Дневник

Первыми сломались те, кто верил, что скоро все закончится. Потом — те, кто не верил, что это когда-то закончится. Выжили те, кто сфокусировался на своих делах, без ожиданий того, что еще может случиться. 

Виктор Франкл

Независимость — удел немногих: это преимущество сильных. И кто покушается на неё, хотя и с полнейшим правом, но без надобности, тот доказывает что он, вероятно, не только силён, но и смел до разнузданности. Он вступает в лабиринт, он в тысячу раз увеличивает число опасностей, которые жизнь сама по себе несёт с собою; из них не самая малая та, что никто не видит, как и где он заблудится, удалится от людей и будет разорван на части каким-нибудь Минотавром совести. 

Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла

Немецкое общество, состоявшее из восьмидесяти миллионов человек, так же было защищено от реальности и фактов <…> практика самообмана была до такой степени всеобъемлющей, почти превратившейся в моральную предпосылку выживания… Во время войны самой убедительной ложью, которую проглотил весь немецкий народ, был лозунг: «Битва за судьбу немецкой нации». Этот лозунг сочинил то ли Гитлер, то ли Геббельс, и были в нем три облегчавшие самообман составляющие: он предполагал, во-первых, что война — это вовсе не война, во-вторых, что развязали ее судьба, рок, а не сама Германия, и, в-третьих, это вопрос жизни или смерти для немцев, которые должны полностью уничтожить своих врагов, а то враги полностью уничтожат их самих.
----
Ханна Арендт. «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме»

Каждый из нас должен твердо знать, что он немногого стоит. В самом деле, только те, кто это знает, хоть чего-нибудь да стоят. 

Акутагава Рюноскэ "Рассказ о том, как отвалилась голова"

И я вспомнил Четырнадцатый том сочинений Боконона — прошлой ночью я прочёл его весь целиком. Четырнадцатый том озаглавлен так: «Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?» Прочесть Четырнадцатый том недолго. Он состоит всего из одного слова и точки: «Нет». 

Курт Воннегут. «Колыбель для кошки»

Человек человечен настолько, насколько курица способна к полёту. Когда она получает поджопник, когда автомобиль её подкидывает в воздух, она взлетает до самой крыши, но тут же падает обратно в грязь, клевать навоз. Это её природа, её призвание. 

У нас, в обществе, всё точно так же. Самой последней мразью мы перестаём быть лишь под ударом катастрофы. Когда же всё более или менее улаживается, наше естество галопом возвращается. 

Луи-Фердинанд Селин. «Mea Culpa»

Уметь видеть мир по-человечески, значит уметь видеть его глазами "другого человека", глазами всех других людей, значит в самом акте непосредственного созерцания действовать в качестве полномочного представителя "рода человеческого", его исторически сложившейся культуры. 

Эвальд Ильенков "Об идолах и идеалах"

Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

It ain't the roads we take; it's what's inside of us that makes us turn out the way we do

(О. Генри. Из рассказа Дороги, которые мы выбираем).

Инна Сапега: «К сожалению, перевод не совсем отражает суть английской фразы. Дословно будет так: "Дело не в дорогах, которыми мы идем. То, что внутри нас делает нас такими, какие мы есть".»

