Дневник
1. «Следовательно, не в развлечениях заключается счастье, ведь это даже нелепо, чтобы целью было развлечение и чтобы человек всю жизнь работал и терпел беды ради развлечений (toy paidzein). Ведь, так сказать, ради другого мы избираем всё, за исключением счастья, ибо счастье и есть цель. А добропорядочное усердие (spoydadzein) и труд ради развлечений кажутся глупыми и уж слишком ребячливыми (paidikon); зато развлекаться для того, чтобы усердствовать в добропорядочных [делах] (spoydadzei), — по Анахарсису, это считается правильным, потому что развлечение напоминает отдых, а, не будучи в состоянии трудиться непрерывно, люди нуждаются в отдыхе.
Отдых, таким образом, — не цель, потому что он существует ради деятельности.
Далее, считается, что счастливая жизнь — это жизнь по добродетели, а такая жизнь сопряжена с добропорядочным усердием (spoyde) и состоит не в развлечениях. И мы утверждаем, что усердие и добропорядочность (ta spoydaia) лучше потех с развлечениями и что деятельность лучшей части души или лучшего человека всегда более добропорядочная и усердная. А деятельность наилучшего выше и тем самым более способна приносить счастье.
Первый попавшийся, в том числе раб, будет вкушать телесные удовольствия, наверное, ничуть не хуже самого добродетельного. Но долю в счастье никто не припишет рабу, если не припишет и участие в жизни. Ведь счастье состоит не в таком времяпрепровождении, но в деятельностях сообразно добродетели, как то и было сказано прежде.
Если же счастье — это деятельность, сообразная добродетели, то, конечно, — наивысшей, а такова, видимо, добродетель наивысшей части души. Будь то ум или что-то ещё, что от природы, как считается, начальствует и ведёт и имеет понятие (ennoian ekhei) о прекрасных и божественных [предметах], будучи то ли само божественным, то ли самой божественной частью в нас, — во всяком случае, деятельность этого по внутренне присущей ему добродетели и будет совершенным, [полным и завершённым], счастьем.
Уже было сказано, что это — созерцательная (theoretike) деятельность, что, вероятно, представляется согласованным с предыдущими рассуждениями и с истиной. Действительно, эта деятельность является высшей, так как и ум — высшее в нас, а из предметов познания высшие те, с которыми имеет дело ум. Кроме того, она наиболее непрерывная, потому что непрерывно созерцать мы скорее способны, чем непрерывно делать любое другое дело.
Мы думаем также, что к счастью должно быть примешано удовольствие, а между тем из деятельностей, сообразных добродетели, та, что сообразна мудрости, согласно признана доставляющей наибольшее удовольствие. Во всяком случае, принято считать, что философия, [или любомудрие], заключает в себе удовольствия, удивительные по чистоте и неколебимости, и, разумеется, обладающим знанием проводить время в [созерцании] доставляет больше удовольствия, нежели тем, кто знания ищет. Да и так называемая самодостаточность прежде всего связана с созерцательной деятельностью, ибо в вещах, необходимых для существования, нуждается и мудрый, и правосудный, и остальные, но если этим достаточно обеспечены, то правосудному нужны ещё и те, на кого обратятся и вместе с кем будут совершаться его правосудные дела (подобным образом обстоит дело и с благоразумным, и с мужественным, и с любым другим добродетельным человеком); мудрый же и сам по себе способен заниматься созерцанием, причём тем более, чем он мудрее. Наверное, лучше [ему] иметь сподвижников, но он всё равно более всех самодостаточен.
Далее, одну эту деятельность, пожалуй, любят во имя неё самой, ибо от неё ничего не бывает, кроме осуществления созерцания (para to theoresai), в то время как от деятельностей, состоящих в поступках, мы в той или иной степени оставляем за собой что-то помимо самого поступка.
Далее, считается, что счастье заключено в досуге, ведь мы лишаемся досуга, чтобы иметь досуг, и войну ведём, чтобы жить в мире. Поэтому для добродетелей, обращенных на поступки, область деятельности — государственные или военные дела, а поступки, связанные с этими делами, как считается, лишают досуга, причём связанные с войной — особенно (никто ведь не собирается (haireitai) ни воевать ради того, чтобы воевать, ни готовить войну ради неё самой, ибо невероятно кровожадным покажется тот, кто станет даже друзей делать врагами, лишь бы сражаться и убивать). И деятельность государственного мужа тоже лишает досуга, потому что помимо самих государственных дел он берёт на себя господство (dynasteia) и почёт, может быть, даже счастье для самого себя или граждан, при том, что оно отлично от [собственно] государственной деятельности; его-то мы и исследуем, разумеется, как отличное [от политической деятельности].
