Дневник
Любовь - это когда защищаешь не себя, а того, кого любишь - другого, когда забываешь себя, свои страхи и выгоды, ради него. Мир гибнет от недостатка любви, и это выражается в том, что врач больше защищает себя, чем пациента и потому менее хорошо исполняет должное, недоговаривает нужное («они ведь глупые*, - думает врач о клиентах-пациентах, - и бывают злобными, по судам могут затаскать - с ними нельзя иначе»), мужчина защищает себя, а не более слабых женщин и детей, как ему природой предписано (себя считает более слабым, очевидно), и т.д. и т.п.
Удивительным образом мир вокруг нас становится всё более агрессивным и ненадёжным, т.е. таким, что всякому впору задуматься о самозащите от «беспредела и неадеквата» (но кто его таким делает?). Все встают в позу самозащиты, не замечая, что это уже начало драки. Защищая себя, мы не только перестаём должным образом защищать другого (доктор не защищает пациента, учитель - учащегося, сильный - слабого, старший - младшего, больший - меньшего, и наоборот), но нападаем, пусть и неявно (лукавая доброта всё равно не приносит настоящей пользы). Мы всё делаем наоборот, а в итоге сильный бьёт слабого - ибо может и ничего ему за это не будет. Таковы новые правила игры, в которые мы втягиваемся, не задумываясь, и которые нас уже почти переформатировали под себя.
Что делать? Менять плохие правила - только не на словах, а на деле, иначе крах человечности неминуем.
---
* Мне довелось общаться с хорошими докторами старой закалки. Это был совсем другой человеческий психотип. То были действительно лекари, а не податели услуг - я от них многому научилась в процессе лечения у них. И, главное, они предотвращали наступление болезни своевременными диагнозами и правильно предпринятыми мерами (защищали потенциального больного от болезни раньше её наступления).
Кто сам в вере крепок, тот не боится чужих шатаний и заблуждений, ибо ошибки пути, ошибки ещё не пришедшего - обычное дело. Чужих ошибок боится тот, кто не стоит на своих ногах и нуждается в опоре на других. Только признать свою несостоятельность такому намного труднее, чем указать на несостоятельность другого, которая, зачастую, вовсе не так велика, как несостоятельность указывающего. Вообще все виды страхов - результат незнания Бога, страхи уходят, когда Господином жизни человека становится Христос.
Поэт как представитель рода человеческого, конечно, не лишён самости. Более того, в отличие от обычного человека, она у него двойная: у поэта две самости - человеческая и поэтическая (здешняя и тамошняя). Но они по хорошему не совместимы, т.е. в нём есть либо одна, либо другая. Здешняя мешает быть нездешей, нездешняя - здешней, они в нём всё время спорят. Быть может, именно спор между ними рождает стихи. Но именно этот спор не позволяет поэту быть втянутым в здешнюю самость настолько сильно и глубоко, как втянуты обычные вполне здешние люди. Поэт раздвоен, как шизофреник, но это не делает его больным в медицинском смысле (скорее наоборот), несмотря на множество кажущихся признаков нездоровья. Эти признаки - результат ношения дара, своего рода отметина. Чудаковатость поэтов общеизвестна, но её природа не вполне понята. Дело в том, что присутствовать сразу в двух мирах - задача непростая, она попросту не по силам большинству обычных людей*. Обычный как раз легко сойдёт с ума в таких обстоятельствах, в которых поэт творит свои шедевры.
Собственно поэтическая самость - это не совсем самость, потому что она - место встречи со своим идеальным Я (точка стояния). Она - плод этой встречи, плод знания, тесного общения с идеальным. Достоверность этих встреч несомненна для поэта, и не без оснований - наличие настоящих стихов тому доказательство.