Международный день ненасилия вполне тянет на Международный день лицемерия. 
2 октября 1869 года родился Мохандас Карамчанд Ганди. 
Политика, чтобы не употреблять более сильных выражений, дело заведомо внеморальное, поскольку она служит интересам больших социальных групп, которым свойственно свои интересы принимать за идеалы, тогда как мораль всегда требует так или иначе поступаться своими интересами во имя идеалов. На что и одиночки способны далеко не всегда, а массы так и вовсе никогда, ибо, напоминаю, свои интересы они принимают за идеалы и принципы: у них просто нет органа, хоть сколько-нибудь напоминающего совесть. Больше того, одиночка, решившийся покуситься на интересы своей социальной группы, будет ею совершенно искренне восприниматься как беспринципный изменник. Каковой репутации себе не может позволить политик, не перестав быть реальным политиком. 
Однако есть один выдающийся политический лидер, пользующийся репутацией святого, чей день рождения 2 октября Организация Объединенных Наций в 2007 году объявила Днем ненасилия. 
Разумеется, вы уже поняли, что я имею в виду Махатму Ганди. 
Но как же можно объявлять Днем ненасилия день рождения народного вождя, в результате деятельности которого миллионы, если не десятки миллионов человек были убиты, ранены и потеряли имущество и кров? Взять только разделение государства на Индию и Пакистан, превратившее в одном из них мусульман, а в другом индуистов в беззащитные меньшинства… 
Ах да, он же был противником насилия, и все погромы и войны происходили вопреки его воле! Он же протестовал против этих естественных отправлений массовых чувств, и даже был убит именно за эти свои протесты, воспринятые как предательство. 
Да, это так. Но его смерть никого не воскресила и никому ничего не вернула — ни близких, ни имущества, ни родины. Убитые остались убитыми, а обездоленные обездоленными. 
Он не предвидел этих последствий? Он был такой простак, не знал, что взбудораженные массы начинают погромы и войны с такой же неизбежностью, с какой закипает вода, поставленная на огонь? Или знал, но мирился с этим, ибо в его глазах декларация ненасилия искупала самые кровавые практические результаты? То есть нам остается лишь выбирать, признать его глупцом, не способным предвидеть очевиднейшие последствия собственных действий, или ханжой, для которого красивые слова важнее ужасающих фактов? Вроде бы третьего ответа просто-таки нет? 
Есть. И мы можем найти его в общеизвестной автобиографии Ганди «Моя жизнь». 
Издательское предисловие начинается с перечисления славословий: в 2000-м году, по опросам Би-би-си, британцы признали Ганди человеком тысячелетия; его поддерживали такие лучшие мировые умы, как Бернард Шоу, Бертран Рассел, Ромен Роллан, Лев Толстой. Толстой, правда, не дожил до главных его свершений, но зато Эйнштейн говорил, что современники должны быть признательны Ганди за то, что такой блестящий человек ходил по земле в одно время с ними, а потомки, быть может, и не поверят, что это был не миф, а человек из плоти и крови. 
Пока что потомки верят. Предисловие дает привычную интерпретацию: в борьбе за свободу допускалось все, кроме насилия, однако англичане прибегали и к избиениям, и к арестам и даже к казням без суда и следствия, поэтому не все последователи Ганди выдерживали верность собственному принципу, — то здесь, то там вспыхивали вооруженные восстания, и Ганди между риском насилия и слепым подчинением выбирал риск. Так он объяснил свое поведение в суде перед заключением в тюрьму, откуда его выпустили через два года из-за гнойного аппендицита. 
Выбирать риск насилия это и значит выбирать насилие практически со стопроцентной гарантией, если речь идет о многократно повторяющемся рискованном действии, — все остальное софистика. Когда-то ходила сказка, что при казни на электрическом стуле рубильник включают сразу шесть человек, чтобы никто не знал, кто настоящий палач. Я же считаю, что палачами в этом случае были бы все, да к тому же еще и лицемерами. 
Но в чем, в чем, а в лицемерии Ганди обвинить совершенно невозможно, — страдания и лишения, которым он себя подвергал, воистину неисчислимы, а гибель с первых же его политических шагов буквально ходила за ним по пятам и даже удивительно, что она его настигла так поздно. Да и в «Моей жизни» он пишет о себе с поразительной откровенностью, ничуть не пытаясь себя приукрасить. 
Однако самое интересное в его исповеди то, что он сообщает о своих целях с первых же страниц. 
«В течение тридцати лет я стремился только к одному — самопознанию. Я хочу видеть Бога лицом к лицу, достигнуть состояния мокша. Я живу, двигаюсь и существую только для достижения этой цели. Все, что я говорю и пишу, вся моя политическая деятельность — все направлено к этой цели». 
