Дневник
Дерево сильно своей тягой в небо. Эта тяга создаёт дерево. Оно растёт в земле, многие деревья корнями своими едины (например березовая роща - едина на уровне корней, деревья соединены в единую систему и поддерживают друг друга). Корневища березовой рощи - та же ризома, но она возможна только потому, что есть вертикаль.
Отказ от вертикали - это ликвидация и той ризомы, что связана с вертикалью. Значит, существовать может ризома, оторванная от вертикали, только как иная ризома, иное корневище. Это и есть антихрист: горизонтальное единство вне вертикального. Природное единство без вертикального измерения невозможно - люди едины в Боге, только в Боге! В человеческом нельзя быть единым - только в новом, технологическом единстве, лжеединстве по сути, антиединстве, антихристианстве....
Ризома - это антихрист.
* * *
Люди встречаются в вертикали - не в горизонтали. Встреча в горизонтали возможна только за счёт наличия вертикали. Если устранить вертикаль, встреча в горизонтали станет невозможной. Только если не создать другую, новую, техногоризонталь и соединить всех механическим образом.
----------
Ризома (фр. rhizome «корневище») — одно из ключевых понятий философии постструктурализма и постмодернизма, введенное Ж. Делёзом и Ф. Гваттари в одноимённой книге 1976 года и призванное служить основанием и формой реализации «номадологического проекта» этих авторов.
Ризома
(фр. rhizome — корневище) — понятие философии постмодерна, фиксирующее принципиально внеструктурный и нелинейный способ организации целостности, оставляющий открытой возможность для имманентной автохтонной подвижности и, соответственно, реализации ее внутреннего креативного потенциала самоконфигурирования. Термин "Ризома" введен в философию в 1976 Делезом и Гваттари в совместной работе "Rhizome" — в контексте разработки базисных основоположений номадологического проекта постмодернизма, фундированного радикальным отказом от презумпции константной гештальтной организации бытия.
Понятие "Ризома" выражает фундаментальную для постмодерна установку на презумпцию разрушения традиционных представлений о структуре как семантически центрированнойи стабильно определенной, являясь средством обозначения радикальной альтернативы замкнутым и статичным линейным структурам, предполагающим жесткую осевую ориентацию. Такие структуры семантически сопрягаются Делезом и Гваттари с фундаментальной для классической европейской культуры метафорой "корня", дифференцируясь на собственно "коренные" или "стержневые" ("система-корень"), с одной стороны, и "мочковатые" или "пучкообразные" ("система-корешок") — с другой. Организационные принципы этих систем мыслятся в номадологии как отличные друг от друга (прежде всего, по критерию механизмов своего эволюционного разворачивания), однако типологической общностью этих структур является характерная для них сопряженность с семантической фигурой глубины, метафорически презентирующей в контексте западного менталитета метафизическую презумпцию линейного разворачивания процессуальности (углубления) и смысла (углубление в проблему).
В противоположность любым видам корневой организации, ризома интерпретируется не в качестве линейного "стержня" или "корня", но в качестве радикально отличного от корней "клубня" или "луковицы" — как потенциальной бесконечности, имплицитно содержащей в себе "скрытый стебель". Принципиальная разница заключается в том, что этот стебель может развиваться куда угодно и принимать любые конфигурации, ибо ризома абсолютно нелинейна: "мир потерял свой стержень" (Делез и Гваттари). Фундаментальным свойством ризомы, таким образом, является ее гетерономность при сохранении целостности: она есть "семиотичное звено как клубень, в котором спрессованы самые разнообразные виды деятельности — лингвистической, перцептивной, миметической, жестикуляционной, познавательной; самих по себе языка, его универсальности не существует, мы видим лишь состязание диалектов, говоров, жаргонов, специальных языков" — словно "крысы извиваются одна поверх другой" (Делез и Гваттари).
Эта отличающая ризому от структуры полиморфность обеспечивается отсутствием не только единства семантического центра, но и центрирующего единства кода. Логика корня — это логика жестких векторно ориентированных структур, в то время как Р. (в контексте постмодернистского отказа от логоцентризма) моделируется в качестве неравновесной целостности (во многом аналогичной неравновесным средам, изучаемым синергетикой), не характеризующейся наличием организационных порядков и отличающейся перманентной креативной подвижностью. Источником трансформаций выступает в данном случае не причинение извне, но имманентная нестабильность (нонфинальность) Р., обусловленная ее энергетическим потенциалом самоварьирования: по оценке Делеза, Р. "ни стабильная, ни не стабильная, а, скорее, "метастабильна"... Наделена потенциальной энергией".
Таким образом, можно утверждать, что ризоморфные среды обладают имманентным креативным потенциалом самоорганизации, и в этом отношении могут быть оценены не как кибернетические (подчиненные командам "центра"), но как синергетические. Прекрасной иллюстрацией этого может служить программный для постмодерна текст Э.Ионеско "Трагедия языка": "Произошло странное событие, и я не понимаю, как это случилось: текст преобразился перед моими глазами... Вполне простые и ясные предложения... сами по себе /выделено мною — M.M./ пришли в движение: они испортились, извратились", чтобы уже в следующее мгновение исказиться вновь. Однако достигнутый в результате этого кажущийся организационный хаос на деле таит в себе потенциальные возможности бесконечного числа новых организационных трансформаций, обеспечивая безграничную плюральность Р.
