Дневник
Государство — извечная тема философии, наряду с космосом, природой, человеком, мышлением. Аристотель назвал человека «политическим животным», а Вячеслав Иванов в поэме «Человек» переведёт это название как «градозиждительныйзверь». В русском языке слова «Государство», «Государь», «Господарь»происходят от Господа, поэтому в го-сударстве всегда присутствует гос-подство, имеется вертикаль, объединяющаянарод перед высшей целью и ценностью. Горизонталь — это не только гражданское общество, но две и руки креста, к которым прибивают гвоздями разошедшихся с «вертикалью». Полисное государство, замкнутое в небольших пространствах города, имеющее свой центр на площади, где решались все важные вопросы, было более человекосоразмерным, более поддающимся охвату человеческого мышления, поэтому и более пригодным для рождения философии, находящейся с государством во вполне диалектической связи. Государству без философии никак, но и философов-то оно не очень жалует. Казнь Сократа, присужденная ему демократическим путём. Кроме пифагорейского союза, правящего в Кротоне на протяжении 25 лет, история знает очень немного примеров правления философов. Если только не считать Екатерину II и Ленина — первая любила, когда ее именовали «философом на троне», второй же усердно конспектировал работы Гегеля в самый канун социальной революции. Но они не были в философии профессионалами, да и словосочетание «профессиональная любовь к мудрости» звучит не менее экзотично и чужевато, чем «профессиональный революционер»: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтоб изменить его»!
Однако философы вовсе не были такими уж всеобъясняющими и ничего не изменяющими. Еще Платон в своей «Политии» (которая в русском переводе А. Н. Егунова озаглавлена «Государство») говорил о «лепке в нашем воображении государства» (420 с 1), замечая, «что лепить его надо не так, чтобы лишь кое-кто в нем был счастлив, но так, чтобы оно было счастливо все в целом» (420 с 3—4). Платоновская «утопия» ставит перед нами далеко непраздный вопрос об общественном идеале, о том, исходя из чего должно «лепиться» государство, какие представления о человеке и его назначении должны его формировать. В переустановке такого идеала или в намеренном отказе от него заключаются многие коллизии мировой философии. «Утопия» Платона была попыткой создания такого государства, в котором смерть Сократа (праведника) была бы невозможна. Для этого нужно воспитывать граждан, создать целую систему общественного воспитания, или пайдейи, причем длительность и качество воспитания должны быть в прямой связи с уровнем, на котором принимают решение получившие то или иное образование. Книгой о воспитании назвал платоновское «Государство» немецкий учёный Вернер Йегер. Трудно себе представить, что учитель Александра Македонского Аристотель из Стагир, учивший о политике как способе достижения общего блага, мог бы назвать политику делом «грязных рук».
Эра Христова поманила человека от Града Земного ко Граду Небесному. Романтизм христианской культуры не упразднил государство, но наполнил его существование новым смыслом, спровоцировав в то же время мощные анархические движения. Человеческой личности было задано иное измерение. Человек перерастал самого себя уже не в качестве гражданина Полиса, но как гражданин Неба. Для христианской культуры принципиально невозможной становится ситуация платоновского «Критона», в котором Сократ отказывается принять предложение друзей организовать побег во имя уважения к Законам. Государство становится защитником не только земной жизни граждан, но — по праву или не по праву берет на себя функцию быть земным орудием построения Царствия Божьего на Земле. Гностики, считавшие, что этот мир создан вовсе не всеблагим Богом, но коварным, не знающим того, что наверху, Демиургом, полагали, что государство и формальное право не несут в себе ничего хорошего, а все политические формы являются его изобретениями. Анархизм как бегство от государства, несомненно, имеет гностические корни, точно так же как в истории европейского социализма не последнюю роль играет христианская идея тысячелетнего царства Христа на земле и первобытный коммунизм раннехристианских общин. Гоббсовский «Левиафан», заложивший основы теории общественного договора и прав человека в их современном понимании, наполовину состоит из описания «государства церковного», христианской политики» и разбора Священного Писания. Еще в 1881 году Владимир Соловьев, реагируя на суд над цареубийцами, призывает сына Жертвы помиловать преступников: «если государственная власть отрицается от христианского начала и вступает на кровавый путь, мы выйдем из него и отстранимся, отречемся от неё!». Поводом к социальному взрыву в таком ходе рассуждений является вовсе не отсутствие эффективности управления и распределения общественного дохода, но нравственное недостоинство власти.