Мокша, если кто не знает, это освобождение от земной суеты, слияние с Богом. Хотелось бы вам такого вождя, который действует не ради ваших суетных нужд, но исключительно ради самопознания, ради слияния с Богом? Хорошо, конечно, если Бог велит ему заботиться о нашем благе, но ведь Бог, как известно, предпочитает отмалчиваться, и о Его намерениях всегда приходится только гадать… 
И Ганди гадал с полной уверенностью в своей правоте. 
Вот на пароходе он ожесточенно убеждает своего друга и почитателя, что с высоты простоты его привязанность к двум очень дорогим биноклям постыдна — и с согласия грешника выбрасывает их в море. 
«Человек, который руководствуется страстью, может иметь вполне благие намерения, может быть правдив на словах, но никогда не найдет истины. 
Успешные поиски истины означают полное освобождение от взаимно противоположных чувств: любви и ненависти, счастья и несчастья». 
Хотя совершенно ясно, что только страсть толкает к поискам истины, что бы ею ни называть, а обретение полной душевной гармонии уничтожает и всякие стимулы к деятельности, как материальной, так и духовной. И «Моя жизнь» переполнена зарисовками бешеной страсти, с которой Ганди реагирует на проявления того, что представляется ему отклонениями от идеала, — вплоть до уничтожения ни в чем не повинных биноклей. Только его собственная страсть представляется ему вовсе не страстью, но — приверженностью к истине. 
Он и не притворяется, что для него очень уж важны нужды народа. «Осуществить реформу жаждет всегда сам реформатор, а не общество, от которого нельзя ожидать ничего, кроме противодействия, недовольства и даже самого жестокого осуждения. В самом деле, почему бы обществу не считать регрессом то, что для реформатора дороже жизни?» 
А человеческая жизнь для него не дороже, чем жизнь ягненка: «И я не согласился бы отнять жизнь у ягненка, чтобы спасти человека». И уж тем более не дороже высшего принципа — в этом отношении Ганди отнюдь не гуманист: для него не является высшей ценностью жизнь и самого близкого ему человека. 
Когда его жена после мучительной операции оказывается на грани гибели, он запрещает врачу подкрепить ее мясным бульоном даже ради спасения ее жизни. Женщина выживает, несмотря на все мытарства, которым он ее подвергает, чтобы только не оставлять ее в греховной больнице, но заканчивает она свои дни все-таки в тюрьме. 
Что жизнь и смерть — главное истина! 
Но что в глазах самого Ганди является критерием истины? «Поскольку вера моя незыблема, я считаю ее равноценной опыту». Иными словами, если ты в чем-то неколебимо убежден, то это такая же правда, как любой наблюдаемый факт. 
При его субъективной честности Ганди нигде даже не намекает на какие-то нездешние голоса, диктующие ему его решения. Однако во всех сомнительных вопросах, а иных вопросов в реальном мире нет, Ганди прислушивается «лишь к внутреннему голосу». 
Хоть бы и в вопросах медицины: «Затяжной характер плеврита вызвал у меня некоторое беспокойство, но я знал, что вылечиться можно не путем приема лекарства внутрь, а изменениями в диете, подкрепленными наружными средствами». 
Был период, когда он «всецело» верил в лечение землей: когда его сын Рамдас поранил руку, то он промыл ему рану и приложил к ней «чистый компресс с землей» и забинтовал руку. И проделывал это в течение месяца, пока рука не зажила: молодой организм может выдержать и не такое. 
«Этот и другие опыты укрепили мою веру в домашние средства, и я стал применять их смелее. Я пробовал лечение землей и водой, а также постом в случае ранений, лихорадки, диспепсии, желтухи и других болезней, и в большинстве случаев успешно. Однако теперь у меня нет той уверенности, которая была в Южной Африке, а опыт к тому же показал, что такие эксперименты сопряжены с очевидным риском. 
Я ссылаюсь здесь на эти эксперименты не для того, чтобы убедить в исключительной эффективности моих методов лечения. Даже медики не могут выступать с такими претензиями в отношении своих экспериментов. Я хочу только показать, что тот, кто ставит себе целью провести новые эксперименты, должен начинать с себя. Это дает возможность скорее обнаружить истину, и Бог всегда помогает честному экспериментатору». 
Начинать с себя, Бог помогает честным — моралистические и религиозные наставления, не имеющие ни малейшего отношения к поиску хоть сколько-нибудь достоверного знания. 
Такими же принципами Ганди руководствовался и в политике, но готовность к мученичеству люди очень легко принимают за правоту, хотя жертвенность и мудрость совершенно разные вещи. 
Вот мы и ответили на вопрос, кем нужно быть, чтобы проповедовать ненасилие и заниматься деятельностью, заведомо ведущей к массовому насилию. (Ганди не был простачком, в «Моей жизни» он ясно пишет: «Я давно заметил пристрастие народа к возбуждающей деятельности и нелюбовь к спокойным конструктивным усилиям».) Для этого нужно быть религиозным фанатиком, уверенным, что его субъективная убежденность и есть главный критерий истины. А истина не просто угодна Богу, но еще и ведет к победе. 
