Дневник
Тяжело быть человеком, особенно сегодня, когда социальный запрос, скорее, на бесчеловечность. И все мы помалу расчеловечиваемся - каждый в свою меру и со своей скоростью. Под действием социальных технологий, заданных технологиями социальных ролей и запросов, а ещё друг от друга заражаемся расчеловечивающими поведенческими алгоритмами. Но есть и другой, параллельный процесс - сохранение в себе человека посредством охранения человека в другом. Интенсивность этого другого процесса в нас - единственная надежная защита от распада человечности. Сохранить себя можно ТОЛЬКО сохраняя другого.
Если внимательно следить за собой, можно сделать неутешительный вывод. Любить людей - трудно, а может быть и невозможно (возможность - лишь исключение из правила, а не правило). Если по-настоящему, а не напоказ или из тщеславия, человекоугодия или потому, что так принято - социальный запрос. Благо, теперь такого социального запроса нет - все свободны от него, и потому хорошо видно, что ненавидеть - проще. Странно это... Может надо как-то иначе посмотреть?
Говорят, в любовь верит только тот, кто любит. Самообманывается? И такое возможно, согласна, но всё же мир до сих пор стоит - не рухнул, значит есть любящие люди, силой любви которых мы пока ещё выживаем посреди создаваемого своими же руками ада. Любовь возможна.
Гонят её отовсюду, закрывают перед ней всё новые социальные двери - наглухо, чтобы и просочиться не смогла. Человек - не алгоритм, он опасен непредсказуемостью, опасен возможностью нарушения алгоритмов. Нарушения правил во имя любви теперь - зло!? Недопустимый риск, мало ли что выйдет! Потому важно всё обесчеловечить, чтобы дух человеческий не витал над системами мира и не угрожал им своей страстью, своим стремлением любить во имя любви.
Послушание системе или любовь? Конечно, послушание. Всякая система послушание себе обожествляет - послушание становится вместолюбовью. Вера, надежда, любовь внутри человеком созданных систем преображаются по образу и подобию систем. Человек начинает отовсюду выпадать, отваливаться, человек в нас начинает отмирать как рудимент, как нечто лишнее, не востребованное жизнью. Лишь инерция, тень прошлого, пока ещё прикрывает от суда мира нашего внутреннего человека - но это ненадолго...
Наша человечность по большому счёту нужна только Богу - для отношений с Ним, всё остальное, к чему мы привыкли как к само собой разумеющемуся - лишь надстройки.
Человек может быть очень бесчеловечным - как биомашина. Всё машинное в нас, алгоритмичное - это некая «мёртвая жизнь» по словам святого, если сравнивать её с живой жизнью в Боге.
Может ли биомашина любить? Имитировать - да, может, а любить, очевидно, нет. Надо ли спрашивать почему? Нужны ли кому-то сегодня такие вопросы и ответы? Не для «красного словца» или «праздного любопытства», а как воздух (прежде ведь именно так было)...
* * *
Человек от человека требует бога. Или какую либо замену - на человеческом уровне: знатность, богатство, популярность, известность, профессионализм, хороший вкус, стиль, образование... Ну, хоть что-нибудь выше среднего. Иначе никакого уважения не жди - не за что.
Но человек человеку должен ещё и человека - не только бога. Быть человечным - это, возможно, как раз не требовать бога от другого, т.е. дарить уважение просто так - даром.
Но и бог человека и человек человека - существа свободные, призванные к свободе и раскрывающиеся в свободе. Потому свобода, даже внутренняя, тем более внутренняя, будет отнята во имя системных коврижек.
«Отдай свою жизнь, но никогда не отдавай целомудрие...», - говорит монах Симеон Афонский. Беда в том, что нынешние расчеловечивающие технологии отнимают, прежде всего, целомудрие и сердечность, без которых и жизни не станет. Или же это будет такая жизнь, что хуже смерти. Ум надёжно и безвозвратно портят через сердце.
Люди в большинстве своём по-прежнему хотят быть хорошими, но, во-первых, у многих сбиты настройки - непонятно, что это значит или понятно, но как-то слишком своеобразно, немного лукаво, немного корыстно, немного фальшиво, немного напоказ и пр... А ещё не хватает сил - банально, но это тоже непонятно многим: быть добрым не так просто. Мало захотеть, надо ещё смочь.
Потому важно практиковать доброту регулярно, хотя бы самую простую, посильную - хоть какую-то, но настоящую (не напоказ, не ради прибыли какой-то или имиджа).