Идеальное Я - непререкаемый авторитет не внешний, но внутренний; получаемые от него вести - почти священны, ибо это - откровения. Понятное дело, что не всё удаётся донести до себя обычного, до себя просто человека - как читателя и слушателя этих вестей. Да, поэт сам для себя не только поэт, но и читатель. В нём всегда есть эти двое, и один говорит другому - в этом суть творческого акта (всегда диалога). Человеческое поэта очень чётко различает в себе поэтическое (иное) и своё частное, личное - обычное. Поэтическая самость относится только к поэтическому в поэте и никогда не относится к обывательскому. Но то и другое - пространство внутри одной личности и вне этой личности невозможное. Потому так трудно извне различить в поэте то и другое - только поэтам дано легко это различать (поэтом в себе слышать поэта в другом). Поэт просто слушает как звучит голос, а небесный и земной голоса сильно разнятся. Подлинная поэзия - это всегда небесный голос поэта, хоть и не всегда, возможно, очищенный от чисто человеческого (зато всегда свободный от слишком человеческого только человеческого).
Чем выше уровень поэзии, тем чище в ней звучит небесный(!) голос земного (!) человека.
---
* У поэта совсем другие настройки, другие доминанты, и эта собранность по-другому даёт ему другие способности.
Вопрос о национальности носит не политический, а онтологический характер - политический вытекает из онтологического. Потому политический ракурс законен, пока не идёт вразрез с онтологией. Когда же политика начинает искажать онтологию, она становится незаконной (антихристовой).
Хотя человеческая природа позволяет явиться иной онтологии - политической, последняя всё-таки носит чисто земной характер, т.е. не равна небесно-земной, природной. Можно ли её назвать культурной? Да, можно, но и культура культуре - рознь. Культура может быть природной, неприродной (выше или ниже природы) и антиприродной (противной природе, разрушительной).
Культура иной природы тоже может быть. Например, постчеловеческая культура, которая будет базироваться на иной, новой онтологии. Правда, постчеловеческая культура (и онтология) являет себя исключительно в силу возможностей, заложенных в природе человека, потому она является как бы не совсем иной. Она иная лишь в силу того, что отбросила от природы человека некую часть (урезанная версия природного человека+) и присоединила к ней нечто новое, техническое (слишком человеческое, только человеческое). Это важное замечаниее: присоединение новоприродного осуществляется за счёт отбрасывания некоторого староприродного - так и создаётся иная, постчеловеческая природа. Постчеловек не просто расширяет свои возможности техническими средствами (это было всегда), он именно отказывается от части человеческого в пользу технического и строит новое на развалинах старой природы.
В таком новом мире национальность как таковая оказывается чем-то вроде анахронизма, новая национальность единого глобального постчеловеческого мира будет чем-то вроде специализации (слишком прикладная вещь в сравнении со старой). Единство этого мира будет носить не формальный, а духовный характер. При явном разнообразии, всюду восторжествует античеловеческий дух Антихриста.
Хула на Духа (непрощаемый грех) возможно и будет этим самым искажением онтологии - творением новой постчеловеческой природы на развалинах Богом созданной человеческой.
Поэтическое состояние одиночества, сиротства почему-то всегда воспринимается как недостаток, болезнь (прямо по Фрейду: искать смысл жизни - болезнь)... На самом деле оно, скорее, достоинство. Обыватель не знаком с этим состоянием в силу грубости своих чувств, он не счастливее, а, наоборот, несчастнее - в духовном смысле. Он менее глубок, менее укоренён в бытие. Ему, конечно, проще и легче жить, но вовсе не лучше.
Плакать о потерянном рае - дело не худших, а лучших, потому чванство грубых душ в отношении горемычных поэтов ничем не оправдано - кроме глупой надменности ограниченного сознания.
Если вынуть из сердца небо, что останется? Земля? Нет, земля без неба жить не может, земля без неба быстро провалится в ад.
* * *
Потому следует опасаться себя непоэтичного в отношениях с другими людьми, с миром животных и растений, с будущим, прошлым и т.д. Непоэтичное в нас может привести не просто в пошлость, низость, но в демоническое.
Вопрос:
Что такое вечность?
Мой быстрый ответ:
Благодаря поэзии проще всего понять, что есть вечность - поэтическое и есть вечное. Но можно попробовать разложить по полочкам это...