Победа — отказ Британии от Индии — действительно была достигнута. Ценою всех полагающихся массовых жертв, хотя они и не записываются на счет Ганди, поскольку он их не желал. Этим он и отличался от прочих политиков: они были согласны платить за успех человеческими жизнями, а он не согласен. А то, что плата оказалась примерно одинаковой, так Ганди здесь ни при чем. Благие намерения были? Были. Успех есть? Есть. Зачем же еще искать на солнце пятна, портить красивую сказку? И, тем более, приписывать успех удаче, сочетанию не зависевших от Ганди факторов, а не его мудрости? То есть опять-таки портить красивую сказку о праведнике, одной только мудростью и кротостью повергнувшем дракона. 
Так что пускай себе сказка живет, тем более что ей нашего разрешения не требуется, а мы приглядимся, каким образом Ганди прилагал свою мудрость и кротость не к индийскому, мало нам известному, а к еврейскому вопросу, который мы знаем гораздо лучше. 
В «Моей жизни», лет за десять-пятнадцать до начала Холокоста Ганди, противник любого национального превосходства, уже объяснял несчастья евреев претензиями на это самое превосходство: «Древние евреи считали себя, в отличие от всех других народов, народом, избранным Богом. Это привело к тому, что их потомков настигла необычная и даже несправедливая кара». А когда гонения на германских евреев уже развернулись вовсю, хотя до «окончательного решения» еще мало кто был способен додуматься, в ноябре 1938 года Ганди опубликовал статью «Евреи», в которой предлагал евреям в Палестине защищаться против арабов, «не поднимая даже мизинца»; к подобной же кротости он призывал и немецкое еврейство. 
Глава бомбейской сионистской ассоциации Шохет печатно возразил ему, что евреи практиковали ненасилие в течение двух тысячелетий, однако этим отнюдь не усовестили своих врагов, но грезу Ганди не поколебал: «Я сочувствую евреям. ...Если бы когда-либо могла быть оправданная война, во имя и для человечества, война против Германии, чтобы предотвратить бессмысленное преследование целой расы, то она была бы полностью оправдана. Но я не верю ни в какую войну...». 
Он пытался убедить и Гитлера отказаться от веры в войну. Примерно за месяц до вторжения в Польшу Ганди написал ему проникновенное письмо. 
Дорогой друг, 
друзья побуждают меня написать Вам для блага всего человечества. Но я не соглашался выполнить их просьбу, потому что чувствовал, что любое письмо от меня было бы дерзостью. Но сейчас что-то подсказывает мне, что я не должен просчитывать последствия, и мне следует обратиться к Вам, чего бы это мне ни стоило. 
Очевидно, что на сегодняшний день Вы являетесь единственным человеком в мире, способным предотвратить войну, которая может низвести человечество до состояния дикости. Стоит ли платить такую цену за достижение цели, какой бы значимой она ни казалась? Может быть, вы прислушаетесь к призыву человека, который сознательно отверг войну как метод, добившись при этом значительных успехов? В любом случае, прошу прощения, если мое письмо к Вам было ошибкой. 
Искренне ваш 
М. К. Ганди 
А через несколько месяцев после начала Второй мировой Ганди обратился к Гитлеру снова. 
Мой друг, 
то, что я так к Вам обращаюсь — не формальность. У меня нет врагов. В последние 33 года делом моей жизни было заручиться дружбой всего человечества, относясь по-дружески ко всем людям вне зависимости от расы, цвета кожи или вероисповедания. Мы не сомневается в Вашем мужестве и в том, что Вы преданы своему отечеству, также мы не верим в то, что Вы представляете из себя чудовище, каким рисуют Вас Ваши оппоненты. 
Тем не менее как Ваши собственные сочинения и высказывания, так и слова Ваших друзей и почитателей не оставляют сомнений в том, что многие Ваши действия чудовищны и не соответствуют понятиям о человеческом достоинстве. Поэтому мы, вероятно, не можем пожелать успеха Вашему оружию. Мы выступаем против британского империализма не меньше, чем против нацизма. Наше сопротивление, однако, не направлено на то, чтобы нанести ущерб британскому народу. Мы стремимся убедить их, но не одержать победу на поле битвы. 
Метод ненасилия способен нанести поражение союзу всех самых ожесточенных сил в этом мире. Если не британцы, то другая держава, вне сомнений, победит Вас Вашим же оружием. Вы не оставите своему народу наследия, которым он мог бы гордиться. 
Искренне ваш 
М. К. Ганди 
На этот раз Ганди позволил себе кое-какие упреки, хотя и не отдал предпочтения британскому империализму перед нацизмом, но в интервью 1946 года Ганди уже без обиняков назвал Холокост величайшим преступлением нашего времени. Однако и евреям следовало бы действовать более возвышенно. А именно — всем кагалом броситься в море со скал. Это героическое массовое самоубийство пробудило бы совесть и у народа Германии, и у всего остального мира. 
Теперь оцените сами и эту мудрость, и эту практичность.