Современное государство имеет совершенно иные принципы легитимации власти. Оно меньше всего напоминает вылепленное воображением «произведение искусства». И уж если искусства, то какого-то авангардного, сюрреалистического. Часто оно становится заложником обстоятельств, «вызовов времени», разного рода привходящих обстоятельств и конспирологически выявляемых причин. Как и другие общественные институты — семья, право, — полития досталась нам от античности. Сегодня эти институты все больше возвращаются к своей дохристианской форме. Но следует помнить всё же, что со времен античности «политическая вещь» в отличие от многих обычных вещей, например от телеги, модифицировалась в гораздо меньшей степени. Поэтому то, что писали о государстве, об истинных и ложных формах правления Платон и Аристотель, для нас и сегодня звучит вполне современно и не утратило своей свежести и новизны. Мне приходилось уже к 100-летию «Вех» замечать, что критика интеллигенции «веховцами» и критика демократического человека Платоном удивительно похожи…
Алексей Павлович Козырев
Разговор о нас самих. Журнал «Сократ»
Идеология - сфера превращённых форм. Не может быть истинной идеологии. Идеология всегда прагматична, конъюнктурна и всегда фальшива. Любая идеология. Если религия становится идеологией, это фальсификация православия.
Алексей Павлович Козырев
К 100-летию Октябрьского переворота. Беседа Е.К. Никифорова с зам. декана философского факультета МГУ А.П. Козыревым.
Ведь Дух Святой есть мост единения между верующими, Он — открытость и дружелюбность верующего ко всякому человеку, Он подает каждому свой дар — и желание использовать этот дар на пользу другим. Дух есть общее благо всех, Он Тот, в Ком мы встречаемся и чувствуем себя единым целым. Где раздор и вражда, там нет Духа. Там не может быть и истинной молитвы, молитвы «в духе».
Итак, нам должно молить Бога, да подаст нам силу сохранять единство духа в союзе мира (Еф. 4, 3). Молясь «в духе и истине», мы сможем всё больше и больше ощущать, какой великий смысл содержится в благословении этого великого апостола: Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа да будет со всеми вами (2 Кор. 13,13)
Протоиерей Думитру Стэнилоае
Кто-то сказал: «Только исходящее из сердца входит в сердце». Кто не молится от сердца, у того нет в словах, в самом его существе излучения, которое устремилось бы к сердцу Бога и сердцу окружающих.
Протоиерей Думитру СтэнилоаеТОЛЬКО ИСХОДЯЩЕЕ ИЗ СЕРДЦА ВХОДИТ В СЕРДЦЕ. Перевела с румынского Зинаида Пейкова
Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине (Ин. 4, 24).
В каждом из нас есть сокрытая от глаз, потаённая сокровищница, внутреннее Царство, непостижимое по своему богатству и глубине. Место удивления и радости, место славы, место встречи и диалога. Стоит только «погрузиться» в себя — и открывается вечность, сокрытая в сердце. Лествица Иакова начинается там, где я стою; врата рая — везде. Внутреннее Царство, присутствующее во мне здесь и сейчас, есть в то же время Царство будущего века; как пишет св. Филофей Синайский, один и тот же путь одновременно ведёт к обоим.
Епископ Каллист (Уэр). Внутреннее царство
Христиане, что спите? Воспряните, бодрствуйте, молитесь, кайтесь, исправляйтесь, творите благие дела и восходите на Небо.
Св. прав. Иоанн Кронштадтский
«Не бойтесь вашего недостоинства: Дух Святой обновит вас. Не бойтесь вашей слабости: Дух Святой укрепит вас. Ничего не бойтесь, только желайте искренно, от всей души, чтобы Дух Святой сошёл на вас, – и Он непременно сойдёт. Молитесь, ожидайте Святого Духа в простоте сердца – и Он сойдёт на вас».
Прот. Родион Путятин
Всякий, кто любит собственное спасение, делается обителью Святого Духа.
Преподобный Ефрем Сирин
Любовь к Богу не терпит ненависти к человеку.