Итак, поскольку из поступков сообразно добродетели государственные и военные выдаются красотой и величием, но сами лишают досуга и ставят перед собою определённые цели, а не избираются во имя них самих; и поскольку, с другой стороны, считается, что деятельность ума как созерцательная отличается средоточенностью (spoydei) и помимо себя самой не ставит никаких целей, да к тому же даёт присущее ей удовольствие (которое, в свою очередь, способствует деятельности); поскольку, наконец, самодостаточность, наличие досуга (to skholastikon) и неутомимость (насколько это возможно для человека) и всё остальное, что признают за блаженным, — всё это явно имеет место при данной деятельности, постольку она и будет полным [и совершенным] счастьем человека, если охватывает полную продолжительность жизни, ибо при счастье не бывает ничего неполного.
Подобная жизнь будет, пожалуй, выше той, что соответствует человеку, ибо так он будет жить не в силу того, что он человек, а потому, что в нём присутствует нечто божественное, и, насколько отличается эта божественная часть от человека как составленного из разных частей, настолько отличается и деятельность, с ней связанная, от деятельности, связанной с [любой] другой добродетелью. И если ум в сравнении с человеком божествен, то и жизнь, подчинённая уму, божественна в сравнении с человеческой жизнью.
Нет, не нужно [следовать] увещеваниям «человеку разуметь (phronein) человеческое» и «смертному — смертное»; напротив, насколько возможно, надо возвышаться до бессмертия (athanatidzein) и делать всё ради жизни (pros to dzen), соответствующей наивысшему в самом себе, право, если по объёму это малая часть, то по силе и ценности она всё далеко превосходит.
Видимо, сам [человек] и будет этой частью его, коль скоро она является главной и лучшей [его частью]. А потому было бы нелепо отдавать предпочтение не жизни самого себя, а [чего-то] другого [в себе].
Сказанное нами ранее подойдет и к настоящему случаю: что по природе присуще каждому, то для каждого наивысшее и доставляет наивысшее удовольствие; а значит, человеку присуща жизнь, подчинённая уму, коль скоро человек и есть в первую очередь ум. Следовательно, эта жизнь самая счастливая.»
Аристотель. Этика к Никомаху. Пер. Н. В. Брагинской.
2. Вот это — главный нерв данного рассуждения Аристотеля.
(1) «[…] мудрый же и сам по себе способен заниматься созерцанием, причём тем более, чем он мудрее. Наверное, лучше [ему] иметь сподвижников, но он всё равно более всех самодостаточен».
(2) «[…] человеку присуща жизнь, подчинённая уму, коль скоро человек и есть в первую очередь ум. Следовательно, эта жизнь самая счастливая».
3. Работа ума состоит в деятельности. Деятельности созерцания. Созерцая умом, я вмещаю созерцаемый предмет в свой ум и осознаю умом сей предмет как (1) в его предельном целом, так и (2) в его микроскопических частях. В дополнение к этому и в отличие от чувственного созерцания созерцание умом (3) всегда созерцает идею предмета и (4) непрерывно сравнивает данный предмет с его идеей. Истинное созерцание созерцает умом предмет в его истине, то есть в том, насколько предмет соответствует своей идее. Этим оно тоже отличается от чувственного созерцания, которое может быть искренне заблуждающимся, поскольку предмет созерцания ложен, а чувственное созерцание почему-либо к сему предмету привязано. Но это же созерцание может также сознательно тешиться ложью, сознательно же и обманываясь. Отголоски такого отношения предмета и его созерцания возможны как ложные обертоны истинного созерцания уже умом тогда, когда человек убедился в ложности своего умственного созерцания, но продолжает жалеть о нём и вздыхает по прежним сложным и таким привычным, но теперь определённо ложным теориям.
4. Таковы марксисты. Таков сам К. Г. Маркс, выбравший в субъекты исторического действия освобождения всего человечества пролетариат и тут же немедленно принявшийся учить самого субъекта истории потребным, на взгляд К. Г. Маркса, истинам. Пролетариями не читаемый, не понимаемый, не созерцаемый в его истине «Капитал» стал драгоценным сверкающим залогом блистательного провала мелкобуржуазных надежд К. Г. Маркса на осуществление пролетариатом приписываемой ему его глобальной роли.
Строил пролетариату куры. Не получилось. Не срослось... Не срослось созерцание К. Г. Маркса с деятельностью пролетариата. Свадьбы не будет!
5. Человек ума и человек мысли должны обладать мужеством отказа от ложных созерцаний, сколько бы времени жизни они им ни посвятили.
М. Бутин
И чему же, вы спросите, учит писательство?
Во-первых, оно напоминает о том, что мы живы, что жизнь — привилегия и подарок, а вовсе не право. Если нас одарили жизнью, надо ее отслужить. Жизнь требует что-то взамен, потому что дала нам великое благо — одушевленность.
И пусть искусство не может, как бы нам этого ни хотелось, спасти нас от войн и лишений, зависти, жадности, старости или смерти, оно может хотя бы придать нам сил.
