Дневник

Почему слова о конце истории - правда? Потому что история была историей становления человека вполне человеком, даже если стоять на безрелигиозных основаниях*. История человечества - это история очеловечивания, если судить по направлению поисков, по главному вектору движения. А не расчеловечивания, которое идёт полным ходом сейчас. Человека, пусть и несовершенного, уверенно ведут к обезьяне, это движение вниз, а не вверх.  А ведь наука прежде помогала двигаться в обратном направлении - к человеку, к всё более совершенному и человечному воплощению человека в человеке. Теперь же говорят: всё человеческое в нас - это мифы, ничего не стоящие. Вперёд к обезьянам! Но, думается, если так будем двигаться, обезьяны окажутся гораздо человечнее расчеловеченных людей.

Так что есть смысл внимательнее глядеть по сторонам и наблюдать тот самый конец истории, чтобы видеть, как именно он наползает на нас и, возможно, на время хотя бы отклониться, защититься - от обезьяньего в себе, которое взяло в руки все рычаги управления историей.

* * *

Так и хочется спросить про «закваску» и «соль мира» - кто кого заквасил в итоге? Стоит подумать, почему, как могло такое произойти....

* * *

История человечества - это история приближения человека к Человеку, открытие Его в себе. Теперь же идёт процесс Его закрытия в себе.

* * *

Конец истории - это предсмертие человечества.

====

Вопрос:  Боюсь, что история человека это история совершенствования средств жертвоприношения. Ну и их применения, естественно!

Мой ответ:  Да, но это смотря куда смотреть. История духовных исканий, преодолений - это тоже история. Именно вектор духовных устремлений - ключевой стержень истории (для меня, по крайней мере).

Вопрос: Это правильно, но я рассматриваю "палку в целом", с двумя концами. 
Очеловечивание - процесс длительный и сложный. и социально и личностно. Собственно, я и рассматриваю христианство как очеловечивание длиною в жизнь, жизнь проживаемая как жертва, жертвенность ради самоочеловечивания по образцу. 
Расчеловечивание - это быстро, легко, эффективно и эффектно. Флеш-мобы всех видов с указанием "правильных" установок - и дело готово.

Мой ответ: Зло вообще активнее, устремлённее, деятельнее. Христианство утрачивает все свои завоёванные прежде позиции - из-за пассивности и самодовольства. И это весьма и весьма грустно наблюдать.

---

* А религиозные основания таковы:  «Бог, который где-то там» постепенно отодвигается на задний план (словно «взгляд видеокамеры» перемещается на другую точку смотрения), чтобы можно было увидеть «Бога, который здесь» - в человеке. Христос в нас - вот цель истории при таком взгляде на историю.

«Текст живет, только соприкасаясь с другим текстом (контекстом). Только в точке этого контакта текстов вспыхивает свет, освещающий и назад и вперед, приобщающий данный текст к диалогу» (Михаил Бахтин). 

Мне кажется, это и о Луче, о том, что в Луч меня рождает другой. И о том, что  «где двое или трое во имя Моё...»

Вопрошающий тоже диалогичен, он же у кого-то, а не у чего-то вопрошает.

Текст от знака отличается обладанием некоего сообщения, некоей целостности из множественных элементов - там тоже диалог (между элементами), а знак - вне диалога (предмет манипулирования). Символ - тоже диалогичен, образ - тоже...

Человек - знак, человек-символ, человек-текст... Может ли человек перестать быть текстом? Да! Он может стать набором знаков без диалога между ними, без целостного сообщения (образно говоря - мешок с костями, в котором жизни нет; жизнь невозможна вне целостного текстового сообщения).

* * *

Тезисные заметки Бахтина:

Диалектика родилась из диалога, чтобы снова вернуться к диалогу на высшем уровне (диалогу {личностей}). Монологизм гегелевской "Феноменологии духа". Не преодоленный до конца монологизм Дильтея. Мысль о мире и мысль в мире. 

