Дневник
«Мысли бывают разные» (В.В. Розанов). Что тогда делать? Ответ: с мыслью вообще никогда не надо делать ничего. Но я разрываюсь, я разорван разными мыслями? Гегель: заштопанный чулок лучше разорванного, но с сознанием дело обстоит наоборот. Разорванное сознание при искусстве воздержания от панической мобилизации активности лучше склеенного. К сожалению, ничто в человечестве не распространено так, не отнимает столько сил и так не убивает ум, как заштопывание сознания из страха разрыва. Якобы для жизни должен быть «лад» сознания. Нет не должен, он смерть.
Владимир Бибихин. «Введение в философию права»
Кто мыслит абстрактно? — Необразованный человек, а вовсе не просвещенный. В приличном обществе не мыслят абстрактно потому, что это слишком просто, слишком неблагородно (неблагородно не в смысле принадлежности к низшему сословию), и вовсе не из тщеславного желания задирать нос перед тем, чего сами не умеют делать, а в силу внутренней пустоты этого занятия.
Г.В.Ф. Гегель "Кто мыслит абстрактно?"
----------
Георг Вильгельм Фридрих Гегель
Кто мыслит абстрактно?
Мыслить? Абстрактно? Sauve qui peut! – «Спасайся, кто может!» –
наверняка завопит тут какой-нибудь наёмный осведомитель, предостерегая
публику от чтения статьи, в которой речь пойдет про «метафизику». Ведь
«метафизика» – как и «абстрактное» (да, пожалуй, как и «мышление») – слово,
которое в каждом вызывает более или менее сильное желание удрать подальше,
как от чумы.
Спешу успокоить: я вовсе не собираюсь объяснять здесь, что такое
«абстрактное» и что значит «мыслить». Объяснения вообще считаются в
порядочном обществе признаком дурного тома. Мне и самому становится не по
себе, когда кто-нибудь начинает что-либо объяснять, – в случае необходимости я и
сам сумею все понять. А здесь какие бы то ни было объяснения насчет
«мышления» и «абстрактного» совершенно излишни; порядочное общество
именно потому и избегает общения с «абстрактным», что слишком хорошо с ним
знакомо. То же, о чем ничего не знаешь, нельзя ни любить, ни ненавидеть. Чуждо
мне и намерение примирить общество с «абстрактным» или с «мышлением» при
помощи хитрости – сначала протащив их туда тайком, под маской светского
разговора, с таким расчётом, чтобы они прокрались в общество, не будучи
узнанными и не возбудив неудовольствия, затесались бы в него, как говорят в
народе, а автор интриги мог бы затем объявить, что новый гость, которого теперь
принимают под чужим именем как хорошего знакомого, – это и есть то самое
«абстрактное», которое раньше на порог не пускали. У таких «сцен узнавания»,
поучающих мир против его желания, тот непростительный просчет, что они
одновременно конфузят публику, тогда как театральный машинист хотел бы
своим искусством снискать себе славу. Его тщеславие в сочетании со смущением
всех остальных способно испортить весь эффект и привести к тому, что поучение,
купленное подобной ценой, будет отвергнуто.
Впрочем, даже и такой план осуществить не удалось бы для этого ни в коем
случае нельзя разглашать заранее разгадку. А она уже дана в заголовке. Если уж
замыслил описанную выше хитрость, то надо держать язык за зубами и
действовать по примеру того министра в комедии, который весь спектакль играет
в пальто и лишь в финальной сцене его расстегивает, блистая Орденом Мудрости.
Но расстегивание метафизического пальто не достигло бы того эффекта, который
производит расстегивание министерского пальто, – ведь свет не узнал тут ничего,
кроме нескольких слов, – и вся затея свелась бы, собственно, лишь к
установлению того факта, что общество давным-давно этой вещью располагает;
обретено было бы, таким образом, лишь название вещи, в то время как орден
министра означает нечто весьма реальное, кошель с деньгами.
Мы находимся в приличном обществе, где принято считать, что каждый из
присутствующих точно знает, что такое «мышление» и что такое «абстрактное».
Стало быть, остается лишь выяснить, кто мыслит абстрактно. Как мы уже
упоминали, в наше намерение не входит ни примирить общество с этими вещами,
ни заставлять его возиться с чем-либо трудным, ни упрекать за легкомысленное
пренебрежение к тому, что всякому наделённому разумом существу по его рангу и
положению приличествует ценить. Напротив, намерение наше заключается в том,
чтобы примирить общество с самим собой, поскольку оно, с одной стороны,
пренебрегает абстрактным мышлением, не испытывая при этом угрызений
совести, а с другой – все же питает к нему в душе известное почтение, как к чему-
то возвышенному, и избегает его не потому, что презирает, а потому, что
возвеличивает, не потому, что оно кажется чем-то пошлым, а потому, что его
принимают за нечто знатное или же, наоборот, за нечто особенное, что французы
называют «espèce», чем в обществе выделяться неприлично, и что не столько
выделяет, сколько отделяет от общества или делает смешным, вроде лохмотьев
или чрезмерно роскошного одеяния, разубранного драгоценными камнями и
старомодными кружевами.