Во-вторых, писательство — это вопрос выживания. Как, разумеется, и любое искусство, любая хорошо сделанная работа.
Для многих из нас не писать — все равно что умереть.
Каждый день мы берем в руки оружие, скорее всего, заведомо зная, что битву не выиграть до конца, но все равно надо сражаться, пусть в меру сил, но надо. Даже стремление победить в каком-то смысле уже означает победу под конец каждого дня. Вспомним того пианиста, который сказал: «Если я не репетирую один день — это услышу я сам. Если не репетирую два дня подряд — это услышат критики. На третий день — это услышит весь зал».
То же самое верно и для писателей. Конечно, за несколько дней простоя твой стиль, каким бы он ни был, форму не потеряет.
Но вот что случится: мир догонит тебя и попытается одолеть. Если не будешь писать каждый день, яд постепенно накопится, и ты начнешь умирать, или безумствовать, или и то и другое.
Нужно опьяняться и насыщаться творчеством, и реальность не сможет тебя уничтожить.
Потому что писательство дает столько правды жизни в правильных дозах, сколько ты в состоянии съесть, выпить и переварить без того, чтобы потом судорожно ловить воздух ртом и биться, как умирающая рыбешка.
За время разъездов я понял, что если не пишу один день, мне становится не по себе. Два дня — и меня начинает трясти. Три — и я близок к безумию. Четыре — и меня корежит, как свинью при поносе. Один час за пишущей машинкой бодрит мгновенно. Я на ногах. Бегаю кругами, как заведенный, и громко требую чистые носки.
Каждое утро принимайте щепотку мышьяка, чтобы дожить до заката. На закате — еще щепотку, чтобы продержаться до следующего рассвета.
Микродозы мышьяка, проглоченные сейчас, готовят к тому, чтобы не отравиться потом.
Работа в гуще жизни и есть та самая дозировка. Чтобы управляться с жизнью, бросайте вверх разноцветные шары, пусть они перемешаются с темными, пусть смеси красок создадут вариации правды. Мы приникаем к прекрасным и благородным явлениям жизни, чтобы примириться с ужасами и бедой, поражающими нас напрямую, через родных и друзей, или же через газеты и телевидение.
* * *
Это значит — писательство исцеляет. Безусловно, не полностью. Ты никогда до конца не сможешь оправиться после тяжелой болезни родителей или смерти любимого человека.
Я не хочу использовать слово «терапия», слишком холодное, слишком стерильное слово. Я вот что скажу: когда смерть останавливает других, ты должен взбежать на трамплин и нырнуть головой вперед в пишущую машинку.
Художники и поэты иных времен, давно ушедших времен, хорошо знали все, о чем я сейчас говорю и о чем написал в нижеследующих эссе. Аристотель уж сколько веков говорит то же самое. А вы давно слушали Аристотеля?
Эти эссе я писал в разное время, на протяжении тридцати с лишним лет, чтобы рассказать о конкретных открытиях и решить конкретные задачи. Но в них во всех звучит эхо все той же правды — правды взрывного самообнаружения и непрестанного изумления тому, что скрывают глубины твоего собственного колодца, если туда хотя бы просто заглянуть или крикнуть.
Прямо сейчас, когда я работаю над предисловием, пришло письмо от одного молодого неизвестного автора. Он пишет, что собирается жить под девизом, взятым из моего «Конвектора Тойнби».
«…обманываешь себя и стараешься, чтобы обман стал правдой… в итоге, все вокруг — обещание… то, что кажется ложью, есть приостановленная необходимость, ждущая своего часа…»
А теперь:
Давеча я придумал другое сравнение для описания себя самого. Оно может стать вашим.
Каждое утро я вскакиваю с постели и наступаю на мину. Эта мина — я сам.
После взрыва я целый день собираю себя по кусочкам.
Теперь ваша очередь. Вставайте!
Рэй Брэдбери. Дзен в искусстве написания книг
Снова и снова мои рассказы и учат меня, напоминают о том, что нельзя сомневаться в себе, в своем нутре, в нервных узлах, в спиритической доске подсознания. Отныне и впредь я надеюсь всегда быть начеку и постоянно учиться чему-то новому. Но даже если я что-нибудь упущу, то потом, в будущем, я обращусь к своему потайному разуму и посмотрю, что он впитал в себя, пока я думал, что он простаивает без дела. Мы никогда не простаиваем без дела. Мы — чаши, которые наполняются постоянно, без лишнего шума. Фокус в том, чтобы понять, как наклонить эту чашу и излить в мир красоту.
Рэй Брэдбери. Дзен в искусстве написания книг
Выше всех канонов и уставов — любовь.
Если ненавидишь хотя бы одного человека — отвратителен перед Богом. Надо любить всех.
Но если не можешь - хотя бы желай всем добра. В последние времена людей спасёт любовь, смирение и доброта. Доброта откроет врата Рая, смирение введет туда, а любовь покажет Бога.