Мысль, стремящаяся объять мир, и мысль, ощущающая себя в мире (как часть его). Событие в мире и причастность к нему. Мир как событие (а не как бытие в его готовости). Текст живет, только соприкасаясь с другим текстом (контекстом). Только в точке этого контакта текстов вспыхивает свет, освещающий и назад и вперед, приобщающий данный текст к диалогу.

Подчеркиваем, что этот контакт есть диалогический контакт между текстами (высказываниями), а не механический контакт "оппозиций", возможный только в пределах одного текста (но не текста и контекстов) между абстрактными элементами ({знаками} внутри текста) и необходимый только на первом этапе понимания (понимания значения, а не смысла). 

За этим контактом контакт личностей, а не вещей (в пределе). Если мы превратим диалог в один сплошной текст, то есть сотрем разделы голосов (смены говорящих субъектов), что в пределе возможно (монологическая диалектика Гегеля), то глубинный (бесконечный) смысл исчезнет (мы стукнемся о дно, поставим мертвую точку). 

Полное, предельное овеществление неизбежно привело бы к исчезновению бесконечности и бездонности смысла (всякого смысла). Мысль, которая, как рыбка в аквариуме, наталкивается на дно и на стенки и не может плыть больше и глубже. Догматические мысли. 

К методологии гуманитарных наук

Свобода - то, что мы свободны свободно отдать. Кому? И, главное, зачем? Почему?

Первый вопрос «кому?», потому что оставить её у себя - всё равно, что потерять: владеть свободой сами по себе мы не сумеем, не получится (отнимут!). Первичная свобода дана нам для выбора - во что её вложить, как собственность, как деньги (свобода - талант!). И вложить так, чтобы получить прибыль. Да, правильное, мудрое вложение гарантирует обретение ещё большей свободы, переход на иной уровень, иной этаж - выше прежнего.

Мы должны свободно принять Христа Царём своего внутреннего мира, то есть отдать свою свободу Ему - как СВОБОДЕ ещё большей. В противном случае нас обманет какой-нибудь матёрый ловкач, соблазнит блеском медяков и уведёт в рабство, подчинив низменному, ветхому, примитивному.

Кто познал Христа как СВОБОДУ, поймёт о чём я говорю. Но если кто не познал ещё, почему он должен отдать Христу свободу? Ответ прост: по любви. И других путей - нет. А любовь - от жажды, от потребности, т.е. из покаяния, из чувства своей немощи, своей нищеты, всегда сопряжённой с видением Красоты и Силы Христовой - при правильном духовном движении. И любовь, в конце концов, побеждает всё - человек живёт Христом, а не собой, и свободен во Христе.

Поймала себя на том, что своих ошибок боюсь меньше, чем чужих исправлений (речь об издательствах). Мои ошибки, если где встречаются, носят чисто технический характер - они очевидны и не вводят в смысловое заблуждение. Исправления же людьми неумными (халтурщиками), не понимающими смыслов, как правило, искажают существенно как раз смыслы и, судя по опыту, проблему ошибок не решают, а часто и наоборот - появляются ошибки там, где их не было.  Таковы нынешние люди,  нынешнее время...  Другое - исключения из правила, а не правило. Вывод этот - не умозрительный, а выведенный из опыта.
Работать можно сегодня только с некоторыми, хорошо знакомыми, которым доверяешь. Иначе нужно всё перепроверять - весьма энергозатратное дело, на которое просто нет сил (да и не всегда это возможно).

Нагляднее всего кризис наших дней виден в том, что вокруг всё меньше вполне лиц - они всё чаще сопряжены с личинами (социальными и при этом ложными, напяленными на лицо ТВ и психотехнологиями, искривляющими сознание). Лицо/личина - переходное к личине.

Раньше в основном люди были вполне лицами, многие тяготели к ликам. Теперь даже те, кто мнит себя тяготеющим к лику, на деле устремлёны к личине (исключения редки).