Прп. Максим Исповедник
Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине (Ин. 4, 24).
«Не бойтесь вашего недостоинства: Дух Святой обновит вас. Не бойтесь вашей слабости: Дух Святой укрепит вас. Ничего не бойтесь, только желайте искренно, от всей души, чтобы Дух Святой сошёл на вас, – и Он непременно сойдёт. Молитесь, ожидайте Святого Духа в простоте сердца – и Он сойдёт на вас» (прот. Родион Путятин)
«Ибо мы Им живём и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: „мы Его и род“» (Деян. 17:28).
«Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» (Ин. 3:6).
«Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине» (Ин. 4, 24).
«Слабостью Куинджи была любовь к птицам. Ежедневно, в двенадцать часов, когда ударяла пушка в Петропавловской крепости, казалось, все птицы города летели на крышу дома, где жил Куинджи. На крышу выходил Архип Иванович с разным зерном и кормил птиц. Он подбирал больных и замёрзших воробьев, галок, ворон, обогревал в комнате, лечил и ухаживал за больными. Говорят, что какой-то птице, заболевшей дифтеритом, он вставлял перышко в горло и тем спас от смерти. Жаловался на жену: "Вот моя старуха говорит: с тобой, Архип Иванович, вот что будет - приедет за тобой карета, скажут, там вот на дороге ворона замерзает, спасай. И повезут тебя, только не к вороне, а в дом умалишённых".
Яков Данилович Минченков
«- Это он, Щербов, знаете как? - говорил Архип Иванович. - Подкупил дворника и из слухового окна соседнего дома зарисовал меня на крыше. Дворнику два рубля дал, а можно было и за пятьдесят копеек. И как же так - вороне? Да это же никак невозможно, и на крыше... Это же она улетит»
Архип Иванович горячо превозносил птиц и животных вообще: «Как они чувствуют, когда им поможешь! Вот, я вам скажу, когда птице делаешь перевязку... В 12 часов я их на крыше кормлю, они со всего Петербурга слетаются, когда пушка ударит: они хорошо свой час знают и все около меня тут ходят, клюют и не боятся... И когда больная, с отмороженной или отдавленной ногой попадётся, она спокойно даёт себя взять. Она знает, что я ей сделаю хорошо...»
К.Я. Крыжицкий
«Куинджи не только любил птиц, но и умел общаться с ними. Болезни его пернатых друзей сильно его огорчали. "Сильный дифтерит у голубя — тяжёлый случай! Вот и подклеенное крыло у бабочки не действует!"»
«Листы дневника» (1940), Н.К.Рерих (он считал себя учеником Архипа Ивановича)
Нет, храни нас Бог защищать теперь нашу Церковь! Это значит уронить ее. Только и есть для нас возможна одна пропаганда — жизнь наша. Жизнью нашей мы должны защищать нашу Церковь, которая вся есть жизнь; благоуханием душ наших должны мы возвестить ея истину.
Николай Гоголь
Несколько слов о нашей Церкви и духовенстве
Жутко человеческое существование и к тому же всегда лишено смысла: скоморох может стать уделом его.
Я хочу учить людей смыслу их бытия: этот смысл есть сверхчеловек, молния из тёмной тучи, называемой человеком.
Но я ещё далёк от них, и моя мысль не говорит их мыслям. Для людей я ещё середина между безумцем и трупом.
Произнесши эти слова, Заратустра снова посмотрел на народ и умолк. «Вот стоят они, говорил он в сердце своём, — вот смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей.
Неужели нужно сперва разодрать им уши, чтобы научились они слушать глазами? Неужели надо греметь, как литавры и как проповедники покаяния? Или верят они только заикающемуся?
У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они то, что делает их гордыми? Они называют это культурою, она отличает их от козопасов.
Поэтому не любят они слышать о себе слово «презрение». Буду же говорить я к их гордости.
Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и есть последний человек».
И так говорил Заратустра к народу:
Настало время, чтобы человек поставил себе цель свою. Настало время, чтобы человек посадил росток высшей надежды своей.
Его почва ещё достаточно богата для этого. Но эта почва будет когда-нибудь бедной и бесплодной, и ни одно высокое дерево не будет больше расти на ней.