Согласно номадологическому видению ситуации, в рамках Р. в принципе невозможно выделение каких бы то ни было фиксированных точек, ибо каждая из них в своей динамике фактически предстает перед наблюдателем в качестве линии, — прочерченной ею траектории собственного движения, в свою очередь, ускользающей от жесткой фиксации. Говоря о ризоморфной среде, Делез и Гваттари отмечают, что "она состоит из неоднородных тем, различных дат и уровней", — в абстрактном усилии в ней могут быть выделены "линии артикуляции и расчленения, страты, территориальности": "любая ризома включает в себя линии членения, по которым она стратифицирована, территориализована, организована". Эти абстрактные линии определяли бы своего рода статику Р., если бы применительно к последней имело смысл говорить о статичном состоянии как таковом. Однако бытие ризоморфной среды может быть понято лишь как нон-финальная динамика, и динамику эту определяют "линии ускользания, движения детерриториализации и дестратификации": "сравнительные скорости течений вдоль этих линий порождают феномены относительной задержки, торможения или, наоборот, стремительности... Все это — линии и сравнительные скорости — составляет внутреннюю организацию" Р. — ее "agencement".
Таким образом, мало того, что фактически линии внутреннего членения оказываются применительно к Р. перманентно подвижными, они еще и предполагают своего рода "разрывы" как переходы ризомы в состояние, характеризующееся отсутствием жесткой и универсальной стратификации. Р., в отличие от структуры, не боится разрыва, но — напротив — конституируется в нем как в перманентном изменении своей конфигурации и, следовательно, семантики: по словам Делеза и Гваттари, "ризома может быть разорвана, изломана в каком-нибудь месте, перестроиться на другую линию... Разрывы в ризоме возникают всякий раз, когда сегментарные линии неожиданно оказываются на линиях ускользания... Эти линии постоянно переходят друг в друга".
Аналогичным образом Делез и Гваттари рассматривают и то, что в традиционной терминологии (предельно неадекватной применительно к данному случаю) могло бы быть обозначено как внешняя структура Р. — Р. может быть интерпретирована как принципиально открытая среда — не только в смысле открытости для трансформаций, но и в смысле ее соотношения с внешним. По оценке Делеза и Гваттари, у Р. в принципе нет и не может быть "ни начала, ни конца, только середина, из которой она растет и выходит за ее пределы", — строго говоря, применительно к Р. невозможно четкое дифференцирование внешнего и внутреннего: "ризома развивается, варьируя, расширяя, захватывая, схватывая, внедряясь" (Делез, Гваттари), конституируя свое внутреннее посредством внешнего.
Таким образом, процессуальность бытия принципиально аструктурной Р. состоит в перманентной генерации новых версий организации (в числе и линейных), аналогичных по своему статусу тем преходящим макроскопическим картинам самоорганизации, которые выступают предметом исследования для синергетики. Однако любая из этих сиюминутно актуальных и ситуативно значимых вариантов определенности Р. в принципе не может интерпретироваться в качестве финальной, — значимый аспект бытия Р. фиксируется в принципе "нон-селекции" (Делез и Гваттари), регулятивном по отношению к ризоморфной организации. Среди последовательно сменяющих друг друга виртуальных структур ни одна не может быть аксиологически выделена как наиболее предпочтительная, — автохтонная в онтологическом или правильная в интерпретационном смыслах: "быть ризоморфным — значит порождать стебли и волокна, которые кажутся корнями /выделено мною — M.M.I или соединяются с ними, проникая в ствол с риском быть задействованными в новых странных формах" (Делез, Гваттари). В любой момент времени любая линия Р. может быть связана (принципиально непредсказуемым образом) со всякой другой, образуя каждый раз в момент этого (принципиально преходящего, сиюминутно значимого связывания) определенный рисунок Р. — своего рода временное "плато" ее перманентно и непредсказуемо пульсирующей конфигурации.
Иными словами, если структуре соответствует образ мира как Космоса, то Р. — как "хаосмоса". Подобная пульсация Р., предполагающая переходы от стратификации — к ускользанию от таковой и от одного варианта стратификации — к другому, функционально совершенно аналогична пульсационному переходу самоорганизующейся среды от хаотических состояний к состояниям, характеризующимся наличием макроструктуры, в основе которой лежит координация элементов микроуровня системы. Таким образом, в номадологическом проекте постмодернизма "речь идет о модели, которая продолжает формироваться и углубляться в процессе, который развивается, совершенствуется, возобновляется" (Делез, Гваттари), являя каждый раз новые версии своего бытия, соотносимые друг с другом по принципу исономии: не более так, чем иначе.