Вектор движения современного человека - от лица к личине. Последствия избранного направления социального движения вполне ещё не сказались, мы наблюдает только первые признаки того кошмара, что грядёт.

Лопату сколько ни бросай, с ней ничего страшного не случится - не разобьётся. А хрустальная рюмка разобьётся или треснет (если ей повезёт), но если с размаху кинуть её на асфальт или камень - разлетится вдребезги. Так и люди: одни  похожи на лопату в кризисной житейской ситуации (в падении), другие - на хрустальный бокал. И ведь никому не приходит в голову хвалить лопату за стойкость или ругать бокал  - за хрупкость. Так и с людьми поступают те, кто понимает природу вещей. Ну, а лопате уж и подавно не следует кичиться перед рюмкой - иначе выйдет пошлость.

А луч? Если бросить луч на асфальт, он тоже не разобьётся - как и лопата. Но луч невесом, в отличие от человека, потому всё лучистое в человеке разбить нельзя (кроме как технологическим выключением из божественной сети - как настольную лампу выключают, выдернув её из розетки), а иное, физиологическое, в том числе психическое, подчиняется правилу лопаты и рюмки.

Луч и Песня - одно.

В людях много всякого разного: случайного, поверхностного и неслучайного, глубинного. Знать человека - это знать его глубинное, сердцевинное, главное, его вечное, а вовсе не то, что годится для сплетен. Люди же внимательны обычно к последнему и совершенно равнодушны к первому, наиважнейшему. Потому что живут в диапазоне сплетен, а не вечности. А многие великие ждут нас вечных, их вечное томится в ожидании встречи с нашим вечным.

Глядеть друг на друга вечными глазами - это и есть вечность.

* * *

Вечность ведь и сегодня, вечность всегда. Вечность - это когда мы смотрим друг на друга вечными глазами и видим вечное друг друга. Когда мы смотрим на вечное, мы становимся вечными.
 

«Лишь невозможное возможно»*, потому что всё возможное - кажимость посюстороннего.

--

*Афоризм В.Микушевича

Человек, как драгоценный камень, нуждается в огранке, чтобы красота его стала видна всем. Но мало кому повезло попасть в руки хорошего «ювелира», со многими обращаются как со щебёнкой, по которой и трактором проехаться не зазорно. И пусть не обольщается напыщенное большинство, ценящее мастерство ювелира, но совершенно слепое к благородной красоте чистого необработанного камня. Увидеть человека - дело мастера!

Встречают по одёжке, как по огранке, но в хорошей огранке всё чаще встречается «щебень»... Потому что мы так относимся друг ко другу - как к щебню.

Огранка не наделяет красотой, а выявляет, делает видимой, внутреннюю красоту самого камня. Если такой внутренней красоты нет, огранка не спасёт. Но и бриллиант без огранки  запросто будет втоптан в грязь и обозван ничего не стоящим булыжником.

Природа человека - движение «от щебня к бриллианту»...

Вместо одного предавшего друга Бог даст двух надёжнейших, если сумеешь простить оступившегося.
Он ведь себя предал в первую очередь...

Деградация нравов... Она в каждой парикмахерской, где мужской и женский зал совмещены, т.е. не отделены. Это бестактность  по отношению к женщине. Нормальный мужчина тоже наверняка чувствует себя неуютно в зале, где женщины пребывают в процессе окрашивания волос, стрижки... и выглядят почти голыми, ещё не одетыми в причёску. Дурно это, и такое дурновкусие повсеместно возведено в норму.

Всё и ничего - почти одно и то же для ветхого человека. Всё - это ничего, если взять всё не имеешь возможности. Ветхий, раздробленный человек принимает всё фрагментами, кусочками (по частям). Он слеп и глух к целому, как тому, чего нет, ибо фрагментик отщипнуть не выходит, а целое ему не проглотить...