Во-первых, это качественное, а не количественное определение. То есть, тут вопрос не в том, много или мало, а в том каким образом, как. Собственно грех так же отвечает на вопрос КАК. На философском языке можно сказать так: вечность - это актуальная бесконечность, отличная от дурной бесконечности машины. Это полнота бытия здесь и сейчас, миг полноты - это как раз поэзия.
* * *
Чтобы говорить о поэзии, надо понимать, что это такое. Скажу больше, чтобы это по-настоящему понимать, необходимо быть поэтом, т.е. способным вместить в себя поэтическое. Вопрос о вечности - это вопрос о поэтическом.
Святость - это самое поэтичное. Поэтичнее Христа нет никого и ничего.
* * *
Если вынуть из христианства всё поэтическое, что останется? Фарисейство, возможно - пустое и затхлое, человеконенавистническое. В лучшем случае - фарисейство, а в худшем - сектантская ненависть к иному. Всё подлинное испарится.
31/07/2019
Если вынуть из сердца небо, что останется? Земля? Нет, земля без неба жить не может, земля без неба быстро провалится в ад.
01/08/2019
Когда мы жалуемся самим себе на других, жалея себя, мы, вероятно, хотим донести свою жалобу Богу - мы Богу в себе жалуемся на другого. А ведь это некрасиво. Когда увидишь, что это некрасиво, сразу разучишься, ибо Бог - красив, и ничто некрасивое не может быть Ему угодно.
* * *
Чем размышление отличается от жалобы? Чистотой, чувственной ровностью и бескорыстием. Размышление - это созерцание, в нём нет места самости.
Сказала мне одна неумная с издёвкой: «Я - неодинока, как ты». Что ей ответишь? Ведь не скажешь правду, не скажешь, что почувствовать моё одиночество у неё попросту ума нет. Молчу об этом. Но себе-то что-то надо сказать - что? Сказать, что она - глупая? А стоит ли? Даже себе не стоит, наверное. Лучше промолчать - в более широком смысле, т.е. промолчать так, чтобы об этом не говорить, не думать. Не заметить этого. Хорошо бы...
* * *
Но ведь не заметить - это гордость. Значит, как-то иначе не заметить. Как?
Не обидеться - легко, ведь такое оскорбление не оскорбляет. А как ещё - иначе? Или никак?
Ветхие, самостные люди всё воспринимают и толкуют самостью, посредством самости, потому они всё перевирают на свой манер. Свою ложь они видят как истину, и даже слова святых читают самостью, делая самостные выводы.
Просто повторить слова святого в своём уме - непростая задача, ведь надо повторить их, не искажая смысла. До этого следует дорастать, преодолевая самость.
* * *
Видеть и слышать другого, как и себя самого, в истине можно только во Христе - Христом.
Прежде, чем научиться что-то стоящее делать, человек должен научиться нестоящее не делать. Но чаще процесс идёт сразу двумя путями.
Точно так же, человеку следует научиться не убивать себя, т.е. быть собой настоящим, чтобы расти и развиваться. Но как только он перестанет убивать себя (а значит и других), на его дорогу придут другие, которые ещё не умеют не убивать себя, а потому убивают и себя, и других (это один процесс) - они будут убивать его денно и нощно. Тогда человеку придётся осваивать новое умение: не давать себя убить, при этом не убивая ни себя, ни других. В предыдущей жизни, когда он убивал и себя, и других, он умел постоять за себя, ибо не имел нынешних ограничений. В новой жизни отстаивать себя прежним образом не просто нельзя, но невозможно (прежние «мышцы усохли»). Да и сам поведенческий модуль работает иначе (защищает другого), а потому в новой жизни жертвенность - самый частый способ быть (вероятно, единственно возможный). То есть, вопрос можно свести к тому, чтобы жертвовать не пусто, а с пользой для всех - в этом и будет заключаться самозащита. Как это понимать и, главное, что именно делать при этом - вопрос отдельный и весьма непростой, пока не освоен на уровне делания, а не просто мышления (дело здесь предшествует мышлению, ибо мышление сопровождает и резюмирует делание - без делания, суть которого бытие, такое мышление попросту невозможно).