Александр Мелихов

Мы забываем о законе природы, гласящем, что гибкость ума является наградой за опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, которое живет в совершенной гармонии с окружающими условиями, превращается в простую машину. Природа никогда не прибегает к разуму до тех пор, пока ей служат привычка и инстинкт. Там, где нет перемен и необходимости в переменах, разум погибает. Только те существа обладают им, которые сталкиваются со всевозможными нуждами и опасностями. 

Герберт Уэллс "Машина времени"

Не будем делать простой глупости, думать, что Платон сначала выбрал в схеме материализм-идеализм один полюс и всё, что говорил, уже подгонял под него. Деление на материализм-идеализм много после и мельче глубины Платона. Его загадка с материей как чистой геометрией — ТА ЖЕ САМАЯ, что тайна креста. Крест не схема, элементарный рисунок мирового дерева, его абстракция, а крест И ЕСТЬ лес; не его надо объяснять из мирового дерева, а наоборот, что-то понять в мировом дереве, если удастся, то из креста, или вовсе не удастся.

Владимир Бибихин. «Лес»

Девочку шести лет приводят в школу на собеседование и спрашивают, сколько она знает времён года. Она на минутку задумалась и отвечает: 
- Шесть. 
Директор предлагает ей подумать ещё. Девочка снова на мгновение зависает и говорит: 
- Честное слово, больше не помню. Шесть! 
Директор выразительно смотрит на побагровевшую мамашу девочки, 
покашливает и отправляет их в коридор. 
Там мама возмущённо спрашивает дочку: 
- Ну, доча, и что это было?! 
- Мам, - со слезами на глазах отвечает 
дочка, - я и правда не помню больше 
никаких времён года, кроме Вивальди, 
Гайдна, Пьяццола, Лусье, Чайковского и 
Глазунова. 
Мама: 
- А Десятников, а Кейдж?

Нельзя всё лучше и лучше "видеть насквозь" мироздание. Смысл такого занятия лишь в том, чтобы увидеть за ним нечто. Окно может быть прозрачным, но ведь деревья в саду плотны. Незачем "видеть насквозь" первоосновы бытия. Прозрачный мир - это мир невидимый; видящий насквозь всё на свете - не видит ничего.
Клайв Стейплз Льюис "Человек отменяется"

Аргументы приводятся только в ситуации, когда исчезло взаимное понимание, и отсутствие понимания имеет причины, а если есть понимание, то ничего этого не надо. Когда нужно выяснять отношения и доказывать, тогда появляется образ дурной бесконечности, по которой мы бежим, и мы заслуживаем дантовский образ бегунов, которые в аду наказаны тем, что все время находятся в беге. И вот мы будем бежать высунув язык, потому что доказываем и никогда ничего не докажем. Иначе говоря, причины, или эмпирические факты, есть только для непонимания, а для понимания нет причин. 

