— Хотите иметь зятем русского мужика?
Он мне:
— Что вы такое говорите, у нас в семье все — финансисты!
Я ему:
— А он, как раз, — президент правления Швейцарского банка!
Он:
— О! Это меняет дело! Сюзи! Пойди сюда. Мистер Киссинджер нашел тебе жениха. Это президент Швейцарского банка!
Сюзи:
— Фи… Все эти финансисты — дохляки или педики!
А я ей:
— Да! Но этот — здоровенный сибирский мужик!
Она:
— О–о–о! Это меняет дело.
Мир перестраивается - но творящая сила еще пребывает во мраке - и тем не менее она присутствует! Кто высвободит ее? Не тот, кто в торопливых опытах стремится получить целебные средства, чтобы прославлять их, какими бы они ни были, - но только тот, кто знает закон первоначала и, значит, к нему приспосабливается. И при этом встраивается в структуру почвы выросшего на ней существа.
М. Хайдеггер Размышления II–VI (Черные тетради 1931–1938)
Опыт других людей говорит нам о том, что то, как люди каются, во многом схоже с тем, как они любят. Мы часто замечаем, что человек, который может по-настоящему полюбить другого, в такой же мере может основательно, по-настоящему и покаяться.
* * *
Мера покаяния показывает способность человека к любви. У каждого человека есть такая способность, данная Богом, – она является частью Его образа. Но по причине огромного разнообразия человеческих характеров и условий жизни (разные родители, разные условия воспитания, разные проблемы, с которыми сталкивается человек и т.д.) способность любить не одинакова, различна и глубина любви, ее качество и постоянство.
Таким образом, способность человека к покаянию соответствует свойствам и особенностям его способности любить. Другими словами, основной механизм, который помогает человеку каяться, – это и есть сила, с которой он может любить. И если человек способен по-настоящему полюбить, забыть себя, значит, он может по-настоящему, забыв свою гордость, и покаяться; значит, он располагает такой полнотой и последовательностью в покаянии, которая угодна Богу. А если любовь человека бедна, тогда бедным и незаконченным будет и его покаяние.
Священник Василий Фермос
Свобода не выбрать — весьма убога.
Обычно тот, кто плюет на Бога,
плюет сначала на человека.
Иосиф Бродский. Речь о пролитом молоке
«Пред глазами ежедневно картина разложения нашего духовенства. Никакой надежды, чтобы оно опомнилось, поняло своё положение! Все то же пьянство, разврат, сутяжничество, вымогательство, светские увлечения! Последние верующие — содрогаются от развращения или бесчувствия духовенства, и ещё немного, сектантство возьмет верх… Никого и нет, кто бы мог понять наконец, на каком краю гибели Церковь, и отдать себе отчёт в происходящем… Время благоприятное пропущено, болезнь духа охватила весь государственный организм, перелома болезни больше не может случиться и духовенство катится в пропасть, без сопротивления и сил для противодействия. Ещё год — и не будет даже простого народа около нас, все восстанет, все откажется от таких безумных и отвратительных руководителей… Что же может быть с государством? Оно погибнет вместе с нами! Теперь уже безразлично, какой Синод, какие Прокуроры, какие Семинарии и Академии; всё охвачено агонией, и смерть наша приближается».
Митрополит Серафим (Чичагов), 14 ноября 1910. Письма
Митрополи́т Серафи́м (в миру Леони́д Миха́йлович Чича́го́в) — епископ Русской православной церкви; с февраля 1928 года митрополит Ленинградский. 7 декабря 1937 года тройка УНКВД по Московской области приняла постановление о его расстреле по обвинению в «контрреволюционной монархической агитации». Расстрелян 11 декабря на полигоне НКВД в подмосковном посёлке Бутово. Спустя более пятидесяти лет, 10 ноября 1988 года Леонид Михайлович Чичагов был полностью реабилитирован.
Печалиться чужой печали — это еще могут и грешные старики. Но радоваться чужой радости могут только дети — и те, кто невинны, как дети. Истинно говорю вам, — глаголет Господь, — кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него (Мк 10, 15; см.: Мф 18, 3). А что есть Царствие Божие, если не совокупность всех благ и отсутствие всякого зла? Невинное дитя больше радуется чужому благу, чем злобный старец — своему собственному. Ибо для младенца радость не может быть чужой. Он разделяет улыбку любых уст, даже и насмешку он воспринимает как улыбку. Никто на земле так не подобен Богу, как невинное дитя. Божия радость о нашем благе, даже самом малом, невыразима и совершенна.
Когда Господь наш Иисус Христос пришел к людям, Он открыл неизмеримое богатство благ Божиих. Благам сим обрадовались дети — и те взрослые, что своею неиспорченностью были наиболее похожи на детей. Но эти блага не обрадовали людей с помраченным умом и окамененным сердцем; их они, напротив, опечалили и озлобили.
Христос напоминает людям об их изначальном Отечестве, во свете лица Божия и в обществе Ангелов, — дети сему радуются, а злобные старцы насмехаются.
Христос отнимает у людей страх и делает их бесстрашными хозяевами мира, — дети принимают сие с благодарностью, а начальствующие отвергают.
Христос очевидно показывает, как человек в единении с Богом Живым может победить и себя, и природу вокруг себя, и злых духов, и болезни, и смерть, — и дети толпятся вокруг Господа в веселии, дабы как можно больше насладиться этими победами, а книжники толпятся вокруг Господа в озлоблении, дабы найти повод унизить Его, арестовать и замучить.
Дети ищут Христова благословения, а старейшины народа извергают на Него проклятия.
Свт. Николай Сербский. НЕДЕЛЯ ШЕСТАЯ ПО ПЯТИДЕСЯТНИЦЕ.
ЕВАНГЕЛИЕ О РАДОСТИ И ЗЛОРАДСТВЕ
