Дневник
Ветхие, самостные люди всё воспринимают и толкуют самостью, посредством самости, потому они всё перевирают на свой манер. Свою ложь они видят как истину, и даже слова святых читают самостью, делая самостные выводы.
Просто повторить слова святого в своём уме - непростая задача, ведь надо повторить их, не искажая смысла. До этого следует дорастать, преодолевая самость.
* * *
Видеть и слышать другого, как и себя самого, в истине можно только во Христе - Христом.
Прежде, чем научиться что-то стоящее делать, человек должен научиться нестоящее не делать. Но чаще процесс идёт сразу двумя путями.
Точно так же, человеку следует научиться не убивать себя, т.е. быть собой настоящим, чтобы расти и развиваться. Но как только он перестанет убивать себя (а значит и других), на его дорогу придут другие, которые ещё не умеют не убивать себя, а потому убивают и себя, и других (это один процесс) - они будут убивать его денно и нощно. Тогда человеку придётся осваивать новое умение: не давать себя убить, при этом не убивая ни себя, ни других. В предыдущей жизни, когда он убивал и себя, и других, он умел постоять за себя, ибо не имел нынешних ограничений. В новой жизни отстаивать себя прежним образом не просто нельзя, но невозможно (прежние «мышцы усохли»). Да и сам поведенческий модуль работает иначе (защищает другого), а потому в новой жизни жертвенность - самый частый способ быть (вероятно, единственно возможный). То есть, вопрос можно свести к тому, чтобы жертвовать не пусто, а с пользой для всех - в этом и будет заключаться самозащита. Как это понимать и, главное, что именно делать при этом - вопрос отдельный и весьма непростой, пока не освоен на уровне делания, а не просто мышления (дело здесь предшествует мышлению, ибо мышление сопровождает и резюмирует делание - без делания, суть которого бытие, такое мышление попросту невозможно).
Чванство и Христос - несовместимы. Собственно, есть две свободы: истинная и ложная. Первая - свобода быть человеком и уважать свободу другого; вторая - не быть человеком и не уважать свободу другого. Воины не уважают вторую, ибо она и не достойна уважения. Когда же они не уважают первую, сразу из воином превращаются в бандитов (Из моего ответа на вопрос).
Но даже вторая свобода в некотором смысле может быть уважаема со стороны, как неготовность другого вместить истину. Однако это уже другая, более сложная и более тонкая тема.
Издёвка над православными выражается в том, что их сознательно направляют по ложному пути, внушая необходимость сражаться в судебном порядке с каждым злым листом, выросшим на социальном дереве зла. Эта пустая суета призвана не допустить правильного противодействия, а именно усилий по спиливанию ветвей зла, на которых растут эти злые листочки. Неправильные действия - это вовлечённость в чужую и чуждую игру в чуждой роли. Неправильные действия мешают правильно осознать угрозы, поставить диагноз и принять должные меры, мешают сформировать правильный поведенческий ответ на современные вызовы.
Не надо бороться с каждым отдельным листом, надо пилить ветви и ствол: т.е. нужны структурные преобразования, без которых охота за листьями не имеет никакого смысла, кроме негативного - бессмысленное изматывания жизненных сил и приобретение нехорошего социального имиджа, который необходим политтехнологам как подтверждение внушаемой ими лжи.
Главное, о чём забыли многие современные православные - всепобеждающая сила истины. Беда не в том, что кто-то другой плох, беда в том, что мы сами плохи. Чтобы бороться с тьмой, надо зажигать свет, надо быть светом благодаря Свету Христовому.
Слишком много лжи в мире. Больше, чем кажется. Намного больше. Уже почти всё вокруг - сплошная ложь. И каждый сам обманываться рад той ложью, которая его тешит. Истина не только не нужна, но пугает и отпугивает - неминуемыми последствиями хорошего взросления.
* * *
Грёзы грёзам рознь - скажем так. Вера отчасти тоже грёза - ведь это вера в невидимое. Но невидимое и несуществующее, ложное - не одно и то же.
Бывают обстоятельства, в которых оставаться неповрежденным, нетравмированным* - стыдно, позорно, пошло, ибо это знак равнодушия. Остаться неизменным означает остаться вне обстоятельств, т.е. не страдать (в том числе не страдать сострадая, т.е. чужим страданием не страдать). Страдать страшно, но благодатно, а не страдать, зачастую - это оставаться безучастным, не вникать. То есть, быть равнодушным.
Да, чувствительность губительна (а бесчувственность омерзительна). Да, красивее смотришься именно, когда остаёшься неповреждённым (красивее в смысле выгоднее, привлекательнее для внешнего взгляда). Но живое тем и отличается от мёртвого, что его можно сломать, повредить и убить.