Мераб Мамардашвили "Психологическая топология пути"

Франц Кафка — очень интересный человек. Было снято несколько фильмов по его рассказам. Его произведения написаны очень ясным языком, на очень хорошем немецком,— я начинал читать их по-немецки. Человечество их недооценило. Тем не менее, его истории очень впечатляющие, хотя достаточно прямолинейны. Язык совсем не сложный. Довольно простым языком автор изобразил совершенно ужасные вещи. Кафка — очень интересный писатель, потому что он пишет так, будто в том, о чем он говорит, нет ничего особенного. 

Например, в романе «Процесс» кто-то привлечён к суду по обвинению в преступлении, о котором он ничего не знает; он не виновен, и он не знает, виновен он или нет. Ему объявляют: «Завтра быть на суде в 10 часов». «На суде? Что я сделал?». «Мы не знаем. Просто приди». И он приходит и видит очень тёмные фигуры. Всё очень таинственно. Он не знает, кто его судьи. Он не знает, в чём состоит его преступление, кто свидетельствует против него, что он сделал. И всё это представлено так прагматично, как будто он живёт в ночном кошмаре. Оказывается, что, видимо, он виновен только в своём существовании. Он даже не знает, как ответить на эти обвинения, и в итоге они от него как-то избавляются. Сама идея о том, что нет больше чувств, нет логики, потому что нет Бога, приводит к тому, что человек оказывается в состоянии преследования. 

Или вот другой рассказ под названием «Превращение», это автобиография молодого человека, который живёт со своей матерью, однажды утром он просыпается и узнаёт, что он большой коричневый жук, 182 см высотой, огромный жук. Его мать входит к нему и, видя его, говорит: «Ой, что же это, я не могу выпустить тебя на улицу в таком виде». Эта история о том, какие он испытывает проблемы, потому что стал жуком, но сам он этим не очень огорчён — так вот: он стал жуком, и теперь ему довольно сложно общаться с собственной семьёй. 

А его мать, его семья стараются замять это дело. «Шшш. Никому не говори». «Где твой сын?» «Ой, он сейчас отдыхает. Не беспокой его». И все они так смущаются, когда входят к нему и узнают, что он жук. И, кажется, история заканчивается тем, что он ползает по полу и умирает. Всё это представлено довольно сухо, хотя идея просто ужасна. 

Вы спросите: в чём же смысл? Смысл в том, как говорит Ницше, что действительность стала другой; теперь мы не знаем, люди ли мы или нет? Теперь нас даже учат, что мы произошли от обезьян, и люди начинают повторять, что и природа наша похожа на обезьянью; а если так, тогда мы можем быть похожими и на жуков. Прежде всего, это низшее существо начинает примеряться к человеческой природе. Если больше нет Бога, тогда всё наше представление о жизни меняется. Можно быть жуком, можно быть человеком, идущим к звёздам. Можно создать совершенную цивилизацию. Открывается множество новых возможностей. Именно это более поздние писатели последних двадцати лет называют «искусством абсурда». 

Есть один румынский драматург Эжен Ионеско, который жил в Париже и писал о людях, превращающихся в носорогов и о соответствующей сюрреалистической атмосфере. Всё это показано как пародии, своего рода аллегории, выражающие то, насколько глупым становится положение человека, если Бога нет — жизнь становится смешной. 

А вот Беккет: пьеса происходит в помойном ведре, где находятся герои «В ожидании Годо», они ждут какого-то нового откровения и беседуют там о том, что Бога не стало и т.д. Также и Камю говорит о бунте как единственном действии, которое может привести к реальной действительности и о том, что самым логичным действием человека может быть только самоубийство. Он умер, врезавшись на машине в дерево. 

Весь этот мир современного искусства, наполненный одиночеством, абсурдом, когда мы даже не знаем, где верх, а где низ, как говорит Ницше, такой, что в нём мы становимся холодными и одинокими. Один человек может потеряться в бесконечной вселенной. Мы не знаем, что происходит, потому что солнца больше нет. Бога больше нет. И, конечно, если человек не верит в Бога, для него мир становится несчастным местом. Ты не знаешь, куда идёшь, что делаешь – именно потому, что Бог даёт смысл всему, что есть в жизни.

Иеромонах Серафим (Роуз)
Перевод: В.И.Марченко

Больше всего в жизни я любила... влюбляться. 