Горе! Приближается время, когда человек не пустит более стрелы тоски своей выше человека и тетива лука его разучится дрожать!
Я говорю вам: нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть ещё хаос.
Горе! Приближается время, когда человек не родит больше звезды. Горе! Приближается время самого презренного человека, который уже не может презирать самого себя.
Смотрите! Я показываю вам последнего человека.
«Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда?» — так вопрошает последний человек и моргает.
Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий всё маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живёт дольше всех.
«Счастье найдено нами», — говорят последние люди, и моргают.
Они покинули страны, где было холодно жить: ибо им необходимо тепло. Также любят они соседа и жмутся к нему: ибо им необходимо тепло.
Захворать или быть недоверчивым считается у них грехом: ибо ходят они осмотрительно. Одни безумцы ещё спотыкаются о камни или о людей!
От времени до времени немного яду: это вызывает приятные сны. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть.
Они ещё трудятся, ибо труд — развлечение. Но они заботятся, чтобы развлечение не утомляло их.
Не будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком хлопотно. И кто захотел бы ещё управлять? И кто повиноваться? То и другое слишком хлопотно.
Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый желает равенства, все равны: кто чувствует иначе, тот добровольно идёт в сумасшедший дом.
«Прежде весь мир был сумасшедший», — говорят самые умные из них, и моргают.
Все умны и знают всё, что было; так что можно смеяться без конца. Они ещё ссорятся, но скоро мирятся — иначе это расстраивало бы желудок.
У них есть своё удовольствьице для дня и свое удовольствьице для ночи; но здоровье — выше всего.
«Счастье найдено нами», — говорят последние люди, и моргают.
Здесь окончилась первая речь Заратустры, называемая также «Предисловием», ибо на этом месте его прервали крик и радость толпы. «Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, — так восклицали они, — сделай нас похожими на этих последних людей! И мы подарим тебе сверхчеловека!» И все радовались и щёлкали языком. Но Заратустра стал печален и сказал в сердце своём:
«Они не понимают меня: мои речи не для этих ушей.
Очевидно, я слишком долго жил на горе, слишком часто слушал ручьи и деревья: теперь я говорю им, как козопасам.
Непреклонна душа моя и светла, как горы в час дополуденный. Но они думают, что холоден я и что говорю я со смехом ужасные шутки.
И вот они смотрят на меня и смеются, и, смеясь, они ещё ненавидят меня. Лёд в смехе их».
Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью.
Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращённый назад, опасны страх и остановка.
В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.
Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту.
Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу.
Я люблю тех, кто не ищет за звёздами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою — а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землёю сверхчеловека.
Я люблю того, кто живёт для познания и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он своей гибели.
Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его землю, животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.
Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель есть воля к гибели и стрела тоски.
Я люблю того, кто не бережёт для себя ни капли духа, но хочет всецело быть духом своей добродетели: ибо так, подобно духу, проходит он по мосту.
Я люблю того, кто из своей добродетели делает своё тяготение и свою напасть: ибо так хочет он ради своей добродетели ещё жить и не жить более.
Я люблю того, кто не хочет иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель есть больше добродетель, чем две, ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится напасть.
Я люблю того, чья душа расточается, кто не хочет благодарности и не воздаёт её: ибо он постоянно дарит и не хочет беречь себя.
Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает ему на счастье, и кто тогда спрашивает: неужели я игрок-обманщик? — ибо он хочет гибели.
Я люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел и исполняет всегда ещё больше, чем обещает: ибо он хочет своей гибели.
Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупляет людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.
Я люблю того, кто карает своего Бога, так как он любит своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.
Я люблю того, чья душа глубока даже в ранах и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно идёт он по мосту.
Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все вещи содержатся в нём: так становятся все вещи его гибелью.
Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так голова его есть только утроба сердца его, а сердце его влечёт его к гибели.
Я люблю всех тех, кто являются тяжёлыми каплями, падающими одна за другой из тёмной тучи, нависшей над человеком: молния приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники.
Смотрите, я провозвестник молнии и тяжёлая капля из тучи; но эта молния называется сверхчеловек.
Так говорил Заратустра
Поистине, человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.
Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он — это море, где может потонуть ваше великое презрение.
В чём то самое высокое, что можете вы пережить? Это — час великого презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель.