Сложность ещё и в том, что можно, желая добра, творить зло - по причине кривомыслия. И сегодня довольно сложно выявить зло, рядящееся под добро. Сами понятия добра и зла исчезают. А что остаётся на их месте? Симулякры? Да, а порой уже не они, а просто хаос - отсутствие понятий вообще, отсутствие мышления как такового - всё равно, что отсутствие зрения, слуха, вкуса...
Бесчувственность (кроме самых грубых чувств - на животном уровне и ниже), некая форма жизни без души. Мы про это пока ещё мало что понимаем, впереди ждёт немало открытий, если мы будем в состоянии их осознать и осмыслить.
Между мной и миром природы - подошвы моих туфлей, прослойки моих мыслей и прочитанных книг (и даже не читанных), просмотренных фильмов, сказок услышанных в детстве, стихов прочитанных и написанных. Надетые на меня одежда и культура - моя броня. Язык мой - микроскоп и телескоп, мера и надежда, вымысел и правда моего существования.
Мои чувства - природны? Какие чувства, скажем, у моих стоп - правдиво ли они отражают реальность пути? Дорога совсем не так удобна, как моя обувь.
А попутчики? Были бы они так же милы и любезны, не имея укрытий в домах и супермаркета возле дома?
Между мной внутренним и мной внешним - культура, слившаяся для меня со мной и миром. Я не отличаю себя от привычки мыслить и чувствовать - привычки жить. Забываю о силе удобных стелек и мягких тканей, уютных крепких домов и надёжных заборов. Постельное бельё, скатерти, гардины, кепи и шляпы... Домашний очаг, даже кастрюли, тарелки и чашки - всё меня защищает. От правды или от неправды и грусти?
Не только розовые очки, но и жёлтые, синие, красные..., чёрные и без стёкол (только оправа).
Глаза мои могут видеть совсем не то, что есть. И уши слышат звон шлема из мифов, надетого на мою голову - чтобы защитить меня. Закрыть от моих же собственных чувств и восприятий - защитить от меня? Или меня нет вне моих «аксессуаров»? Они мне дарят меня?
Моя природа в том, чтобы защищаться от природы? Или чтобы стать свободной ради возможности выхода за свои пределы? Природа хочет царить - во мне, а не надо мной?
Она ищет возможности повиноваться человеку как благому царю. Зачем же он не благ? Или всё-таки благ? Мы можем это узнать? Не знаю...
Чтобы знать всё, нужно не знать ничего. Необходимо обрести состояние незнания - свободы от СВОЕГО знания, чтобы получать целое знание от Бога.
Целое знание способно вместить только целое сознание, потому целое знание исцеляет всякий ум, сумевший его принять.
«Принять» - это сначала ЖАЖДА, неудовлетворённость собой и своим, реальная ПОТРЕБНОСТЬ в принятии того, что больше своего. Нужна жизненная необходимость в целом знании, а не надуманная - от головы и тщеславия. То есть надо так жить, чтобы Бог был реально необходим - а Он реально необходим только в делах Божьих. Кто занят своим, тому своего достаточно - такой вполне удовлетворён своим человеческим.
Умничать - отказываться от целого знания. Умничать - это любоваться собой и своим, не имея жажды к большему - к Богу и Его дарам. Самодовольство отнимает шанс на обретение спасительной жажды по Богу.
Где тот кончик верёвки, за который надо ухватиться и начать тянуть или, наоборот, разматывать, распутывать, разбирать ворох проблем? Как защитить своё? Быть может надо начать с защиты культуры от жлобских правил? Торгашеские схемы разобщают людей, крадут у народа возможность быть, жить, вариться, становиться, развиваться в духовном поле своей культуры. Все отделены, разобщены - и это не фигура речи. Иначе скоро не останется мозгов способных воспринимать наши ценностные нормы, тем более тосковать по ним.
«Погубить великую национальную культуру во имя имущественного интереса культурно-мертвого класса — есть затея, пошлая до чудовищности».
Иван Ильин. Аксиомы религиозного опыта
«В чём застану, в том и сужу» - сказано. Святые воистину святыми становятся после смерти, когда утрачивают способность измениться (согрешить). Человек по природе текуч и подвижен, это поток устремлений. Свят уже тот, кто стремится к святости - только не вполне ещё свят, а отчасти. Само устремление, даже просто способность стремиться (дарованная по праву рождения человеком) - уже приобщение.