Кто мыслит абстрактно? – Необразованный человек, а вовсе не
просвещенный. В приличном обществе не мыслят абстрактно потому, что это
слишком просто, слишком неблагородно (неблагородно не в смысле
принадлежности к низшему сословию), и вовсе не из тщеславного желания
задирать нос перед тем, чего сами не умеют делать, а в силу внутренней пустоты
этого занятия.
Почтение к абстрактному мышлению, имеющее силу предрассудка,
укоренилось столь глубоко, что те, у кого тонкий нюх, заранее почуют здесь сатиру
или иронию, а поскольку они читают утренние газеты и знают, что за сатиру
назначена премия, то они решат, что мне лучше постараться заслужить эту
премию в соревновании с другими, чем выкладывать здесь все без обиняков.
В обоснование своей мысли я приведу лишь несколько примеров, на
которых каждый сможет убедиться, что дело обстоит именно так. Ведут на казнь
убийцу. Для толпы он убийца – и только. Дамы, может статься, заметят, что он
сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как
так? Убийца – красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли называть убийцу
– красивым? Сами, небось, не лучше! Это свидетельствует о моральном
разложении знати, добавит, быть может, священник, привыкший глядеть в
глубину вещей и сердец.
Знаток же человеческой души рассмотрит ход событий, сформировавших
преступника, обнаружит в его жизни, в его воспитании влияние дурных
отношений между его отцом и матерью, увидит, что некогда этот человек был
наказан за какой-то незначительный проступок с чрезмерной суровостью,
ожесточившей его против гражданского порядка, вынудившей к сопротивлению,
которое и привело к тому, что преступление сделалось для него единственным
способом самосохранения. Почти наверняка в толпе найдутся люди, которые – доведись им услышать такие рассуждения – скажут: да он хочет оправдать убийцу!
Помню же я, как некий бургомистр жаловался в дни моей юности на писателей,
подрывающих основы христианства и правопорядка; один из них даже осмелился
оправдывать самоубийство – подумать страшно! Из дальнейших разъяснений
выяснилось, что бургомистр имел в виду «Страдания молодого Вертера».
Это и называется «мыслить абстрактно» – видеть в убийце только одно
абстрактное – что он убийца, и называнием такого качества уничтожать в нем все
остальное, что составляет человеческое существо.
Иное дело – утонченно-сентиментальная светская публика Лейпцига. Эта,
наоборот, усыпала цветами колесованного преступника и вплетала венки в колесо.
Однако это опять-таки абстракция, хотя и противоположная. Христиане имеют
обыкновение выкладывать крест розами или, скорее, розы крестом, сочетать розы
и крест. Крест – это некогда превращенная в святыню виселица или колесо. Он
утратил свое одностороннее значение орудия позорной казни и соединяет в одном
образе высшее страдание и глубочайшее самопожертвование с радостнейшим
блаженством и божественной честью. А вот лейпцигский крест, увитый маками и
фиалками, – это умиротворение в стиле Коцебу, разновидность распутного
примиренчества – чувствительного и дурного.
Мне довелось однажды услышать, как совсем по-иному расправилась с
абстракцией «убийцы» и оправдала его одна наивная старушка из богадельни.
Отрубленная голова лежала на эшафоте, и в это время засияло солнце. Как это
чудесно, сказала она, солнце милосердия господня осеняет голову Биндера! Ты не
стоишь того, чтобы тебе солнце светило, – так говорят часто, желая выразить
осуждение. А женщина та увидела, что голова убийцы освещена солнцем и, стало
быть, того достойна. Она вознесла ее с плахи эшафота в лоно солнечного
милосердия бога и осуществила умиротворение не с помощью фиалок и
сентиментального тщеславия, а тем, что увидела убийцу приобщенным к
небесной благодати солнечным лучом.