Чванство и Христос - несовместимы. Собственно, есть две свободы: истинная и ложная. Первая - свобода быть человеком и уважать свободу другого; вторая - не быть человеком и не уважать свободу другого. Воины не уважают вторую, ибо она и не достойна уважения. Когда же они не уважают первую, сразу из воином превращаются в бандитов (Из моего ответа на вопрос).
Но даже вторая свобода в некотором смысле может быть уважаема со стороны, как неготовность другого вместить истину. Однако это уже другая, более сложная и более тонкая тема.
Издёвка над православными выражается в том, что их сознательно направляют по ложному пути, внушая необходимость сражаться в судебном порядке с каждым злым листом, выросшим на социальном дереве зла. Эта пустая суета призвана не допустить правильного противодействия, а именно усилий по спиливанию ветвей зла, на которых растут эти злые листочки. Неправильные действия - это вовлечённость в чужую и чуждую игру в чуждой роли. Неправильные действия мешают правильно осознать угрозы, поставить диагноз и принять должные меры, мешают сформировать правильный поведенческий ответ на современные вызовы.
Не надо бороться с каждым отдельным листом, надо пилить ветви и ствол: т.е. нужны структурные преобразования, без которых охота за листьями не имеет никакого смысла, кроме негативного - бессмысленное изматывания жизненных сил и приобретение нехорошего социального имиджа, который необходим политтехнологам как подтверждение внушаемой ими лжи.
Главное, о чём забыли многие современные православные - всепобеждающая сила истины. Беда не в том, что кто-то другой плох, беда в том, что мы сами плохи. Чтобы бороться с тьмой, надо зажигать свет, надо быть светом благодаря Свету Христовому.
Слишком много лжи в мире. Больше, чем кажется. Намного больше. Уже почти всё вокруг - сплошная ложь. И каждый сам обманываться рад той ложью, которая его тешит. Истина не только не нужна, но пугает и отпугивает - неминуемыми последствиями хорошего взросления.
* * *
Грёзы грёзам рознь - скажем так. Вера отчасти тоже грёза - ведь это вера в невидимое. Но невидимое и несуществующее, ложное - не одно и то же.
Бывают обстоятельства, в которых оставаться неповрежденным, нетравмированным* - стыдно, позорно, пошло, ибо это знак равнодушия. Остаться неизменным означает остаться вне обстоятельств, т.е. не страдать (в том числе не страдать сострадая, т.е. чужим страданием не страдать). Страдать страшно, но благодатно, а не страдать, зачастую - это оставаться безучастным, не вникать. То есть, быть равнодушным.
Да, чувствительность губительна (а бесчувственность омерзительна). Да, красивее смотришься именно, когда остаёшься неповреждённым (красивее в смысле выгоднее, привлекательнее для внешнего взгляда). Но живое тем и отличается от мёртвого, что его можно сломать, повредить и убить.
И не надо равнодушие рядить в одежды возвышенного. Это очень удобная и очень приятная ложь. И эта ложь ведёт в будущее, в котором живому сердцу места не останется. Уж лучше повреждаться, но быть живым, чтобы не участвовать в мерзости запустения.
--
*Речь, безусловно, о физическом и душевном травмировании, но не о духовном. Духовно такие травмированные как раз намного здоровее т.н. здоровых.
Свои жизненные силы можно тратить по-разному: на достижение тех или иных результатов (созидание) и/или на преодоление плодов жизни дураков и мерзавцев (сопротивление разрушению). Как правило, в жизни есть место и тому, и другому, но недопустимо, чтобы второе вытеснило из жизни первое.
Важно быть тем, кто помогает другому созидать себя и свою жизнь, а не тем, кого ему приходится преодолевать как препятствие, помеху на пути к созиданию.