Час, когда вы говорите: «В чём моё счастье! Оно — бедность и грязь и жалкое довольство собою. Моё счастье должно бы было оправдывать само существование!»
Час, когда вы говорите: «В чём мой разум! Добивается ли он знания, как лев своей пищи? Он — бедность и грязь и жалкое довольство собою!»
Час, когда вы говорите: «В чём моя добродетель! Она ещё не заставила меня безумствовать. Как устал я от добра моего и от зла моего! Всё это бедность и грязь и жалкое довольство собою!»
Час, когда вы говорите: «В чём моя справедливость! Я не вижу, чтобы был я пламенем и углём. А справедливый — это пламень и уголь!»
Час, когда вы говорите: «В чём моя жалость! Разве жалость — не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей? Но моя жалость не есть распятие».
Говорили ли вы уже так? Восклицали ли вы уже так? Ах, если бы я уже слышал вас так восклицающими!
Не ваш грех — ваше самодовольство вопиет к небу; ничтожество ваших грехов вопиет к небу!
Но где же та молния, что лизнёт вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам?
Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он — эта молния, он — это безумие!
Так говорил Заратустра
Переполненный сосуд выливается через край. Так и переполненное сердце человека изливает на ближних то, чем оно полно.
Преподобный Силуан Афонский
Заратустра спустился один с горы, и никто не повстречался ему. Но когда вошёл он в лес, перед ним неожиданно предстал старец, покинувший свою священную хижину, чтобы поискать кореньев в лесу. И так говорил старец Заратустре:
«Мне не чужд этот странник: несколько лет тому назад проходил он здесь. Заратустрой назывался он; но он изменился.
Тогда нёс ты свой прах на гору; неужели теперь хочешь ты нести свой огонь в долины? Неужели не боишься ты кары поджигателю?
Да, я узнаю Заратустру. Чист взор его, и на устах его нет отвращения. Не потому ли и идёт он, точно танцует?
Заратустра преобразился, ребёнком стал Заратустра, Заратустра проснулся: чего же хочешь ты среди спящих?
Как на море, жил ты в одиночестве, и море носило тебя. Увы! ты хочешь выйти на сушу? Ты хочешь снова сам таскать своё тело?»
Заратустра отвечал: «Я люблю людей».
«Разве не потому, — сказал святой, — ушёл и я в лес и пустыню? Разве не потому, что и я слишком любил людей?
Теперь люблю я Бога: людей не люблю я. Человек для меня слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня».
Заратустра отвечал: «Что говорил я о любви! Я несу людям дар».
«Не давай им ничего, — сказал святой. — Лучше сними с них что-нибудь и неси вместе с ними — это будет для них всего лучше, если только это лучше и для тебя!
И если ты хочешь им дать, дай им не больше милостыни и ещё заставь их просить её у тебя!»
«Нет, — отвечал Заратустра, — я не даю милостыни. Для этого я недостаточно беден».
Святой стал смеяться над Заратустрой и так говорил: «Тогда постарайся, чтобы они приняли твои сокровища! Они недоверчивы к отшельникам и не верят, что мы приходим, чтобы дарить.
Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. И если они ночью, в своих кроватях, услышат человека, идущего задолго до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадётся этот вор?
Не ходи же к людям и оставайся в лесу! Иди лучше к зверям! Почему не хочешь ты быть, как я, — медведем среди медведей, птицею среди птиц?»
«А что делает святой в лесу?» — спросил Заратустра.
Святой отвечал: «Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю песни, я смеюсь, плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я Бога.
Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога, моего Бога. Но скажи, что несёшь ты нам в дар?»
Услышав эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал: «Что мог бы я дать вам! Позвольте мне скорее уйти, чтобы чего-нибудь я не взял у вас!» — Так разошлись они в разные стороны, старец и человек, и каждый смеялся, как смеются дети.
Но когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце своём: «Возможно ли это! Этот святой старец в своём лесу ещё не слыхал о том, что Бог мёртв».
Так говорил Заратустра
Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990.
Перевод — Ю. М. Антоновского под редакцией К. А. Свасьяна
Выделенное - про бисер перед свиньями.
«Бог умер» первым сказал не Ницше, а Гегель за два десятка лет до рождения Ницше.