Когда-то давным-давно, в пору юности моей, я задалась вопросом: почему семь цветов радуги, смешиваясь на листе бумаги, превращаются в грязное пятно, а соединяясь в луче белого света образуют свет — чистый, прозрачный… И нашла философский ответ. Все дело в том, что в луче света цвета не теряют свою индивидуальность*, соединяясь, не смешиваются, в отличии от красок на бумаге. Это удивительно красиво, правда?! Настоящий художник как раз владеет мастерством, которое как бы наделяет краски свойствами цветов в луче. Такими художниками в отношениях с другими мы должны стать, чтобы хранить свою и чужую чистоту. Возможно именно в этом смысл радуги как символа Завета между Богом и людьми.

---
* Это очень похоже на то, как соединились во Христе две природы (Божественная и человеческая: неслитно, неизменно, неразлучно и нераздельно). Кстати, о природе человека лучше всего судить как раз из того, что именно во Христе соединилось с Божеством. А то нынче  философы совсем растеряны, не могут найти ускользающей природы человека, словно её и нет вовсе. Христос и тут стоит на страже здравомыслия.

Возвращаться в человеческое измерение - больно, там всегда находишь свою немощь (не только свою, но своя - хуже всех). Птицей в небе паришь, не думая об этом, не зная этого. Птицей - легче... Птицей, наверное, только и можно - если ты птица.

Птица - это не хотение, а предназначение, способ бытия. Вероятно, один из четырёх возможных модусов человеческого сознания (см. тетраморф* ). Птица бытийствует в послушании у Птицы.

---

* Тетрамо́рф (др.-греч. τετρά-μορφος «четырёхобразный, четырёхвидный» от τέσσᾰρες, τέσσερες, τέττᾰρες, τέττορες, τέτορες «четыре» + μορφή, μορφά «вид, образ, очертание») — в иудео-христианском вероучении и богословии крылатое существо из видения пророка Иезекииля (VI век до н. э.) с четырьмя лицами — человека, льва (с правой стороны), быка и орла (с левой стороны). В Откровении Иоанна тетраморф представлен в образе отдельных четырёх апокалиптических существ (лат. quattuor animalia «четыре живущих»; четыре живых существа у протестантов) — стражей четырёх углов Трона Господа и четырёх пределов рая.

Книга «Зо́ар» называет эти четыре образа над таинственной колесницей — четырьмя архетипами, формирующими черты лица каждого человека. В каббале эти существа носят название «хайот а-кодеш» (букв. «святые животные»).

Позднее эти животные были истолкованы как символы четырёх евангелистов и термин «тетраморф» стал применяться в описании их иконографии. Существа стали символами евангелистов и формой их традиционного (с VII века) символического изображения:

Матфей в образе ангела (человека),
Марк в образе льва,
Лука в образе тельца,
Иоанн в образе орла.
Каждый из них крылат и держит Евангелие.

Друг - это зеркало, глядя в которое видишь целый мир. Так для меня Цветаева - друг: глядя в неё вижу всё.

Таким новым другом одарил меня  Господь, хоть я боюсь вглядываться - до сих пор боюсь. Но гляжу! Во все глаза.... И начинаю видеть. Даже не верится, что Бог ТАК меня утешил после потери подруги. Он послал мне несколько новых дружб, которые обещают быть не фальшивками. То есть, всем!

Для меня друг, Другой - всегда бог (трудно быть богом).

В духовном смысле «рождаться» и «рождать» сопряжены настолько, что одно без другого немыслимо. Кто рождается сам, рождает всех, и кто старается помочь родиться другим, помогает родиться себе.

На самом деле все настоящие дороги ведут в рождение - путей много. Однако подлинность рождения легко проверяется этой сопряжённостью: родившийся - рождает, содействует жизни, поддерживает жизнь в других. Имитировать собственное рождение отчасти можно - те, кто духовно неопытен, поверят. Но нельзя, не имея жизни в себе, дать её другому. Потому всякий, кто одаривает других, одаривает гораздо больше себя, только если не думает об этом.

С другом (и Богом) - на ты, а с чужим - на вы. Но «вы» - это множественность, почему так?