Архимандрит Гавриил (Ургебадзе)
О текущих беседах лучше всего было сказано уже очень давно:
Поистине, братия мои, знаю я одного, пришедшего некогда в сие жалкое состояние. Сначала, если кто из братии говорил ему что-либо, он уничижал каждого и возражал: «Что значит такой-то? Нет никого достойного, кроме Зосимы и подобного ему». Потом начал и сих осуждать и говорить: «Нет никого достойного, кроме Макария». Спустя немного начал говорить: «Что такое Макарий? Нет никого достойного, кроме Василия Великого и Григория Богослова». Но скоро начал осуждать и сих, говоря: «Что такое Василий? И что такое Григорий? Нет никого достойного, кроме апостолов Петра и Павла». Я говорю ему: «Поистине, брат, ты скоро и их станешь уничижать». И, поверьте мне, чрез несколько времени он начал говорить: «Что такое Петр? И что такое Павел? Никто ничего не значит, кроме Святой Троицы». Наконец возгордился он и против самого Бога, и, таким образом, лишился ума.
Авва Дорофей
Видимо, не безосновательно благо и счастье представляют себе, исходя из [собственного] образа жизни. Соответственно большинство, т. е. люди весьма грубые (phortikotatoi), [разумеют под благом и счастьем] удовольствие, и потому для них желанна жизнь, полная наслаждений. Существует ведь три основных [образа жизни]: во-первых, только что упомянутый, во-вторых, государственный и, в-третьих, созерцательный.
И вот большинство, сознательно избирая скотский образ жизни, полностью обнаруживают свою низменность, однако находят оправдание в том, что страсти многих могущественных людей похожи на страсти Сарданапалла.
Люди достойные и деятельные (praktikoi) [понимают под благом и счастьем] почёт, а цель государственного образа жизни почти это и есть. Но и такое кажется слишком поверхностным в сравнении с искомым [благом]. Действительно, считается, что почёт больше зависит от тех, кто его оказывает, нежели от того, кому его оказывают, а в благе мы угадываем нечто внутренне присущее и неотчуждаемое. Кроме того, к почёту стремятся, наверное, для того, чтобы удостовериться в собственной добродетели. Поэтому добиваются почёта у людей рассудительных и знакомых и [притом почёта] за добродетель. Ясно, стало быть, что по крайней мере для таких добродетель лучше почёта. Вероятно, её даже скорее можно представить себе целью государственного образа жизни. Но оказывается, и она не вполне совпадает с этой целью. В самом деле, обладать добродетелью можно, как кажется, и во время сна или всю жизнь бездействуя, а, кроме того, обладая ею, можно пережить беды и величайшие несчастья. Но того, кто так живет, пожалуй, не назовешь счастливцем, разве только отстаивая положение [своего учения]. Но довольно об этом. Об этом ведь достаточно было сказано в сочинениях для широкого круга.
Третий образ жизни — созерцательный. Мы рассмотрим его впоследствии.
[Жизнь] стяжателя как бы подневольная, и богатство — это, конечно, не искомое благо, ибо оно полезно, т. е. существует ради чего-то другого. Потому-то названные ранее [удовольствие и почёт] скорее можно представить себе целями, ибо они желанны сами по себе. Но оказывается, и они не цели, хотя в пользу того, [что они цели], приведено много доводов. Итак, оставим это.
Аристотель. Этика к Никомаху. Пер. Н. В. Брагинской.
Почему Бог смирился до Креста, а не явился миру всевластным, мудрейшим, непобедимым царем? Почему Христос пришел к людям не императором, не патриархом, не архиереем, не богословом, не философом, не фарисеем, а нищим, бездомным, с земной точки зрения последним человеком, у которого не было ни одного внешнего преимущества ни перед кем? Христос же пришел так, чтобы ничто, кроме Истины, не привлекало к Нему человека, ничто внешнее не подменяло ее, не стояло на пути вечной жизни. Внешние эффекты — это идолы, которыми всю историю человечество подменяет Бога.
Алексей Ильич Осипов
«Неужели такой праведный и милостивый человек не понимает глубинного значения этих слов? Думаю, что ты понимаешь его, только ищешь подтверждения. Праведным и милостивым Господь Сам открывает тайны Свои. Если бы ты был единственным кузнецом в Иерусалиме, когда евреи распинали Господа, некому было бы выковать для них гвозди.
Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч. Так сказал Господь. Читай это так: «Не для того Я пришёл, чтобы помирить истину и ложь, мудрость и глупость, добро и зло, правду и насилие, нравственность и скотство, целомудрие и разврат, Бога и маммону; нет, Я принёс меч, чтобы отсечь и отделить одно от другого, чтобы не было смешения».