И не надо равнодушие рядить в одежды возвышенного. Это очень удобная и очень приятная ложь. И эта ложь ведёт в будущее, в котором живому сердцу места не останется. Уж лучше повреждаться, но быть живым, чтобы не участвовать в мерзости запустения.
--
*Речь, безусловно, о физическом и душевном травмировании, но не о духовном. Духовно такие травмированные как раз намного здоровее т.н. здоровых.
Свои жизненные силы можно тратить по-разному: на достижение тех или иных результатов (созидание) и/или на преодоление плодов жизни дураков и мерзавцев (сопротивление разрушению). Как правило, в жизни есть место и тому, и другому, но недопустимо, чтобы второе вытеснило из жизни первое.
Важно быть тем, кто помогает другому созидать себя и свою жизнь, а не тем, кого ему приходится преодолевать как препятствие, помеху на пути к созиданию.
Хороший врач, подобно художнику, должен различать не только «цвета», но и «полутона» болезней, т.е. он должен опознавать болезнь, когда она ещё не обрела полноты своей силы, а явлена лишь отчасти - чтобы, приняв меры, остановить её на подступах. По ряду признаков (нарушений) он должен опознать угрозу болезни, а не саму болезнь и постараться предотвратить её наступление. То есть, хороший врач не болезнь лечит, а человека, и лечит его так, чтобы болезнь не наступила. Лечение болезни до болезни в принципе невозможно для докторов, которые располагают лишь набором поведенческих модулей, необходимых для лечения болезни. Такие опознают болезнь только когда она уже победила, когда человек на неё обречён.
И вот сейчас доминируют именно такие доктора, которые не в состоянии спасти своих пациентов от угрожающей им болезни до тех пор, пока она ещё не наступила. Они не в состоянии предотвратить болезнь рядом правильно рассчитанных мер и защитить человека. Причина этого не только в недостатке знаний, но также в неумении по-настоящему мыслить, в нехватке целостности.
Человека Божьего легко узнать по уважению к свободе другого, по нежеланию доминировать и властвовать над другим. Ему неприятно нарушать чужую свободу, даже если в том есть необходимость, если он поставлен над другим волею судьбы. Ветхий же, самостный, человек непременно использует свой шанс самоутвердиться за счёт другого и явить свою мелкую волю в ограничении свободы другого.
* * *
(Из ответа на вопрос)
Чванство и Христос - несовместимы. Собственно, есть две свободы: истинная и ложная. Первая - свобода быть человеком и уважать свободу другого; вторая - не быть человеком и не уважать свободу другого. Воины не уважают вторую, ибо она и не достойна уважения. Когда же они не уважают первую, сразу из воином превращаются в бандитов.
* * *
Человек, который отказался реагировать на самостные болезни другого самостно, чтобы не соблазняться, может попросту отстегнуть свою человеческую социальность, оставаясь социальным только в Боге. Это будет разновидностью юродства - такой человек на клеточном уровне не способен навязывать себя самостного, себя ветхого, другому, и, чувствуя сопряжение своей самости с самостью других людей, он выбрасывает самость за борт - всю целиком, вместе с собой.
Самодовольство - всегда глупость.
Глупость - это отсутствие Бога; отказ Богу в доступе к себе - за ненадобностью.
Какой же глупостью следует считать поставление себя на место Бога, если за этой глупостью следует другая - поставление на место Бога искусственного интеллекта! Ведь Бог - это тот, кто знает всё. Человек о себе не может знать всё (зато Бог даёт ему нужное в данный момент из Своего «всё»).
Некая целостность, замкнутая на себе и закрытая для Бога - в смысле закрывшаяся от Бога - вот чем будет новый мир царствования ИИ, причём в этом своём царстве ИИ будет обладать полнотой информации, которую человеческому разуму не вместить (и это «не вместить» - от Бога, т.е. нет в этом никакой настоящей нужды).
Новый дивный мир - неправильно понятая нужда, он плод ложной жажды (что-то вроде «анти-заповедей блаженств» будет лежать в его основе).
* * *
Бог, говоря человеческим языком, скромен. Он умеет самоограничиваться (Бог уважает свободу другого). ИИ, как и человек, нескромен, сам замысел ИИ как всезнающего управителя - нескромен.
* * *
Фундаментальное зло, которое приведёт человеческий мир к катастрофе - неуважение к свободе другого. Любить Бога и уважать свободу другого суть одно.
* * *
Утешает лишь тот факт, что человечество - всегдашний преступник, в смысле всегда ищет выходы за пределы. И выходит всякий раз, когда может. Так реализуется ничто иное, как замысел Творца о человеке. Преступать - его призвание. Традиция, безусловно, нужна - это форма самосохранения. Но преступать свои границы ещё важнее, именно этим преступанием человек отличается от животных. Он, как малое дитя, всё пробует сломать, чтобы понять как это устроено, как это работает. Мир - игрушка в руках неразумного дитяти, и Бог это устроил для нас, зная, что мы в итоге сломаем мир - не можем не сломать.