Человек освящается приобщением ко святому: лично - к Богу, в котором полнота святости, и посредством социального делания - к божественному в человеке. Расчеловечивание начинается там, где изменяется направление устремлений на противоположное: прочь и от Бога, и от человека. Одного устремления в сторону от Бога, при сохранении движения к человечности, недостаточно для потери Бога, потому что человек - образ Божий. Зато социальное делание, направленное против человека, отлучает от Бога, даже при наличии внешней религиозности. Это дополнительное доказательство двуединства главных заповедей христианства о любви к Богу и к ближнему.
Через любовь к человеку можно незаметно прийти к Богу, а через ненависть к другому человеку легко утратить и человека в себе, и Бога. Чтобы утратить Бога в себе, сначала надо утратить человека в себе, т.е. перестать стремиться к всё большему овладению своей природой (которая укоренена в Боге). Причём важно делиться приобретенным, чтобы не потерять. Присвоить человека только себе, расчеловечив других - невозможно.
Нелюбознательность (отсутствие любознательности) свойственна сегодня очень многим людям, когда они не интересуются ни новейшими открытиями науки, ни последствиями этих открытий в обществе, а потому они не понимают происходящих в мире изменений, которые их же касаются.
Отсюда видно, что именно нелюбознательность причина слепоты и ложного понимания действительности.
Ирония судьбы в том, что нелюбознательность в итоге пожнёт свой заслуженный плод - возможность познавать исчезнет и способность познавать утратится. За ненадобностью... Такова духовная подложка происходящих недобрых изменений в мире, которые творятся уже по злой воле немногих.
Правда поэта не в том, что он всегда прав как человек, а в том, что он внутренне всегда правдив в своём ответе на ситуацию, на отношение, поступок, т.е. его слова и действия действительно стоят внимания, ибо в них содержится глубиннейшее видение мира - поэтическое.
Для поэта всегда можно найти оправдание - понять почему он совершил тот или иной странный ход, а это значит, что и для любого человека это верно. Поэт живёт в каждом, но не в каждом актуализирован и развёрнут.
Судить людей именно поэтому неправильно, несправедливо, если прежде не сделано всё для человека, чтобы он жил достойно и имел возможности расти и развиваться внутренне. Если социум по умолчанию портит человека, создаёт поток негативных вопрошаний (создаёт подлеца социальными вопрошаниями, запросами), а потом приговаривает человека, требуя, чтобы в нём было не то, что в человека вкладывали, а нечто фантазийное, пусть и высокое, такой социум лжив и несправедлив в квадрате.
Иногда странное поведение поэта - это для него единственно возможное поведение (как носителя состояния по имени поэт). Уметь это видеть - значит понимать. Это похоже на отношение к «спектаклю» юродивых, когда все странности на совести тех, кто рядом, ибо юродивый реагирует на них - отзывается так, как они того бытийно просят (часто не догадываясь об этом). Поэт, как и юродивый - это своего рода отвечающий на вопрошание: каково вопрошание, таков и ответ. Если не нравится ответ, стоит переформулировать вопрос, т.к. проблема всегда в нём (т.е. в неправильном отношении, в непонимании смысла такого взаимодействия или в искаженном подавляющими технологиями отношении).
Технологии сравнительно надёжны, человек - нет. Человеческое непредсказуемо - в отличие от технологичного, запрограммированного, порабощённого. Но человеческое может раскрыться, развернуться в свободном полёте, взлетая к божественному - человек может открыть в себе Бога. Технология может только имитировать, попугайничать.
Тем не менее западная цивилизация пошла путём технологий, творческий акт как поиск божественного в себе (в человеке) уже почти табуирован. Всё должно быть алгоритмизировано и подчинено - порабощено. Никакой свободы! (Вспомним Великого инквизитора Достоевского - пророческий образ) Личностное (творческое) начало поставлено в подчинение системе. В России долгое время было по-другому, но теперь, к сожалению, мы поехали по тем же рельсам, что и Запад. Думаю, зря... На этом поле они сильнее, а мы были сильны как раз в том, что отбросили как неправильное. Русский советский подход и человека развивал, и технологии, при этом технологии создавались для человека, а не против человека...