Чем же отсечёшь, Господи? Мечом истины. Или мечом слова Божия, так как это одно. Апостол Павел советует нам: возьмите меч духовный, который есть Слово Божие2. Святой Иоанн Богослов в Откровении видел Сына Человеческого, сидящего посреди семи светильников, а из уст Его выходил острый с обеих сторон меч3. Меч, исходящий из уст, что иное, как не слово Божие, слово истины? Этот меч и принёс Иисус Христос на землю, принёс ради спасения мира, но не ради мира добра со злом. И ныне, и присно, и во веки веков.
Правильность этого толкования подтверждают дальнейшие слова Христа: ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее4, и, если сын пойдёт за Христом, а отец останется во тьме лжи, меч истины Христовой разделит их. Истина не дороже ли отца? И если дочь пойдёт за Христом, а мать будет упорствовать в отрицании Христа, что общего может быть у них? Христос не слаще ли матери?.. То же самое между невесткой и свекровью ее.
Но не пойми это так, что тот, кто познает и возлюбит Христа, должен сейчас же телесно отделиться от своих родных. Это неправильно. Об этом не говорится. Достаточно отделиться душою и не принимать в нее помыслов и дел неверующих. Ибо, если верующие немедленно отделились бы от неверующих, в мире образовалось бы два враждебных лагеря. Кто бы тогда учил и исправлял неверующих? Сам Господь три года терпел рядом с Собой неверного Иуду. Мудрый апостол Павел пишет: неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим5.
В заключение приведу тебе духовное толкование этих слов Христа Феофилактом Охридским: «Под отцом, матерью и свекровью подразумевай все ветхое, а под сыном и дочерью — все новое. Господь же хочет, чтобы Его новые Божественные заповеди победили наши старые греховные привычки и обычаи».
Таким образом, слова о мече, принесённом на землю, вполне соответствуют Христу Миротворцу и Миродавцу. Он даёт Свой небесный елей всем, кто искренне верует в Него. Но Он пришёл не для того, чтобы примирить сынов света с сынами тьмы".
Поклон тебе и детям. Мир вам и Божие благословение.
Святитель Николай Сербский. Миссионерские письма
Примечания:
* Мф.10:34.
2. Еф.6:17.
3. См.Откр.
4. Мф.10:35.
5. 1 Кор.7:14.
"В раннем средневековье в Англии некоторые короли канонизовались и почитались святыми, даже если они до самой смерти были противниками христианства (117). Не исключено, что подобная канонизация, никак не связанная с моральным обликом канонизуемых (118), восходит к языческим тенденциям сакрализации.
117 W. A. Chaney. Paganism to Christianity in Anglo-Saxon England, "Harvard Theological Review", v. 53, Cambridge, Massachussets, 1960, стр. 212 и примеч. 88. Речь идет о короле Осрике, культ которого засвидетельствован в календарях VIII в.
118. В этой связи следует напомнить, что папа Александр III в письме к шведскому королю Кнуту Эрнкссону (сыну Эрика Святого, канонизованного в Швеции, конечно, по политическим соображениям) резко осудил воздавание почестей, как святым, лицам, "убитым в попойке и во хмелю" ("in potatione et ebrietate occiso"), Regesta pontificum Romanorum..., ed. Jaffe, t. II, Lipsiae, 1888, № 13546, опубл. Migne, PL, м. СС, стр. 1259. О политике Александра III в этом вопросе см. Е. W. Kemp. Pope Alexander III and the Canonisation of Saints, Translations of the Royal Historical Society, IV Series, vol. XXVII, стр. 13-28.
С. Пекарчик. САКРАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ В СКАНДИНАВИИ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
Кураев: У нас в этой связи можно вспомнить крещение костей киевских князей. Да и вообще критерии княжеской святости были крайне расплывчаты.
ОБО МНЕ. РАЗНОЕ
Я - думающий о том, что через 49 лет будут скалы и сядут у них бриться, так гладки.
Разве жалуются, живя в аду?
Та львица, о которой речь, вскормила меня молоком, а потом разорвала на куски, чтоб не жил меж чужих.
Я ж живу.
Я - глас поющего в пустыне.
Еще хорошо: она встала мне на ноги, нагишом.
Дожить до 22 декабря, до низшего падения света.
Говорят, в те дни, когда я писал эти строки, 9-14 дек., из Америки, из Филадельфии сказали, что я - самый величайший Он медного века. Об этом я слышал и до. Хорошо, что в Америке стали объективно относиться ко мне. И просто.
Вот уж что не вымышлено, то это мир моих книг. - Не делай этот шаг, он роковой, - говорили мне футуристы. У них нет будущего. Я сделал шаг. Потом второй, - это уж было за роком. Теперь третий, - где б взять деньги? Сев в автобус, я по обыкновению даю 5 коп. незнакомке, и она пробивается локтями к кассе, за билетом, мне. Пробилась, но пошла дальше. С 5 коп. в руке, билет не взят. Дошла до выходной двери и вышла. Мои пятачки - на вес золота. Она слышала сообщение из Америки, кто величайший. Да многие знают и так. Гете неглуп: он сказал - если нарисовать мопса схоже с натурой, то от этого станет лишь одним мопсом больше на свете... Когда я еду в автобусе, я думаю о Вильгельме Мейстере: "Если найдется виртуоз, то и найдется кто-нибудь, кто срочно учится на том же инструменте. Счастлив, кто на себе убеждается в ошибочности своих желаний". Таких счастливцев нет. Все пишут под меня.