Быть может, «ты» мы обращаем к личности, которая собрала воедино все свои множественные силы. Друг - это личность, направляющая  свою множественность в добро, это добронаправленная целостность, собранная воедино доброй волей. А чужой - нет, встреча с чужим - это встреча с множеством различных сил, которые могут ударить всем своим многоликим множеством. Вы - раздроблено, ты - целостно.

Ненависть и целостность - несовместимы... 

«Ты» - всегда к единственному и единому, которого можно только любить. Ненавидеть можно лишь раздробленное, фрагментарное - «вы», а не «ты».

«Иду на вы» - т.е. на то, что не собрано доброй волей, нецелое, отлучённое/отвлечённое от целого.

* * *

Какое глубокое понимание противника в этом «вы» - не сравнить с нынешним временем. Нынче и «ты» сведено к тому, чего и в природе-то не существует, ибо даже у амёбы есть некое сознание (доказано наукой), и даже амёба заслуживает уважения.

Мне в помощь Бог послал друга, которого я, быть может, и не заслуживаю. Но дело Божие должно делаться вне зависимости от наших заслуг. Так понимаешь, что хоть ты и букашка, а что-то нужное пока ещё можешь делать. Делай, букашка, делай....  Глядишь, Бог всё управит как надо.

Плохие стихи - это какие? Те, что написаны мной, а не Лучом. Хорошие стихи пишет Луч (я - в Луче и Лучом), сама  я - не умею.

По большому счету, достаточно разделить все стихи на те и на эти, и можно смело выбросить всё своё. По-настоящему ценно лишь то, что больше, что за пределами «своего». 

Проблема в том, что совсем без Луча стихов у меня нет. Есть те, в которых я подвела Луч, не оправдала его доверие т.с., потому что была не готова или слишком слаба, или не было времени, слуха, звука, внимания... Но движение было, этап пройден, только не был как следует зафиксирован, однако стихи всё равно хранят в себе следы движения. И что с этим делать, я не знаю. Точнее, у меня не хватает сил додумать это до конца.

«На вопросы отвечу, как только включится мозг», - сказала я после утомительной поездки. И вот что интересно, Луч во мне включается раньше или, скорее, не выключается никогда. То есть, Луч есть, а меня всё ещё нет, и я не могу, не в силах  думать о себе и том, что мне нужно. Мозг на себя не включается, а потому всё, что в формате «здесь» и «для меня», находится в ожидании.  Немощь моя велика, но не Луча...

Цветаева требовала от людей Бога. Бессознательно, конечно. Она просто обращалась к Богу в них,  ничто иное её по-настоящему не интересовало, не звало. Она словно принуждала каждого явить ей лик, а не лицо. Иначе строить отношения она не умела. Как юродивый может говорить с другими только на территории Бога, а не на человеческой земле, так и Цветаевой (насквозь поэту) всегда был нужен только Бог, (поэту — Поэт), но Бог явленный человеком, Бог в человеке (потому что бог/поэт сокрыт в каждом человеке). И этот-то её запрос не был удовлетворён - запрос о Боге. Понимала ли она это? Знала ли она сама об этом? Ответить можно её собственными словами, сказанными по иному поводу: «я этого ещё — нет, знала! - упорно не хотела знать»*. Сказано вместо «ещё не знала» - такова правда поэта.

В этом требовании Бога от других - трагедия: нельзя ТАК требовать. Неудача гарантирована (отсюда - цветаевские «неплодные смоковницы»). Но нельзя не вообще, а за пределами поэзии. На территории бытового пространства нельзя, а в поэтическом измерении - можно**. Здесь, пожалуй, нагляднее всего видна разница между поэтом и святым: святой Бога сначала даёт, а потом спрашивает о Нём. Поэт тоже даёт, но даёт Бога поэтов, а не Бога святых (хотя Бог этот один, воздействие на людей - различно). Святой даёт иначе, чем поэт.  То, что даёт поэт, можно взять только поэтом в себе.