Я знаю, что ничего не знаю. А кто знает? Поэт во мне. Поэт говорит, когда есть вопрошающий о том, что знает поэт. Поэт отвечает на вопрос, обращённый к нему (кстати, не обязательно высказанный - бытия достаточно), а потому вопрошание должно быть сердечным, живым, реальным, бытийным, актуализированным в бытии, а не показным. В том же смысл хорошего интервьюера. Поэт живёт в каждом - это наша подлинность, и хороший интервьюер способен актуализировать поэта в собеседнике - он сам первый выходит на уровень поэта в себе и потом говорит поэтом в себе с поэтом в другом. Иного способа поговорить о важном, сущностном, не существует. Другие разговоры - суета и болтовня или что-то вроде обсуждения тех.инструкций. И вот большая беда, когда и христианство превращается в нечто техническое, с угасанием живого огня сердечности. Это путь от Христа к Антихристу - в рабство ведомству (корпоративности в нас) вместо служения в свободе истине.
«Как творческий итог нельзя отделить от технических находок, так и эти последние подводят нас к тем сочинениям, где их начала и истоки, – к идее этих сочинений. Музыка живет и побеждает время – сама музыка, а не ее технические средства, сколь бы замечательны они ни были».
Теодор Адорно
----------
Хотя в «Философии новой музыки» Т. Адорно как социальный философ, не мог не затронуть вопрос о связи музыки с общественной жизнью, все же он становится главным в работе «Введение в социологию музыки». Ее основная идея состоит в доказательстве, что социальный характер музыки определяется не происхождением композитора и не социальным составом его аудитории, а только особенностями отображения социальной структуры общества в структуре самого музыкального произведения. Поскольку же суть социальных отношений мыслитель видит в конфликте между личностью и подавляющей ее тотальностью социума, то отображение этого конфликта выступает для него критерием истинности музыки. «Чем в более чистой и бескомпромиссной форме музыка постигает антагонистические противоречия, чем более глубокое структурное оформление они получают, тем меньше музыка оказывается идеологией и тем более – верным объективным сознанием», считает он. Таким образом, в концепции Т. Адорно музыка предстает явлением аналогичным социуму потому, что и звуковые формы, и социальные формы есть организованные формы. Перестав быть организованной формой, музыка отрицает социум и утверждает «иное». Такая подлинная музыка – залог подлинности человеческого существования в настоящем – музыки, «льющейся с Небес».
«Мне безразлично — на каком (языке) /Непонимаемой быть встречным!» (Цветаева). Но вот если поэт сумел выразить своё чувство словом, то Слово его поняло, услышало. Поэту легче жить с таким собеседником как Слово - он уже не один на свете, если пишет.
Словесные формулы, смыслы, которые записывала в тетрадку Цветаева, - это её хлеб насущный. Беседа животворит душу, и если нет рядом слышащего (понимающего) человека, Слово - всегда рядом с поэтом и пронизывает его насквозь наравне с одиночеством. И посредством своего слова поэт может говорить с другими людьми, которые пространственно и по времени не рядом, но которые близки внутренне и могут понять, разделить его внутреннюю жизнь как свою.
Люди входят в эру торжества корпоративных мозгов - они уже готовы. Мне понравилось одно замечание известного полиглота Петрова о языках. Скажу своими словами: раньше язык принадлежал членам той или иной нации, а теперь люди одной нации, говорящие на одном языке, не понимают друг друга. Зато представители разных народов, работающие в одной сфере, понимают друг друга, даже не владея языками.
Понимаете куда мы пришли? Очень существенное замечание он сделал. Меня это потрясло.
А ещё один исторический деятель, связанный с юриспруденцией, в свое время сказал: важно служить правде, а не ведомству*. Это было сказано кажется в 19 веке, но как верно и точно - про наше время. Сегодня всё превращается в служение ведомству. Вся эта корпоративщина - это и есть антихрист.
Вспомнила ещё одну мысль - про айтишников. Переслегин сказал: «Айтишники решили, что они национальная, а не транснациональная структура» - очень точно поймана суть многих подмен.
* * *
И ещё слова Серафима Роуза «Церковь как организация примет антихриста» - они тоже про служение ведомству, а Христос - это Путь, Истина и Жизнь (не ведомство). Организация - это то, что от людей, а Тело Христово - от Бога (две разные социальные структуры, которые очень сходны, почти совпадают, но всё же различаются - на уровне корней).