Тем-то и велик Гете, что эти прописные истины мог изречь и мопс. Писать, пока я живу, - это то же, что ссать себе в рот. То же думал и Гете. То же он думал и о своей писанине, живи он тут, и прятал бы мои пятачки как сувениры.
Что читать! Голова, как у соловья, маленькая и тупая. Великий тупик. Люблю мороз. "Это искусство, и я готов ради него на любые труды - способность, которую один прославленный идиот объявил равноценной гению". И это - о Гете. Автор цитаты - автор "Острова сокровищ", Р. Стивенсон.
Эдгар По и Чарли Чаплин - как велико сходство, портретное, Николай Гоголь и Генрих Гейне - это сходство озадачивает. Белые клоуны Бога.
Могильщиками теперь - дежурные по кладбищу милиционеры.
Я - видящ.
Тучи серые, влажные, пусты дни, во мне свет, хоть и упадочный. Полежу немного я, как Эдуард.
Я говорю: только без восстаний, без восстаний, ты не Рафаэло Джованьоли, одни реалисты считают, что царь, взятый в плен, - это раб. А я говорю: восстание Спартака - это восстание царей.
Были годы, когда меня еще можно было видеть в 9 ч. утра, пьяным у Дома Балета. В 11 ч. я уже лежал на Невском, как слепок из гипса. Моя слава - уже из научной фантастики.
Кир Булычев пишет: "Создатели Эксперимента кажутся небожителями. На самом деле они существуют - в виде портретов в актовом зале. Дарвин. Мендель. Павлов. Он. Джекобсон. Сато. Далеко не все понимали, что Эксперимент выше всех знаний человечества. Но во главе института стоял Он. В самом принципе его деятельности было нечто иррациональное. Это была наука с претензией на божественность".
У меня 2 года пульс был 200.
Много еще стран, где стужа. Бесплодие у животных - это когда их слишком много и в одном месте.
Учитель сказал:
- Теперь чаши для вина стали иными. Разве это чаши для вина? Разве это чаши для вина?
Ох, тошно мне на чужой стороне! Чужая сторона - Земля.
Виктор Соснора. Дом дней
Рассветает, радость-то! На переплетах рам сидят чижи. Каплет неба звонко, в стекло, за стеклом туя и рябина. Я лежу ногами к окну и смотрю двумя глазами в окно, а оно во всю стену, лишь полметра внизу батарея парового отопления, золотой цвет, то ли покрашена, то ль золото настоящее, от нее вьются такие же трубы, вверх, видно, что горячие. За окном воздух, а над окном шарниры, а на них золотые шторы, как ткани, как плюш. У окна стол под зеленой плюшевой же скатертью, на столе пишущая машинка Гермес Бэби — никто на ней не пишет.
Я не пишу, я лежу.
Грозовое небо в фиалках. Ворона летит, вращаясь. Тревожно смотреть мне в небо, как в смерть. Это синие, синие дети поют, взявшись за руки, вверху, дети в синем, а один из них дитя в красном, как Данте, крольчонок.
Я лежу и вижу: слева в воздухе белая скала, незаселенная, строят шестнадцатый этаж, с цифрой, красивый кран ходит по крыше, никелированный, как ажурные ножницы, на нем юноши в шляпе, в голой майке — сидя, пьют кефир, в кепи. А справа я вижу колонну, это обыкновенный красный кирпич, сложенный вверх, в ней живут и строют же рабы-римсы, все белокожие, они стучат мастерками, как блестящими стальными сердечками.
Я вижу это, потому что я лежу.
Я знаю, чья это комната, что моя. Мои книги в темно-зеленых переплетах с золотым тисненьем букв, мой хронометр с большими цифрами висит на серебряной цепочке, моя пепельница, серебряная же, она же дегустационная кружечка, мерка; картины на стенах; тут много моего, и зеркало в раме с деревянными ангелочками, мордоскопами, позолоченными, я смотрю на себя в сей кристалл, вставая,— я толст, лыс, глазаст, щеки львиные, вырез в носу. Я брит. Я болен.
Я был болен. Я есть здесь!
Я знаю, я помню, как сверлили вены под ключицами и вставляли в них трубки, а в живот в стеклянных трубах вводили активированный уголь. Я помню, как в ноздри мне вставляли индийский лотос — трубку сквозь ноздри в желудок, восемь врачей держали, а я их бил в беспамятстве, по медным пенсне, пока не сделали уж такой укол, что отнялись обе руки, чтоб не бил и схватило параличом заодно и ноги. Четыре с половиной месяца я лежал на танкетке в реанимации, весь подключенный, искусственные легкие, почки и т. д. Искрил только пищевод да иногда включалось сердце, а потому нельзя было меня выбросить в мусоропровод.