Для того чтобы пойти в Сладкий Рай, надо вкусить в этой жизни много горького и получить на руки загранпаспорт пройденных испытаний.
Прп. Паисий Святогорец
– А бывают, Геронда, люди неверующие, но сострадательные и делающие добро...
– Когда человек мирской дает милостыню по доброму расположению, а не по человекоугодию, Бог не оставит его и в какой-то момент заговорит в его сердце. Один мой знакомый, живший в Швейцарии, рассказывал об одной богатой даме, атеистке, которая, будучи чрезвычайно сострадательной, дошла до того, что раздала все свое состояние бедным и несчастным и в конце концов осталась совершенно нищей. Тогда те, кому она раньше помогала, постарались пристроить ее в самый лучший дом престарелых.
Однако, несмотря на все добрые дела, которые сделала эта женщина, она оставалась атеисткой. Когда пытались заговорить с ней о Христе, она уклонялась от разговора, говорила, что Христос был всего лишь добрый человек, общественный деятель, излагала и другие подобные теории. Возможно и то, что христиане, которые с ней беседовали, не помогли ей, она не увидела в их жизни ничего особенного. «Помолись за эту душу», – говорил мне мой друг, и сам много молился о ее обращении. По прошествии какого-то времени он рассказал мне, что, придя как-то в дом престарелых, он увидел ее совершенно преображенной. «Я верую, – восклицала она, – верую!» С ней произошло одно чудесное событие, изменившее ее, и после этого она захотела креститься.
Прп. Паисий Святогорец
Ты гневлив? Будь таким по отношению к своим грехам, бей свою душу, бичуй свою совесть, будь строгим судьей и грозным карателем своих собственных грехов - вот польза гнева, для этого Бог и вложил его в нас.
Святитель Иоанн Златоуст
Одна из самых частых ошибок, которую мы допускаем в общении друг с другом, заключается в том, что мы забываем главное: всякий человек находится в процессе становления. Дураку, говорят, нельзя показывать незавершённую работу - потому что он не в состоянии оценить процесс, он не понимает каковы его этапы, некомпетентный взгляд может оценить (в лучшем случае) только конечный результат. Так мы и относимся к ближнему - как к конечному результату, состоявшемуся факту, а он на самом деле - незавершенный процесс.
При встрече мы встраиваем в ближнего свой кирпичик, потому важно, чтобы этот кирпичик был на пользу ближнему, а не во вред. Причинив вред ближнему, мы его вряд ли уже сумеем устранить.
И ещё страшно, что завершается процесс становления, когда ты слаб, т.е. являешься вполне тем, кто есть, а не тем, кем хочешь быть или казаться.
Ты гневаешься и не стыдишься, что гневаешься и обижаешь брата своего? Разве ты не знаешь, что он есть Христос, и ты оскорбляешь Христа?
Преподобный авва Дорофей. "Как возрастать духовно"
Печалиться чужой печали — это еще могут и грешные старики. Но радоваться чужой радости могут только дети — и те, кто невинны, как дети... Невинное дитя больше радуется чужому благу, чем злобный старец — своему собственному. Ибо для младенца радость не может быть чужой. Он разделяет улыбку любых уст, даже и насмешку он воспринимает как улыбку. Никто на земле так не подобен Богу, как невинное дитя.
Святитель Николай Сербский (Велимирович)
Любовь возможна, только если два человека связаны друг с другом центрами существования, а значит каждый из них воспринимает себя из глубины своего существования. Только в таком «центральном переживании» состоит человеческая реальность, только здесь жизненность, только здесь основа любви. Любовь, так переживаемая, это постоянный риск, это состояние не отдыха, а движения, роста, работы сообща; наличие гармонии или конфликта, радости или печали является вторичным по отношению к основному факту, что два человека чувствуют полноту своего существования, в единстве друг с другом каждый из них обретает себя, а не теряет. Есть только одно доказательство наличия любви: глубина отношений, жизненность и сила каждого из любящих: это плод, по которому узнается любовь.