Хороший врач, подобно художнику, должен различать не только «цвета», но и «полутона» болезней, т.е. он должен опознавать болезнь, когда она ещё не обрела полноты своей силы, а явлена лишь отчасти - чтобы, приняв меры, остановить её на подступах. По ряду признаков (нарушений) он должен опознать угрозу болезни, а не саму болезнь и постараться предотвратить её наступление. То есть, хороший врач не болезнь лечит, а человека, и лечит его так, чтобы болезнь не наступила. Лечение болезни до болезни в принципе невозможно для докторов, которые располагают лишь набором поведенческих модулей, необходимых для лечения болезни. Такие опознают болезнь только когда она уже победила, когда человек на неё обречён.
И вот сейчас доминируют именно такие доктора, которые не в состоянии спасти своих пациентов от угрожающей им болезни до тех пор, пока она ещё не наступила. Они не в состоянии предотвратить болезнь рядом правильно рассчитанных мер и защитить человека. Причина этого не только в недостатке знаний, но также в неумении по-настоящему мыслить, в нехватке целостности.
Человека Божьего легко узнать по уважению к свободе другого, по нежеланию доминировать и властвовать над другим. Ему неприятно нарушать чужую свободу, даже если в том есть необходимость, если он поставлен над другим волею судьбы. Ветхий же, самостный, человек непременно использует свой шанс самоутвердиться за счёт другого и явить свою мелкую волю в ограничении свободы другого.
* * *
(Из ответа на вопрос)
Чванство и Христос - несовместимы. Собственно, есть две свободы: истинная и ложная. Первая - свобода быть человеком и уважать свободу другого; вторая - не быть человеком и не уважать свободу другого. Воины не уважают вторую, ибо она и не достойна уважения. Когда же они не уважают первую, сразу из воином превращаются в бандитов.
* * *
Человек, который отказался реагировать на самостные болезни другого самостно, чтобы не соблазняться, может попросту отстегнуть свою человеческую социальность, оставаясь социальным только в Боге. Это будет разновидностью юродства - такой человек на клеточном уровне не способен навязывать себя самостного, себя ветхого, другому, и, чувствуя сопряжение своей самости с самостью других людей, он выбрасывает самость за борт - всю целиком, вместе с собой.
Самодовольство - всегда глупость.
Глупость - это отсутствие Бога; отказ Богу в доступе к себе - за ненадобностью.
Какой же глупостью следует считать поставление себя на место Бога, если за этой глупостью следует другая - поставление на место Бога искусственного интеллекта! Ведь Бог - это тот, кто знает всё. Человек о себе не может знать всё (зато Бог даёт ему нужное в данный момент из Своего «всё»).
Некая целостность, замкнутая на себе и закрытая для Бога - в смысле закрывшаяся от Бога - вот чем будет новый мир царствования ИИ, причём в этом своём царстве ИИ будет обладать полнотой информации, которую человеческому разуму не вместить (и это «не вместить» - от Бога, т.е. нет в этом никакой настоящей нужды).
Новый дивный мир - неправильно понятая нужда, он плод ложной жажды (что-то вроде «анти-заповедей блаженств» будет лежать в его основе).
* * *
Бог, говоря человеческим языком, скромен. Он умеет самоограничиваться (Бог уважает свободу другого). ИИ, как и человек, нескромен, сам замысел ИИ как всезнающего управителя - нескромен.
* * *
Фундаментальное зло, которое приведёт человеческий мир к катастрофе - неуважение к свободе другого. Любить Бога и уважать свободу другого суть одно.
* * *
Утешает лишь тот факт, что человечество - всегдашний преступник, в смысле всегда ищет выходы за пределы. И выходит всякий раз, когда может. Так реализуется ничто иное, как замысел Творца о человеке. Преступать - его призвание. Традиция, безусловно, нужна - это форма самосохранения. Но преступать свои границы ещё важнее, именно этим преступанием человек отличается от животных. Он, как малое дитя, всё пробует сломать, чтобы понять как это устроено, как это работает. Мир - игрушка в руках неразумного дитяти, и Бог это устроил для нас, зная, что мы в итоге сломаем мир - не можем не сломать.