В двадцать лет я думала только о любви. Теперь же я люблю только думать. 

Мои любимые мужчины - Христос, Пушкин, Чаплин… Найдутся ещё - лень вспоминать. 

Мужа не нашла, потому что всегда любила в мужчинах то, чего в них не было. Впрочем, и они во мне также. 

Я никогда не была красива, но я всегда была чертовски мила! 
Я помню, один гимназист хотел застрелиться от любви ко мне. Увы, у него не хватило денег на пистолет... 

Женщина, убедившись, что все мужчины одинаковы, менять одного на другого уже не будет, 
а мужчина продолжит тыкать в каждую следующую, как слепой крот, непонятно на что надеясь. 

"Возлюби врага своего…" Может, мне еще и замуж за него выйти? 

Только соберусь любить людей - как рядом окажется какая-нибудь сволочь, которая испортит все настроение. 

Я пережила со многими театрами, но ни с одним из них не получила удовольствия. 

– Идиоты! Генку Бортникова любят за талант. Если бы зрители любили за задницу, я была бы примой. 

Моя любимая болезнь - чесотка: почесался и еще хочется. А самая ненавистная - геморрой: ни себе посмотреть, ни людям показать. 

Не обрывайте крылья своей женщине, если не хотите получить рога. 

Дурацкий вопрос, есть ли у меня вторая половина! 
Как будто не видно, что у меня две руки, две ноги… и ..опа симметричная. 

– Фаина Георгиевна, вас так любят зрители! 
– Не меня - а моих героинь. 

– Фаина Георгиевна, а вы в кого-нибудь влюблены? 
– В себя. Хоть и г...но, зато собственное, знакомое с детства. 

– Фаина Георгиевна, что такое любовь? 
– Забыла... но помню, что это что-то очень приятное. 

 

"Скупой может притвориться щедрым. Злой человек может притвориться добряком. Льстец может преподнести свою лесть под флагом правдивости и откровенности. Но притвориться интеллигентным человеком нельзя. Невозможно. Вот, между прочим, почему интеллигентность вызывает такую злобу в неинтеллигентных людях". 

Дмитрий Лихачёв

Большое заблуждение думать, что твоим старанием можно изменить человека. Никогда!
Своей жизнью - можешь! 
Если ты изменишь самого себя и станешь живым примером для того, кого хочешь исправить, идеалом, и он увидит тебя счастливым, тогда и он изменится. 
Когда кто молится о человеке, это нормально. Но когда пытается его исправить - нет. Это только в руке Божией. 

Геронтисса Гавриилия

Я не понимаю вечности, но мне кажется, что вечность - это то, что я испытываю, когда думаю о тебе. 
Новалис "Генрих фон Офтердинген"

Водка, по-видимому, телевизор, нецензурная брань, политика как заигрывание с революционным изменением, вообще революционное изменение, — но похоже, что подобная критика культуры слишком обречена быть удавшейся, эффектной. Слишком ясно, что опыта НИЧЕГО в человечестве много, и это самый невыносимый опыт, и от пустоты оставленности делается очень многое, а может быть всё? Розанов: «Есть глубокая справедливость в мысли, что всё, что ни делает человек, он делает для того только, чтобы забыться. Он страшится остаться с собою, почувствовать себя, почувствовать свое существование» («О понимании»). 

Владимир Бибихин. «Чтение философии»

Чувство, что я в ударе, на своём месте и делаю что-то стоящее, бывает у меня только в одном случае: когда я растягиваюсь на диване, предаваясь бесконечным и бессмысленным вопросам к самому себе. 

Эмиль Чоран. «Разлад»

Проблема не в методе и аппарате, а в излишке понимания: исследователю сразу слишком всё ясно.

Владимир Бибихин. «Лес»

Я заметил… садясь в такси, очень часто бывает, что бедолага таксист вне себя от раздражения. И вот однажды я сел к такому водителю, и он заговорил… он начал всех обвинять, что они неправы, но я хранил безмолвие. Я не вступал в разговор, не отвечал на его вопросы, и постепенно идеи водителя начали менять своё русло, и по одной только причине моего полного молчания, он начал говорить преимущественно приятные вещи о мире, его окружавшем. 