Как автоматы не могут любить друг друга, так не могут они любить и Бога. Разложение любви к Богу достигло тех же размеров, что и разложение любви к человеку. Этот факт разительно противоречит идее, что мы в данное время являемся свидетелями религиозного ренессанса. Ничего не может быть дальше от истины. Мы свидетели (даже несмотря на некоторые исключения) возврата к идолопоклонскому пониманию бога и превращения любви к богу в нечто, соответствующее структуре отчужденного характера. Возврат к идолопоклонскому понятию бога вполне очевиден. Люди тревожны, у них нет ни принципов, ни веры, они не видят для себя другой цели кроме движения вперед; поэтому они продолжают оставаться детьми, надеяться, что мать или отец придут к ним на помощь, когда эта помощь потребуется.
Конечно, в религиозных культурах, таких как средневековая, обычный человек тоже смотрел на Бога как на дающих помощь отца и мать. Но в то же время он принимал Бога всерьез в том смысле, что высшей его целью была жизнь в согласии с божьими заповедями; «спасение» составляло то высшее, чему были подчинены все другие действия. Ныне никаких таких усилий не обнаруживается. Повседневная жизнь четко отделена от всех религиозных ценностей. Она посвящена борьбе за материальные блага и за успех на личном рынке. Принципы, на которых основаны наши светские усилия, это принципы безразличия и эгоизма (последний часто величается «индивидуальной инициативой»). Человека истинно религиозных культур можно сравнить с ребенком лет восьми, который нуждается в отце-помощнике, но который старается применять его учения и принципы к своей жизни. Современный человек скорее похож на трехлетнего ребенка, который зовет на помощь отца, когда нуждается в нем, и которому вполне достаточно самого себя, когда он занят игрой.
С этой точки зрения, в детской зависимости от антропоморфного образа Бога без изменения жизни, согласно божьим принципам, мы ближе к примитивному племени идолопоклонников, чем к религиозной культуре Средневековья. С другой точки зрения, наша религиозная ситуация обнаруживает черты, которые новы и характерны только для современного западного капиталистического общества. Я могу сослаться на утверждения, сделанные в предыдущей части этой книги. Современный человек превратил себя в товар; он воспринимает свою жизненную энергию как инвестицию, с которой он желал бы получить как можно большую прибыль, учитывая свое положение и ситуацию на личном рынке. Он отчужден от себя, от своих ближних, от природы. Его главная цель – прибыльно обменяться своими умениями, знаниями и самим собой, своим «личным пакетом» с другими людьми, которые в равной мере стремятся к честному и прибыльному обмену. Жизнь не имеет ни цели, – кроме цели двигаться; ни принципов, – кроме принципов честного обмена, ни удовольствия, – кроме удовольствия потреблять.
Эрих Фромм. Искусство любить, 1956 г., гл. Любовь и её распад в современном обществе
Во время искушения слабый ищет виноватого, сильный ищет Бога.
Святитель Иоанн Златоуст
Старайся дойти до младенческой простоты в обращении с людьми и в молитве к Богу. Простота – величайшее благо и достоинство человека.
Святой праведный Иоанн Кронштадтский
* * *
Простоту разучились ценить. Вот и цветы — красивейшие создания, сегодня принято «доукрашать» блестками и дарить в сложной обертке. Всё усложняется — от одежды и мебели до личных и межгосударственных отношений. Как-то незаметно для себя большинство из нас привыкает казаться, а не быть, привыкает «играть» себя, а не быть собой...
Священник Александр Ельчанинов
«Только теперь, когда я встретился лицом к лицу с русскими ранеными воинами, офицерами и солдатами, я убедился, какая бездна христианской любви и самоотвержения заключается в сердце русского человека, и нигде, может быть, не проявляются они в такой изумляющей силе и величии, как на поле брани. Только в тяжкие годины войн познается воочию, что вера Христова есть дыхание и жизнь русского народа, что с утратою и оскудением этой веры в сердце народа неминуемо прекратится и жизнь его. Каждый народ ставит те или иные задачи, которые и составляют сущность, содержание его жизни, но у русского народа одна задача, которая коренится в глубине его души. Это – вечное спасение его души, наследие вечной жизни, Царства Небесного».
Из письма (1904-05 гг.) о. Варсонофия, старца оптинского, в пору его священнического служения при полевом госпитале русско-японской войны - настоятелю Оптиной Пустыни игумену Ксенофонту (Клюкину)