Почему надо любить другого, не ожидая и не требуя любви к себе? Потому что я и Бог - не одно и то же, хотя Бог и живёт во мне (даже если живёт на самом деле, а не только мне так кажется). Требуя любви к себе, я как бы возношу себя на место Бога в себе, и тем погрешаю против истины. Человек должен (Бога и/или бога?) Богу, а значит и богу. Если он богом в себе не увидел бога во мне, не обязательно по своей вине (я, возможно, виновен перед ним больше).
* * *
Цветаевское требование бога от других - это чисто поэтическое самоощущение, его результат. Поэту это простительно именно как поэту, тем более такого уровня поэту - как Цветаева (психее, а не человеку).
«Слова поэта суть уже дела его», — Константин Батюшков. Как это понять? Слово = делу - почему? Потому что оно рождено деланием и приводит к деланию. Само слово поэта - уже дело, оно - наличие дела, присутствие подлинного бытия как делания (подлинное без делания, вне делания - невозможно).
Слова поэта - не полые, как у обычных людей (не внешние только знаки), а полные, целые: они полны жизнью, которая суть - дело. Как и литургия - общее дело. Слово настоящего поэта полнится - исполняется - Словом.
Люди делятся на тех, кого любить - труд и подвиг, и тех, кого любить легко. Любовь - это всегда радость, потому что она от Бога, но любить иных - всё равно что жертвовать собой, а любить других - петь в любви. Возможность пения, возможность совместного пения - это главное, в чём нуждается наше сердце.
* * *
Одни люди прячут с большим или меньшим успехом своё дурное, а другие - своё хорошее. Точно так же одни не умеют спрятать своё дурное (пока не научатся), а другие - не умеют (пока не научатся) прятать своё хорошее*. Торчать наружу и тем, и другим - неприлично, но неприличие первых не сравнимо с неприличием вторых: это два разных неприличия, расположенных на разных бытийных этажах. И совсем не годится, когда первые указывают на неприличие вторым.
Указывать тоже - неприлично, даже косвенно.
Почему указывать неприлично? Потому что, если кто-то чего-то должного не делает, то он ещё не готов, не в состоянии это делать - следует смириться с этим фактом и по силам, бескорыстно (из любви к Богу, а не выгодам) помогать Богу в нас быть, течь током посреди нас (в нас).
--
* Главное здесь - не врать, не имитировать ничего. Прятаться из скромности - это другое вранье, но всё-таки враньё. До такого вранья ещё надо дорасти, причём не всем это будет дано, т.е не всем надо дорастать до него.
«Я хуже всех»* - это межсезонье, когда земное, ветхое, почти закончилось, а другого, небесного, ещё слишком мало. Немощи теперь - исключительно нехватка Господнего, т.к. человек перевёл свой «поезд» с ветхих путей на новые и нуждается для движения вперёд только в новом топливе.
---
* Эти слова на устах у многих, но не поняты, ибо их пытаются понять душевно, в то время как они о духовном.
Христианин - овца посреди волков: он тот, кто не защищает себя, потому что именно защищая себя люди становятся волками. Христианин защищает других, в том числе от себя самого - от волка в себе. Именно поэтому сказано: подставь другую щеку под удар - именно в этом смысле. Это совсем иной поведенческий модуль, потому что сокровища сердца - иные, нездешние (ради них здешними надо пожертвовать). Христианин - тот, кто всегда защищает Христа - и в себе, и в другом.
* * *
Встреча с Богом - это, прежде всего, встреча с человеком (Богом в другом), и Бог будет судить за всё нечистое и нечестное, сделанное другому (чтобы поступать с другим честно и чисто, надо служить Богу, а не себе - Богу в нём и в себе). Потому безопаснее подставить себя, в том числе под свой же собственный удар (пока несовершенен), нежели подставить другого, лучше оскорбить себя, нежели другого, лучше помешать себе, чем Богу в другом.
* * *
Безопаснее навредить себе, чем навредить другому.