Почему надо любить другого, не ожидая и не требуя любви к себе? Потому что я и Бог - не одно и то же, хотя Бог и живёт во мне (даже если живёт на самом деле, а не только мне так кажется). Требуя любви к себе, я как бы возношу себя на место Бога в себе, и тем погрешаю против истины. Человек должен (Бога и/или бога?) Богу, а значит и богу. Если он богом в себе не увидел бога во мне, не обязательно по своей вине (я, возможно, виновен перед ним больше).
* * *
Цветаевское требование бога от других - это чисто поэтическое самоощущение, его результат. Поэту это простительно именно как поэту, тем более такого уровня поэту - как Цветаева (психее, а не человеку).
«Слова поэта суть уже дела его», — Константин Батюшков. Как это понять? Слово = делу - почему? Потому что оно рождено деланием и приводит к деланию. Само слово поэта - уже дело, оно - наличие дела, присутствие подлинного бытия как делания (подлинное без делания, вне делания - невозможно).
Слова поэта - не полые, как у обычных людей (не внешние только знаки), а полные, целые: они полны жизнью, которая суть - дело. Как и литургия - общее дело. Слово настоящего поэта полнится - исполняется - Словом.
Люди делятся на тех, кого любить - труд и подвиг, и тех, кого любить легко. Любовь - это всегда радость, потому что она от Бога, но любить иных - всё равно что жертвовать собой, а любить других - петь в любви. Возможность пения, возможность совместного пения - это главное, в чём нуждается наше сердце.
* * *
Одни люди прячут с большим или меньшим успехом своё дурное, а другие - своё хорошее. Точно так же одни не умеют спрятать своё дурное (пока не научатся), а другие - не умеют (пока не научатся) прятать своё хорошее*. Торчать наружу и тем, и другим - неприлично, но неприличие первых не сравнимо с неприличием вторых: это два разных неприличия, расположенных на разных бытийных этажах. И совсем не годится, когда первые указывают на неприличие вторым.
Указывать тоже - неприлично, даже косвенно.
Почему указывать неприлично? Потому что, если кто-то чего-то должного не делает, то он ещё не готов, не в состоянии это делать - следует смириться с этим фактом и по силам, бескорыстно (из любви к Богу, а не выгодам) помогать Богу в нас быть, течь током посреди нас (в нас).
--
* Главное здесь - не врать, не имитировать ничего. Прятаться из скромности - это другое вранье, но всё-таки враньё. До такого вранья ещё надо дорасти, причём не всем это будет дано, т.е не всем надо дорастать до него.
«Я хуже всех»* - это межсезонье, когда земное, ветхое, почти закончилось, а другого, небесного, ещё слишком мало. Немощи теперь - исключительно нехватка Господнего, т.к. человек перевёл свой «поезд» с ветхих путей на новые и нуждается для движения вперёд только в новом топливе.
---
* Эти слова на устах у многих, но не поняты, ибо их пытаются понять душевно, в то время как они о духовном.
Христианин - овца посреди волков: он тот, кто не защищает себя, потому что именно защищая себя люди становятся волками. Христианин защищает других, в том числе от себя самого - от волка в себе. Именно поэтому сказано: подставь другую щеку под удар - именно в этом смысле. Это совсем иной поведенческий модуль, потому что сокровища сердца - иные, нездешние (ради них здешними надо пожертвовать). Христианин - тот, кто всегда защищает Христа - и в себе, и в другом.
* * *
Встреча с Богом - это, прежде всего, встреча с человеком (Богом в другом), и Бог будет судить за всё нечистое и нечестное, сделанное другому (чтобы поступать с другим честно и чисто, надо служить Богу, а не себе - Богу в нём и в себе). Потому безопаснее подставить себя, в том числе под свой же собственный удар (пока несовершенен), нежели подставить другого, лучше оскорбить себя, нежели другого, лучше помешать себе, чем Богу в другом.
* * *
Безопаснее навредить себе, чем навредить другому.
Почему людей много, а святых среди них мало? Потому что люди слишком сильно любят себя: себя любят больше, чем Бога или Бога вообще не любят.
А разве себя любить нельзя? Смотря какого себя и смотря как любить. Животное в себе любить можно в том же смысле, в котором мы любим природу и животных - как творение Бога. Но животное в себе нельзя любить как Бога в себе и вместо Бога. Человек - это природно-социальное животное, но не только. Это «не только» - ключ к понятию человека, и этот ключ сейчас в небрежении у большинства.
Животное в нас - осёл, на котором едет Христос. Человек-животное ценен высшими своими уровнями, о которых постоянно забывают как о несуществующих. Животное всем очевидно, а высшее очевидно только практикующим высшее.