Из письма другу
* * *
Техника, механика, правила и просто дар, свобода. То, что в культуре получило прописку как проблема «Моцарт и Сальери», а в христианской религии обозначено как противостояние человекобога Антихриста и богочеловека Христа. Церковь - Тело Христово и Церковь - корпорация. Это всё про то же самое: Христос в нас и корпорация в нас. Говорю с большой долей условности и обобщения, тем не менее это так.
Полученное даром люди в большинстве своём не ценят. Дары Бога - не исключение. Но Бог «стоит и стучит» в дверь нашего сердца, в то время как корпорации вламываются и снимают с петель дверь - если только могут, если только наука (не Бог, бог корпораций - наука) одарила технологиями.
* * *
«Как творческий итог нельзя отделить от технических находок, так и эти последние подводят нас к тем сочинениям, где их начала и истоки, – к идее этих сочинений. Музыка живет и побеждает время – сама музыка, а не ее технические средства, сколь бы замечательны они ни были».
Теодор Адорно
--------
Надо различать служение правосудию и служение по судебному ведомству (образно говоря, служение корпорации, а не истине). Первое - разновидность служения Богу, хоть и относительное, второе - уже в некотором роде служение антихристу. Время толкает общество и его институты в сторону от Бога - т.е. в сторону служения ведомству, потому здесь прячется рецепт социальной устойчивости в правде (а значит и в Боге).
Обыватель не мыслит процессами («частица», а не «волна»), а потому неверно оценивает и факты, и события, и людей (которые не стоят на месте, а «текут» во времени) и себя самого, конечно, но к себе, к своим проступкам и провинам, он избыточно толерантен (в отличие от отношения к другим людям с их временными отклонениями и несовершенствами).
Не зря существует поговорка «Не показывай дураку незавершённую работу» - она о том же. Чтобы оценить незавершенное, надо понимать логику процессов, понимать откуда и куда движется творческий акт. То есть, важно уметь видеть динамику происходящего, а не статику. Статика - всегда ошибочна, ибо процесс (и человек как процесс становления человеком) движется куда-то, изменяется в процессе движения, закономерно отклоняется от тех или иных стандартов в связи с какими-то усложняющими движение обстоятельствами.
Вспоминаю нашего четвероногого критика «Ве», который непременно облает всё, что ему кажется непривычным, а потому странным и, следовательно, непредсказуемым - опасным. Аналогичным образом ведут себя недостаточно развитые внутренне человеки - они боятся всего им непонятного, а потому отвергают, отторгают от себя всё выдающееся за пределы их маленького мирка.
На этом свойстве, в числе других, строят свои технологии манипуляторы всех мастей, вводя в заблуждение массы и натравливая массового человека на то (тех), что (кто) мешает воплощению бесчеловечных планов нечистоплотных политиканов.
На вечное надо смотреть сквозь призму своего времени, чтобы понимать и своё время, и вечное. И на время надо смотреть сквозь призму вечности, чтобы понимать и время, и вечность. По-другому никак.
Видеть - это созерцать и молиться. Молитва, живая, настоящая, всегда окрашена актуальными вопросами бытия. Просить у Бога можно, не прося ничего - достаточно просто быть, жить в своём времени и молиться. Бог откликается на зов и одаривает нужным, слыша голос внутреннего человека.
Совершенная молитва свободна от привычных прошений (она суть предстояние), но человек сам - сплошная просьба к Богу.
Жить в человеческом теле можно только в конкретных координатах времени и места, отсюда видно, что и молитва живого человека также непременно будет иметь конкретные координаты. Вечность, живущая в таком человеке, тоже имеет свои конкретные координаты. Потому живые духом люди, даже когда говорят про одно и то же, говорят по-разному.
Мы раньше искренне верили, что понимаем, что делаем, понимаем, что делается вокруг, понимаем, что делают другие. Только узкие специалисты знали, что всё не так однозначно, и если о событии, например, все говорят одно и то же, то это явный сговор (в действительности все видят разное, каждый - своё). Теперь и сравнительно широкие массы имеют возможность убедиться, что фактов в прежнем понимании нет. События, которые происходят, летят на нас, скорее, как молоточек невропатолога «летит» к нашей коленке, чтобы поглядеть, как она отреагирует на контакт. События просто тестируют нас - и мы видим то, что способны увидеть, благодаря своему внутреннему зрению, обусловленному сокрытой в глубинах сутью (о себе глубинном мы знаем не больше, чем о других).