До чего ж я им надоел.
Я рассказываю себе, что со мной, а сам не знаю что.
Я знаю, т. ск., техническую сторону дела: было девять операций внутренностей и т. д., была клиническая смерть, а затем смерть без вмешательства клиники. Но я давно себя разделил на сознание и тело, это все было с телом, и названия болезней, и боль, а со мной ничего особенного не было, я сознавал себя.
Да и тело я разделил на две половины. В животе и у корней ног жили близнецы, принцы Мекленбургский и Вюртембергский, а над ними в груди их няня, кормилица, фрейлина Агнес. Откуда они там взялись, это уж им знать, я их не выдумал же. Свои проказы у них, свои капризы. Бантики на пупке завязывают, на швах, из лигатур. Каждый орган у нас уж оригинален. Например, рот. Рот мне порвали умельцы, вставляя шланги дышать. Но вот спросили, чувствую ль я, что мне порвали рот, а я им никак не объясню, что рот порвали рту, а не мне, я тут пятая спица, пусть спросят рот, а я от этой сути — отсутствую. Или уши. Они считают, что я оглох и что уши мои не слышат, все кричат мне в уши, прокричали. Я им объясняю: какое мне дело до ушей, может быть, они и не слышат, я-то слышу, вот ко мне и обращайтесь, а не к ушам.
Виктор Соснора. Башня
Аксолотль - неотеническая личинка хвостатых амфибий из семейства амбистом. Чаще всего аксолотлем называют личинку мексиканской амбистомы. Эти животные примечательны тем, что могут достигать половой зрелости не становясь взрослыми. А взрослеют аксолотли только при наступлении неблагоприятных условий. На самом деле вот такие розовые аксолотли - альбиносы, а дикие животные темно-серого цвета – посмотрите на фото.
Считается, что все отечественные экземпляры родом от пары животных, привезенной в Россию из Парижа известным гистологом и физиологом Александром Ивановичем Бабухиным.
"Сейчас надежда уже теряется. Пока я ездила на метро, я только удивлялась, какие мертвые лица. Интеллигенции нет. Крестьянства нет. Все пьют. Единственное утешение — это водка. <...> Я думаю, что, если молодежь придет, она будет сталинистами, потому что она по-прежнему поверит в террор и в Ленина. Она не знает, что это первыми на них отразится".
Из интервью, которое было записано в 1977 году и опубликовано после смерти Надежды Мандельштам, в 1982 году, в журнале "Континент". В нем она рассказывает о своем муже, советской действительности, тяжелом наследии сталинизма.
Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку Бог один ум даёт, а другому два ума, а иному и три... Иному три, это верно... Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче.
Антон Павлович Чехов. Степь
Жуковский был наш отзыв на всю поэзию Запада, как Карамзин был наш отзыв на всю кипучую умственную деятельность западной жизни. В них обоих сказались наши силы понимания, силы сочувствия...
И вот вслед за ними явился „поэтъ", явилась великая творческая сила, равная по задаткам всему, что в мире являлось не только великого, но даже величайшего: Гомеру, Данту, Шекспиру, — явился Пушкин.
Аполлон Григорьев
Историческая притча
Фридрих Вильгельм, правивший Пруссией в начале XVIII века, был известен своим несдержанным вспыльчивым характером. Он также терпеть не мог церемониться с кем-нибудь. Он любил прогуливаться без свиты по улицам Берлина, и если кто-нибудь ему не нравился — а это случалось довольно часто, — то он без колебаний применял свою трость, чтобы проучить нерадивого. Не удивительно, что, завидя правителя издали, люди старались поскорее скрыться с его глаз долой.
Однажды Фридрих шёл по улице и увидел одного берлинца; тот попытался скрыться в каком-то доме, но было уже слишком поздно.
— Эй, ты там! — крикнул Фридрих. — Куда это ты направляешься?
Прохожий затрясся от страха.
— В этот дом, Ваше Величество.
— Это твой дом?
— Нет, Ваше Величество.
— Это дом твоего друга?
— Нет, Ваше Величество.
— Так почему же ты туда хочешь войти?
Человек испугался, что его могут принять за взломщика. Он пробормотал правду:
— Чтобы не встречаться с вами, Ваше Величество.
— А почему это ты не хочешь со мной встречаться?
— Потому что я боюсь Вашего Величества.
Тут Фридрих побагровел от ярости. Он схватил беднягу за плечи, сильно тряхнул его и заорал:
— Да как ты смеешь меня бояться? Я твой правитель. Ты должен любить меня! Любить меня! Понял, идиот? Любить меня!