– Эй, старуха, ты торгуешь тухлыми яйцами! – говорит покупательница
торговке. – Что? – кричит та. – Мои яйца тухлые?! Сама ты тухлая! Ты мне смеешь
говорить такое про мой товар! Ты! Да не твоего ли отца вши в канаве заели, не
твоя ли мать с французами крутила, не твоя ли бабка сдохла в богадельне! Ишь
целую простыню на платок извела! Знаем, небось, откуда все эти тряпки да
шляпки! Если бы не офицеры, не щеголять тебе в нарядах! Порядочные-то за
своим домом следят, а таким – самое место в каталажке! Дырки бы на чулках
заштопала! – Короче говоря, она и крупицы доброго в обидчице не замечает. Она
мыслит абстрактно и все – от шляпки до чулок, с головы до пят, вкупе с папашей и
остальной родней – подводит исключительно под то преступление, что та нашла
ее яйца тухлыми. Все окрашивается в ее голове в цвет этих яиц, тогда как те
офицеры, которых она упоминала, – если они, конечно, и впрямь имеют сюда
какое-нибудь отношение, что весьма сомнительно, – наверняка заметили в этой
женщине совсем иные детали.
Но оставим в покое женщин; возьмём, например, слугу – нигде ему не
живется хуже, чем у человека низкого звания и малого достатка; и, наоборот, тем
лучше, чем благороднее его господин. Простой человек и тут мыслит абстрактно,
он важничает перед слугой и относится к нему только как к слуге; он крепко
держится за этот единственный предикат. Лучше всего живется слуге у француза.
Аристократ фамильярен со слугой, а француз – так уж добрый приятель ему.
Слуга, когда они остаются вдвоем, болтает всякую всячину, а хозяин покуривает
себе трубку да поглядывает на часы, ни в чем его не стесняя, – как о том можно
прочитать в повести «Жак и его хозяин» Дидро. Аристократ, кроме всего прочего,
знает, что слуга не только слуга, что ему известны все городские новости и девицы
и что голову его посещают недурные идеи, – обо всем этом он слугу
расспрашивает, и слуга может свободно говорить, о том, что интересует хозяина. У
барина-француза слуга смеет даже рассуждать, иметь и отстаивать собственное
мнение, а когда хозяину что-нибудь от него нужно, так приказания будет
недостаточно, а сначала придется втолковать слуге свою мысль да ещё и
благодарить за то, что это мнение одержит у того верх.
То же самое различие и среди военных; у пруссаков положено бить солдата,
и солдат поэтому – каналья; действительно, тот, кто обязан пассивно сносить
побои, и есть каналья. Посему рядовой солдат и выглядит в глазах офицера как
некая абстракция субъекта побоев, с коим вынужден возиться господин в мундире
с портупеей, хотя и для него это занятие чертовски неприятно.
Перевод Э. Ильенкова
Чем более женщина глупа и ограничена, тем старательнее она компенсирует свою неспособность формулировать внятные суждения или иметь связные мысли знаками, которые ревность время от времени в ней обнаруживает и разоблачает. Об интеллектуалах Пруст пишет: «Женщина недалекая - удивительно видеть ее любимой - скорее разукрасит их мир, чем это сделала бы женщина умная». Существует упоение, которым одаривают материальность и примитивные натуры, ибо они богаче знаками. С глупой любимой женщиной мы обращены к истоку человечества, а значит к тому состоянию, в котором знаки берут верх над ясным содержанием, а иероглифы - над письменами. Такая женщина нам ничего не «сообщает», но при этом непрерывно производит знаки, требующие дешифровки.
Жиль Делез "Марсель Пруст и знаки"
На съёмках «Приключения принца Флоризеля» у Олега Даля была сцена с Игорем Дмитриевым, который играл полковника.
Даля — принца Флоризеля снимали со спины, в то время, как Дмитриев в кадре лицом.
Полковник должен был произнести текст:
«Я отомщу за смерть брата»
А принц на это должен был что-то отвечать, что, дескать, нет, это теперь его личное дело.
Игорь Дмитриев вспоминал:
— Снимают моё лицо (я в кадре крупным планом) и спину Олега, и он говорит мне вместо положенного текста:
«Игорь Борисович, вы кефир купили? Мы ведь вернёмся в гостиницу, а жрать будет нечего»
— Стоп! — кричит режиссёр, — замечательно!
— Что замечательного? — возмущаюсь я, — Вы не слышали, что он сказал?
— Игорь Борисович, у вас от неожиданности так сверкнул глаз, специально это никогда не сыграть, — лукаво ответил Даль.
Поутру следует сказать себе: «Сегодня мне придется столкнуться с людьми навязчивыми, неблагодарными, заносчивыми, коварными, завистливыми, неуживчивыми. Эти свойства проистекают от незнания ими добра и зла. Я же, познавший прекрасную природу добра и постыдную – зла, понимаю и природу тех, кто заблуждается. Они мне родственны не по крови и происхождению, а по божественному соизволению и разуму. Я защищен знанием от их зла. Они не могут вовлечь меня во что-либо постыдное. Но нельзя и гневаться и ненавидеть тех, кто мне родственен. Мы созданы для совместной деятельности, как ноги и руки, веки, верхняя и нижняя челюсти. Поэтому противодействовать друг другу – противно природе; а досадовать и чуждаться таких людей и значит им противодействовать».