Моё представление о том, как нужно действовать в обществе во имя перемен состоит не в том, чтобы протестовать против зла, а в том, чтобы позволить ему умереть своей собственной смертью. Я думаю, мы можем утверждать, что структура власти гибнет, потому что не в состоянии дать никаких вдохновляющих объяснений того, чем она занимается. Полагаю, что протесты против неё лишь придадут ей жизненных сил, наподобие тому, как усиливаешь огонь, раздувая его. Поэтому лучшее, что можно сделать — игнорировать зло, направить своё внимание к другим вещам, предпринять действия положительного характера, вместо того, чтобы подпитывать негатив, отрицая его. 

Джон Кейдж

В своём П-м письме, которое, к сожалению, редко читают, Платон
пишет:

Более всего надо печься о том, чтобы ничего не записывать, но всё
познавать и усваивать: ведь невозможно, чтобы написанное не получило
огласки. Поэтому я никогда ничего не писал о таких вещах, и на свете нет
и не будет никакой Платоновой записи; а то, что теперь читают, — это
речи Сократа, когда он, ещё молодой, был прекрасен1.

Здесь Платон, этот славящийся своей плодовитостью писатель, от
казывается от всего написанного. Вернее, утверждает, что всё, что он
написал, представляет собой не его собственные философские сочине
ния, а всего лишь стенограммы бесед, которые вёл со своими ученика
ми и оппонентами Сократ. В своих письмах Платон говорит, что писать
о трудных философских вопросах — дело совершенно бессмысленное
и даже вредное: люди с философски одарённой душой и сами до всего
этого дойдут, а бездарные, прочитав такие сочинения, преисполнятся
либо гордыней, либо презрением к философии, которую они тем самым
якобы превзошли. В VII-м письме Платон рассказывает, что сиракуз-
ский тиран Дионисий Младший, прослушав его наставления, записал
услышанное и стал выдавать этот текст за своё собственное учение.

Платона же огорчил не факт плагиата, а то, что этот человек выказал тем са
мым полную неспособность к философии. Таким образом, говорит он,
никогда и ни при каких обстоятельствах не стоит писать философские
трактаты. Единственно приемлемая форма письма для философа — это
сочинения по истории философии.

Делёз, создавший свой «философский театр», похоже, был солида
рен с платоновской точкой зрения. Его собственная философия стала
ниспровержением платонизма, причём инструменты А^Л ЭТОГО нис
провержения он находил у самого Платона. Он с полным основанием
мог бы сказать, используя старинный платоновский стиль, что никогда
ничего не писал о важных проблемах, поднятых древним философом,
а лишь записывал то, что говорил сам Платон, ниспровергая платонизм.
Делёз говорил, что философ — это претендент. Тот, кто претендует на
истину, споря с философом-другом или с философом-предшествен
ником. Тот, кто претендует тем самым на дружбу. А самое главное —
на мудрость, ведь философия — это и есть любовь к мудрости, а фи
лософ — её поклонник, домогающийся её и претендующий стать её
любовником. У него множество соперников, и окончательным победи
телем никогда не станет ни один из них. А потому, действительно, фило
софия не имеет ничего общего с сочинением трактатов, автор которых
излагает плоды мудрости, которой он якобы овладел, но представля
ет собой вечное соперничество. Другими словами, философия — это
история философии.

Все эти трюизмы призваны обозначить стратегию настоящей кни
ги — историко-философской книги, книги-комментария. Ведь коммен
татор — это тот же претендент. Ему, конечно, страшновато ставить себя
в один ряд с такими грандиозными фигурами, как Платон и Делёз, а по
тому он норовит спрятаться за чужую спину, заявив, что попросту изла
гает чужую мысль. Само по себе это не постыдно, ведь к этому призывал
и божественный Платон. Глупо и думать, будто скромный комментатор
претендует втереться в ряд великих мыслителей. Однако, сколько бы он
ни подчёркивал, что всего лишь излагает какого-то философа, в данном
случае — Делёза, говорит-то здесь именно он. А значит, он тоже оказы
вается в ряду претендентов.

Жиль Делёз. Философия различия. Введение

---

1 ПЛАТОН. Письма. Пер. С. П. Кондратьева / Соч. в 4-х т. Т. 4. М. : Мысль, 1994. С. 46