У меня событие. Я получила из рук Леночки Александровой свою потерянную пьесу "Доказательство существования Господа Бога". Она напечатана на машинке, и это 84 год. В 1983 году, когда правил Андропов, арестовали двоих наших друзей, мы ждали обыска, и я все запрещенные книги /Бердяев, Джойс "Дублинцы", "Как вести себя на допросе/ и свои рукописи раздала по знакомым, никто не отказался. "Архипелаг Гулаг" я аккуратно опустила в мусорном пакете в помойный контейнер. Эта копия была делом рук одного обнинского фотографа, который в то время уже был арестован (4 года колонии, перед тем полгода в Бутырке).За хранение и распространение давали от 2х до 5-ти лет (Тогда все шутили, на сколько посадили? На Корнея Чуковского. У него была книга "От двух до пяти", про детей). У меня началась свирепая бессонница, а Наташе был годик, Федечке 7 лет. Я помню, как наставляла его - увидишь что я упала и сплю, не просыпаюсь, звони папе и быстро вызывай скорую по телефону ноль один. Федя так испугался, что я решила не терять сознание ни в коем случае. Посадили нашего друга Майкла (Михаила) Середу, завлабораторией института "Искож". Они тогда изобретали производство советской искусственной кожи... Осудили Майкла на семь лет строгого режима. За хищение в особо крупных размерах. Он был завлабом, и каждый год подписывал акт списания материалов. Но ничего не уничтожал. Тогда и гвоздь получить на лабораторию было проблемой. Он на свои покупал радиодетали у магазина "Пионер" на Горького. Это ему вменили тоже, как скупку краденого... В общем, все эти суммы, на которые он не уничтожал материалы, посчитали воровством. Рукопись на двух страничках "Доказательство существования Господа Бога" Майкл написал в тюрьме, в Бутырках.Майкл был гений. Он очень кратко и логично обосновал это свое доказательство. Я ходила на суд, судья, тетка, которая сидела, выложив свой седьмой размер на стол, иногда материлась. Майкл был бледен как смерть, с лилово-желтым оттенком кожи. У него в тюремной больничке не подтвердили инфаркт и перелом двух ребер. Подтвердили только пневмонию, на на стадии выздоровления. Он просидел в Бутырке полгода, и в первый день в камере его стали избивать, требуя таблеток. Он кричал. Наверно, первый раз в жизни. К вечеру в камеру чья-то рука сунула таблетки. Накануне вынесения приговора я стала искать Лиду Графову, журналистку из "Литгазеты". Ее муж Эдик по телефону сказал, что Лида в филиале МХАТа на спектакле "Амадей". Я пришла в театр в середине первого действия, в фойе никого не было, только из администраторской доносились голоса. Я туда вошла с вопросом, ищу режиссера, он тут. Мне сказали "Ищите в зале". Там сидел и Смоктуновский, который приветствовал меня с большим и реалистически сыгранным оживлением, я даже испугалась. Вряд ли он меня знал ("Уроки музыки", написанные в 1973 году и сразу отвергнутые Ефремовым, вряд ли ему были известны, тем более подпольное "Чинзано"). В театре я бывала редко. Он, мне кажется, принял меня за свою поклонницу, которая вот к нему и прорвалась, выследив его. Но то, как он меня встретил, произвело впечатление на администратора, и меня не попросили вон. Перед концом первого действия я вошла в зал. При первых хлопках встала в середину зала у сцены, рассчитав, что люди начнут спускаться мимо меня. Лида сразу меня нашла. Обрадовалась. Я сказала, что ищу ее, завтра последний день суда, вынесение приговора НИ ЗА ЧТО. 8 лет строгача ему светит. это наш друг, кандидат наук. Лида пошла на суд. Была просто сражена всем этим произволом и потрясена матом судьи. И началась наша титаническая борьба с прокуратурами. Важно, что Андропов уже ушел на тот свет, поцарствовав всего год. Но какой! Тюрьмы и лагеря были с того времени переполнены. Я поставляла в "Литгазету" тексты писем. Лида и Лора Великанова их правили и отправляли во все более высокие инстанции. Через два года Ленка, жена Майкла, мне позвонила: "Ты сидишь или стоишь? Сядь. Майкл едет домой". Я заплакала. Пьеса "Доказательство существования Господа Бога" написана /сочинена/ о Майкле и наших друзьях, семье диссидентов, которых поочередно, в один день, взяли. На улице остался спаниэль Джорик, в детском саду при сторожихе - четырехлетний сын преступников. В конце о нем кричит в телефон милиционер: "Детприемник закрыт, его в камеру запирать, что ли, он у меня тут все песни спел". Финал. Луч света падает на спящего на стуле ребенка.1983 год.
Майкл умер еще не старым человеком, инсульт.Царствие им всем небесное, героическим людям, диссидентам. Долгих лет жизни нынешним сидельцам. Они выйдут на свободу, и кто-то, как я, заплачет от радости.
Людмила Петрушевская