Марк Аврелий
Не согласна. Потеря иллюзий делает внимательнее, зорче(избавляет от заштампованности восприятия), а мудрым человек делается, только восприняв целое, которое суть истина и есть. Способность воспринять целое, не испортив его, не превратив его в себе в нечто ущербное - свойство мудрости.
Потеря иллюзии делает вас мудрее, чем нахождение истины.
Людвиг Бёрне
1. Если хочешь сохранить глянец на крыльях бабочки, не касайся их.
...
2. Живопись — занятие для слепцов. Художник рисует не то, что видит, а то, что чувствует.
...
3.С возрастом ветер все сильнее. И он всегда в лицо.
...
4. Каждый ребенок — художник. Трудность в том, чтобы остаться художником, выйдя из детского возраста.
...
5. Чтобы рисовать, ты должен закрыть глаза и петь.
...
6. Я хочу жить как бедный человек с деньгами.
...
7. И среди людей копий больше, чем оригиналов.
...
8. Если бы только можно было избавиться от мозга и пользоваться лишь глазами.
...
9. Есть только два типа женщин — богини и подстилки.
...
10. Моя мама мне говорила: «Если ты станешь солдатом, то будешь генералом, если станешь монахом, то будешь настоятелем». Вместо этого я стал художником - и стал Пикассо.
...
11. Откладывайте на завтра лишь то, что не хотите завершить до самой смерти.
...
12. Мы, испанцы, - это месса утром, коррида после полудня и бордель поздно вечером.
...
13. Все пытаются понять живопись. Почему они не пытаются понять пение птиц?
...
14. Когда искусствоведы собираются вместе, они говорят о форме, структуре и смысле. Когда художники собираются вместе, они говорят о том, где можно купить дешевый растворитель.
...
15. Я всегда делаю то, что не умею делать. Так я могу научиться этому.
...
16. Одни видят, что есть, и спрашивают почему. Я вижу, что могло бы быть, и спрашиваю: «Почему нет?»
...
17. 40 лет — это такой возраст, когда наконец-то чувствуешь себя молодым. Но уже слишком поздно.
...
18. Если бы некого было любить, я бы влюбился в дверную ручку.
...
19. Настоящие художники — Рембрандт, Джотто, а я лишь клоун; будущее в искусстве за теми, кто умеет кривляться.
...
20. Дайте мне музей, и я заполню его.
Пабло Пикассо
«Редко кто может терпеть наругание от своих, удел великих таким (образом) взойти в верховное».
Слово "О мере", 25, преподобного Иоанна Лествичника, "ЛЕСТВИЦА ШЕСТВИЯ" 1334 года.
Фонетика: «Вэликыхо бо по истине иежэ от своихо тэрпети наругань ие, нэчюдися о рэдинемь ступлэнь иемо вⱬити можэть».
(«Великих сугубо по истине (в реальности) имеюще же от своих терпеть ругань имеющуюся, не чудись (не удивляйся) о редком (таким) ступлением взойти может».
Или: «Редко кто может терпеть наругание от своих, удел великих таким взойти в верховное».)
Власть у нас обречена на оговорки, оговоры и заговаривание именно потому что как нигде призвана быть безоговорочной. Только безоговорочная истина была бы способна отвечать молчанию земли. Но в своих попытках быть безоговорочной власть сбивается на разрушительную жестокость. По-настоящему дать слово молчанию мира способны только мысль и поэзия. Отсюда их постоянное пересечение у нас с властью, в отличие от Запада, где власть и поэзия научились ходить своими разными путями.
Владимир Бибихин. «Другое начало»
…Я хочу высказать ОДНУ мысль, единственную, и одну мысль ИЗНУТРИ; но я совсем не хочу высказывать мысль Паскаля, мысль философа <…>. Иной раз мне не хватает одного-единственного слова, простенького непритязательного словечка, чтобы быть великим, чтобы говорить на манер пророков, слова-свидетеля, точного слова, тонкого слова <…>, которое держалось бы на дальнем краю моего существа и которое для всех на свете было бы ничтожно.
Я свидетель, я единственный свидетель самому себе…
А. Арто. Нервометр
Начало 1919 года, недавний студент теологического факультета цитирует: «Кто может вместить, пусть вместит», слова Христа. Что вместит? «Неличное»: вместит то, что больше человека. Человек — существо, МОГУЩЕЕ вместить всё. Надо узнать себя как такого, а не выкраивать из ТАКОЙ широты что-то по теперешней потребности — что-то явно выкроишь, но не кройка и шитье призвание человека, он призван ВМЕСТИТЬ.
Владимир Бибихин. «Ранний Хайдеггер»