Душевное ныне так же попирается, как прежде попиралось духовное - словно выдумка, ненужный избыток. Значит, скоро и душевное исчезнет с поля жизни, как прежде исчезло духовное. Можно ли удержать своё душевное - как? Только духовным, само по себе душевное удерживать не получится (душевное упадёт в телесность, как в яму).
Трудно слышать «кашу» в головах и сердцах людей, но при этом общаться с ними так, словно нет в них никакой «каши». Трудно, но невероятно интересно и, главное, прекрасно. Это научает душу прекрасному.
Зато как радостно встретить человека, в котором всё акварельно, прозрачно, чисто - по-настоящему. Привычка к прекрасному, независимая от чужой «каши», в таком случае тоже важна - помогает не свихнуться от счастья, ибо ты всегда свободен, независим в своём прекрасном и от чужой «каши», и от счастья Встречи.
* * *
Счастье - такая штука, которая должна храниться высоко - т.е. на таком бытийном этаже, куда ничто низменное (ни моё, ни чужое) не в состоянии дотянуться.
Любое социальное кресло, в котором сидит человек как дома - это возможность что-то дать или, наоборот, чего-то не дать (или даже отнять) ближнему, оказавшемуся в зависимости от этого социального кресла; возможность прибавить количество бытия в жизни вообще и в жизни двух конкретных людей (своей и ближнего) или убавить. Нынче становится всё больше тех, кто радуется возможности не дать, ссылаясь на кресло, а не возможности дать, ссылаясь на то же самое кресло. В этом моменте ярко обнаруживается личностная деградация людей.
1. За что распяли Христа? За любовь.
2. Почему распяли? Потому что подлинная любовь не от мира сего, она не вписывается в шаблоны этого мира и беспокоит, мешает здешним своей ненормальностью.
3. Что отличает действительно верующего человека от неверующего? Способность любить так, как Христос - по-настоящему.
* * *
Если Бог поселится в тебе, тебя начнут убивать денно и нощно, потому что Его в тебе будут убивать. И если убьют Его в тебе, получишь немало бонусов от мира сего за согласие на это. Хотя можешь и не получить никаких выгод, и даже, возможно, тебя никто ими не станет соблазнять (слишком поздно для этого), тогда сам ты, претерпевая гонения, будешь искушаем сатаной в своих помыслах о возможных выгодах отступничества как бы из соображений икономии. Только всецело предавшийся Богу может избежать подобного искушения - по причине очевидной ненадобности в нём. (Ехидность моя говорит: последний окажется прелестником, ведь даже Христа искушали. А я ей отвечаю: возможно, но может быть и нет - этого я не знаю).
* * *
Люди не выносят подлинного добра, потому что оно не от мира сего. Они боятся его как чего-то непонятного им, причём непонятное по обычной самостной (ветхой) злобе трактуется в дурном свете.
Речь — как нить Ариадны в лабиринте обыденности. Об этом слова Цветаевой «поэт издалека заводит речь, поэта далеко заводит речь». Поэт держит в руках эту ниточку и может потянуть за неё, приобщаясь и приобщая к её сообщениям. Поэт прыгает в «воду» слов, увязанных между собой законами цельности, и, перебирая слова, как бусины на чётках, мыслит не от себя, а от речи — от Слова.
Речь поэта — беседа со Словом посредством слов.
Приятно, когда люди оказываются лучше, чем ты ожидал, и неприятно обратное - когда оказываются хуже. Но дело вовсе не в том, что надо позитивно мыслить, и не в том, приятно нам или нет. Люди слишком зациклены на этих приятно-неприятно, которые не так уж важны.
Надёжнее всего вообще не клеить ярлык на другого, ибо другой - это незавершённый процесс, не вписывающийся ни в какой из ярлыков. И тот, кто сегодня поступил красиво, сделав приятно, завтра может не справиться с управлением и поступить дурно, огорчив при этом. И то, и другое - возможно, т.к. человек открыт к любому поступку и выбору, открытым должно быть и наше отношение к другому - открытым и свободным. Иначе мы всё время будем обманывать и обманываться.
В этом разница между адекватным и неадекватным отношением к другом. Нездраво видеть в поступке всего человека и судить его как абсолютный поступок. Правильнее видеть динамику изменяющегося процесса, именуемого человеком, и не судить, т.е. оставлять его как есть, не пришпиливая к времени, к относительному, к несовершенному мира сего.
Потому важно, чтобы тот, кто духовно старше, не обсуждал с духовно младшими других людей, т.к. старшие, говоря о другом, будут иметь в виду динамику процесса, а младшие - статику поступка, статику фотографии - ярлык. Старшие будут говорить о недостатках другого без осуждения, а младшие, впадая в осуждение и самомнение. Кроме того, старшим открывается в других больше, чем младшим, отсюда правило не обсуждения ради не осуждения.