---

* Цветаева. «История одного посвящения»

** Цветаева постоянно жила в этом измерении.
«Поколение - по колено» - об этом, о «неплодных смоковницах».

* * *

Фрагмент из «Истории одного посвящения»:

Я — страница твоему перу,
Вес приму: я — белая страница.
Я — хранитель твоему добру:
Возвращу и возвращу сторицей.
Я деревня, черная земля.
Ты мне луч и дождевая влага.
Ты — Господь и Господин, а я —
Чернозем — и белая бумага.

Сознавала ли я тогда, в 18-м году, что, уподобляя себя самому смиренному (чернозем и белая бумага), я называла — самое великое: недра (чернозем) и все возможности белого листа? Что я, в полной бесхитростности любящей, уподобляла себя просто — всему? Сознавала ли я и — сознавал ли он?

1918 год—1931 год. Одна поправка: так говорить должно только к Богу. Ведь это же молитва! Людям не молятся. 13 лет назад я этого еще — нет, знала! — упорно не хотела знать. И — раз навсегда — все мои такие стихи, всё вообще такие стихи обращены к Богу. (Недаром я — вовсе не из посмертной женской гордости, а из какой-то последней чистоты совести — никогда не проставляла посвящений.) — Поверх голов — к Богу! По крайней мере — к ангелам. Хотя бы по одному тому, что ни одно из этих лиц их не приняло, — не присвоило, к себе не отнесло, в получке не расписалось.

Так: все мои стихи — к Богу если не обращены, то: возвращены.

В конце концов — допишешься до Бога! Бог (тот свет) — наш опыт с этим. Всё отшвыривает.

Неважно, что именно ты делаешь, что избрал своим делом, важно - пребывание в Луче. У разных людей вход в Луч происходит по-разному - в этом их различие. Ценность представляет всё сделанное в Луче, потому что несёт в себе отпечаток Луча и возможность входа в Луч. Утилитарное значение вещей - это всего лишь значение для Здесь, а ценно то, что не для Здесь, а для Там - в Луче.
Мы посылаем друг друга в Луч и требуем друг от друга Луч, потому что нуждаемся в Луче. Мы злимся друг на друга за то, что Луч не явлен, ибо должен быть явлен (мы не знаем этого, но чувства наши требуют этого).

* * *

Ахматова ценила позу выше Луча, Цветаева ценила только Луч, позу не любила. В этом их разность и несовместимость. Ахматова могла пренебречь другим как душой, ради позы. Для Цветаевой другой - бог.

* * *

Уважение к позе возможно родом из уважения к Лучу. Поза символизирует нечто, чем не является. Поза - ритуал, знак величия, но не само величие. Когда поза становится более значима, чем Луч, чем Другой - всегда, пусть потенциальный, носитель Луча, тогда поза становится пошлостью.

Просто удивительно, сколь немощен человек своей социальностью, как легко через социальное манипулировать человеком, внушая ему всякую ложь как истину. Мы совершенно перестали хранить своё социальное, хотя на него покушаются нынче, как никогда прежде, потому что наука открыла сколь беспомощен голый социальный человек, сколь эфемерен и случаен.  И этим знанием легко злоупотребить в интересах меньшинства против большинства.

Прохожу мимо памятников знаменитостям, гляжу на окаменевшее нечто (что именно не знаю, но что-то связанное с их личностями) и думаю, чувствую, что это почти кара. За что? Окаменеть во времени, для времени, ради людей живущих во времени... Какая-то жуть во всём этом. Или же это ещё одна жертва с их стороны: жертва великих в пользу малых...
Памятник совершенно беззащитен. Рука вандала запросто может надругаться над ним, и это будет почти больно. Ему, памятнику... или тому, кто разделил с памятником нечто неведомое, общее для них обоих - хотя бы имя...

Памятники ставят для дружбы, а не для вражды (так было раньше - не теперь, ибо теперь и для вражды ставят лжепамятники): дружба предполагает равенство величий, которого нет всё меньше...