Встречаясь друг с другом, мы также «бросаемся предметами» (словами, мыслями, событиями, образами), которые тоже своего рода тестирующие «молоточки». Мы слушаем отзвук - чтобы понять себя, другого, мир, но и отзвук надо суметь услышать без искажений.
Невероятно сложная задача - познание истины. Знать что либо, включая себя самого - задача, а вовсе не данность. Многие, сомневаясь в возможности познания истины, странным образом не сомневаются в своих мнениях и толкованиях. Это же нелогично!
Первый шаг к пониманию - познать своё непонимание. Надо чем-то кинуть в себя, чем-то правильным, тестирующим нашу истинность, а не что-то другое. Вероятно, Заповеди - это и есть те своеобразные «предметы» - слова, которые летят в нас, и, в случае правильного внутреннего устроения, дают ясную картину сердца. Результат - покаяние, познание своей неспособности быть подлинным. А ведь истину можно видеть только собой истинным, а значит и верно понимать что происходит, что я делаю или что делает другой - на самом деле.
Если слово-молоточек, ударяясь о нашу душу-коленку, не даёт истинного действия в ответ, значит устроение души надо править, вправлять неправильно стоящие и потому некорректно функционирующие отделы. Мы все неидеальны, то есть с теми или иными душевно-духовными вывихами, которые вправляет мануальщик-психотерапевт-жизнь.
Я знаю, что ничего не знаю. А кто знает? Тот, кто живёт внутри меня, внутри события, внутри ближнего - одновременно. Надо учиться слышать его в себе - его голос (это единый, один на все случаи голос истины). И в этом нам помогают поэтические слова - целые, полные, а не полые внутри. Лучшие религиозные тексты - поэзия.
На самом деле люди, подобно пчёлам, охотятся за этим мёдом - единым, всеобщим, целым и потому исцеляющим даром, без которого нельзя понять ни себя, ни другого, ни происходящее, ни происходившее. Заповеди (как поэзия слова и дела) читаются ради слышания этого голоса в себе, этот голос и есть наш главный тестировщик как верный камертон звучания в ответ на Встречу или Событие.
* * *
Людям дан разум, чтобы от него отказаться в пользу иного ума, чтобы выбрать разумом то, что единственно истинно в нас. Нельзя цепляться за человеческое - оно глупо и потому всегда судит, а не созерцает, думает, но не мыслит.
Последний акцент очень важный: надо различать служение правосудию и служение по судебному ведомству (образно говоря, служение корпорации, а не истине). Первое - разновидность служения Богу, хоть и относительное, второе - уже в некотором роде служение атихристу. Время толкает общество и его институты в сторону от Бога - т.е. в сторону служения ведомству, потому здесь прячется рецепт социальной устойчивости в правде (а значит и в Боге).
По сути христианин Христом в себе любит Христа в другом, он повёрнут не столько к человеку, сколько ко Христу в этом человеке - только так и можно чувством отличать грех от грешника (в грешнике - Христос, а во грехе Его нет). Секрет - в Христоцентричности.
Протоиерей Павел Великанов:
«Замечательный евангельский эпизод! Ещё одно подтверждение подлинности Евангелия от Матфея – ведь это именно он и есть тот самый Левий Матфей, о призвании которого мы только что узнали! Матфей скромно умалчивает о том, о чем засвидетельствовал другой евангелист – Лука: дом, в котором и был устроен пир, был не просто чьим-то домом, но именно домом самого Матфея, только что призванного стать апостолом! Не сомневаюсь, что Матфей мог бы много чего интересного рассказать нам о том, что там происходило – но он счел важным упомянуть лишь о раздражительной реакции фарисеев и проникновенном ответе Иисуса.
Для сильно ревнующего о чистоте своего благочестия иудея зайти в дом человека с дурной репутацией – недопустимо. Презрение и подчёркнутое игнорирование воспринималось как нормальный воспитательный приём, призванный побудить грешника к раскаянию и возвращению к праведному образу жизни. Напротив того, доброжелательное и милостивое отношение к далёкому от шаблонного благочестия – легко трактовалось как попустительство и безразличие. Именно поэтому фарисеи столь сильно возмутились, узнав, что Иисус в доме сборщика податей, где к тому же собрались и другие грешники – люди, к которым религиозные ревнители относились с презрением.
Здесь сам поступок Иисуса не менее показателен, чем Его слова. Он – как и Его Небесный Отец – не гнушается никаким человеком, в каком бы состоянии он ни находился. Бог не отождествляет поступок человека и самое существо данного человека – которое постоянно меняется. Осуждая сам поступок, сам грех, не осуждается согрешивший. Это умение прозревать сквозь внешнюю скорлупу греха живое, болезнующее о своих ошибках сердце, резко отличает Иисуса от всех других еврейских проповедников. Он бесконечно верит в человека – даже если этот человек, казалось бы, не то что недостоин этой веры, но, напротив, предпринимает всё, чтобы ему никогда больше не верили. В этом – сила Божественной неотступности любви, которая не останавливается ни перед чем, чтобы найти заблудившегося и вернуть его к себе в отчий дом.
Но относиться к другим так, как это сегодня показывает нам Спаситель – не то что непросто, но очень опасно и больно. Ты поворачиваешься открытой душой к человеку далеко не безупречному – но ведь нет никаких гарантий, что он тебя не подведёт, не обманет, не предаст, не ударит наотмашь по самому больному месту! Куда проще оденься в непробиваемую броню принятого церемониала и держать всех на безопасном расстоянии от себя! Но, быть может, именно от нас в данный момент Бог ожидает всего лишь дать надежду другому – что и он – небезнадёжен, что и для него не закрыта дверь спасения, что и в него – можно верить? Ведь иногда достаточно одной искренней улыбки, пары добрых и тёплых слов, всплывших из глубины любящего сердца – чтобы вывести другого из тупика безысходности!
Сегодня Евангелие призывает нас не скупиться на доброту, и щедрой рукой расточать вокруг себя милость, надежду и доверие: и даже не смотреть, а насколько достойны наших милостей окружающие!»
Человечность шире, чем любая корпоративность. Наша человеческая социальность - шире, но её загонят в рамки корпоративных норм и оценок. Биологически оформят под корпоративный запрос, урезав другие, превышающие корпоративный заказ, свойства природы. Это будет большой, безразмерный по природе «слон» человечности, заблокированный в маленькой узкой комнате, где ему и повернуться, развернуться нет никакой возможности.
Тотальное неуважение к жизни. Тотальное порабощение корпорацией ума, чувств, тела, души и духа. Тотальный утилитаризм по отношению к человеку. Фрагменты такого утилитаризма уже были в истории, но теперь придёт его всевластие (с виду мягкое - поначалу).
Корпоративный интерес против всечеловечности, которая не влезает в его «карман», если её не «подрезать». А что не влезает? Вечное, дарованное человеку Богом и нужное для его отношений с Богом. То человеческое, что является путём к Богу, а не к обожествлённой корпорации.
Христос в нас. И корпорация - в нас. Корпорацией в данном случае может быть названа любая система, отождествляющая и соединяющая людей в группу по внешнему, алгоритмичному признаку, где человек - винтик системы.
Мы живём во времена, когда корпорация вытесняет из человека человечность, замещая её собой - чтобы подчинить, поработить себе человека всецело, чтобы контролировать его не извне, как было прежде, но изнутри. Корпоративность вместо человечности. Корпоративность как вместо-христос и анти-христос.
Манипулятивность корпоративного подхода к человеческим отношениям - это подмена подлинных отношений. Корпорация намеревается стать вместо-семьей, вместо-церковью. В этом, возможно, главная проблема современности, которую важно, для начала, заметить и назвать. Важно понять почему это проблема, в чём она заключается.
Причём изменённая корпоративностью человечность уже не в состоянии осознать эту проблему как проблему - и это тоже проблема... Практически нерешаемая.
Корпорация посылает своих «апостолов» в массы, чтобы сеять в сердцах корпоративные семена и плевелы, застилающие всё человеческое, что не является корпоративной собственностью. Иначе нельзя овладеть человеком как вещью - не только внешним, телесным человеком, но и внутренним, душевно-духовным. Плевелы должны помешать расти тому человечному в нас, что не может быть подчинено корпорацией, плевелы должны занять места семян того подлинно человеческого, что выходит за рамки корпоративного.
* * *
Техника, механика, правила и просто дар, свобода. То, что в культуре получило прописку как проблема «Моцарт и Сальери». Это всё про то же самое: Христос в нас и корпорация в нас. Говорю с большой долей условности и обобщения, тем не менее это так.
* * *
Книжники, фарисеи и Христос...
--------
Корпорация (англ. "corporation") — это объединение, состоящее сразу из нескольких физических или юридических лиц для достижения общей цели.