В этом отношении, если структура понимается Делезом и Гваттари как "калька", которая "воспроизводит только саму себя, когда собирается воссоздать нечто иное", то Р. сопоставляется с "картой", которую можно и нужно читать: "речь идет о модели, которая продолжает формироваться". По оценке Делеза и Гваттари, "это... одно из наиболее отличительных свойств ризомы — иметь всегда множество выходов" (ср. с "дисперсностью доминантных ходов" у Джеймисона, "садом расходящихся тропок" у Борхеса, сетевым "лабринтом" у Эко с их бесконечным числом входов, выхдов, тупиков и коридоров, каждый из которых может пересечься с любым другим, — семиотическая модель мира и мира культуры, воплощенная в образе библитеки-лабиринта в "Имени розы" или "космической библиотеки" у В.Лейча).
В этом плане Р. конечна, но безгранична; "ризома не начинается и не завершается", и у нее "достаточно сил, чтобы надломать и искоренить слово "быть" (Делез и Гваттари), открывая возможность и свободу бесконечной плюральности своего внеонтологизирующего бытия. Р. принципиально плюральна, причем процессуально плюральна. По формулировке Делеза и Гваттари, "ризома не сводится ни к Единому, ни к множественному. Это — не Единое, которое делится на два, затем на три, на четыре и т.д. Но это и не множественное, которое происходит из Единого и к которому Единое всегда присоединяется (n+1). Она состоит не из единств, а из измерений, точнее из движущихся линий. [...] Она образует многомерные линеарные множества /ср., например, Эон и Хронос — M.M.I без субъекта и объекта, которые сосредоточены в плане консистенции и из которых всегда вычитается Единое (n-1). Такое множество меняет свое направление при соответствующем изменении своей природы и самого себя".
В соответствии со сказанным, Р. неизбежно конституируется в качестве "антигенеалогичной", т.е. принципиально не артикулируемой ни с точки зрения своего происхождения, ни с точки зрения возможностей введения критериев для оценки ее процессуальности в качестве прогресса или регресса. Процессуальность бытия Р. фундаментально альтернативна преформистски понятому "разворачиванию" исходно заложенного в объекте замысла (смысла), — "разворачиванию", реализующемуся по модели последовательного формирования бинарных оппозиций. Согласно постмодернистской оценке, только для жестко гештальтных систем характерно наличие генетической (эволюционной) оси как линейного вектора развития: "генетическая ось — как объективное стержневое единство, из которого выходят последующие стадии; глубинная структура подобия, скорее, базовой последовательности, разложенной на непосредственные составляющие". В противоположность этому, "ризома антигенеалогична", — она как "конечное единство осуществляется в другом /а именно: принципиально не осевом, т.е. не линейном — M.M./ измерении — преобразовательном и субъективном". И в процессуальности этого преобразовательного измерения "ризома не подчиняется никакой структурной или порождающей модели. Она чуждается самой мысли о генетической оси как глубинной структуре".
В этом отношении номадологическая концепция Р. конституируется не только в контексте "постметафизического мышления", но и задает новое понимание детерминизма, свободное от идеи внешнего причиняющего воздействия и ориентированное на презумпцию имманентности. В этом контексте номадология подвергает резкой критике идею жестко заданного разворачивания исходного замысла той или иной предметности посредством бинарной дифференциации содержания последней: по формулировке Делеза и Гваттари, "в отличие от структуры, которая определяется через совокупность точек и позиций, бинарных отношений между этими точками и двусторонних связей между позициями, ризома состоит исключительно из линий членений, стратификации, но также и линий ускользания или детерриториализации подобно максимальному измерению, следуя по которому множество видоизменяется, преобразуя свою природу".
Согласно номадологическим установкам, эти обозначенные векторы являются принципиально отличными от бинарных векторов "роста древовидных структур": по словам Делеза и Гваттари, "не нужно путать эти линии с линиями древовидного типа, которые представляют собой локализуемые связи между точками и позициями. В отличие от дерева, ризома не является объектом воспроизводства: ни внешнего воспроизводства как дерево-корень, ни внутреннего — как структура-дерево". Таким образом, принципы осуществления процессуальности бытия ризоморфной среды могут быть зафиксированы, согласно Делезу и Гваттари, как "принципы связи и гетерогенности", "принцип множественности", "принцип незначащего разрыва", "принципы картографии и декалькомании".
Артикулированные в духе номадологического проекта идеи могут быть обнаружены не только у Делеза и Гваттари, но и у других постмодернистских авторов, что позволяет сделать вывод о том, что эксплицитно выраженные в номадологии презумпции являются фундаментальными для философии постмодернизма в целом. Классическим примером ризоморфной среды служит в постмодернистских аналитиках также среда письма: согласно, например, Р.Барту, текст есть продукт письма как процессуальности, не результирующейся в данном тексте.
Постмодернистски понятое письмо принципиально ризоморфно ("метафора... текста — сеть" у Р.Барта), и для него нет и не может быть естественного, правильного или единственно возможного не только способа, но и языка артикуляции: "все приходится распутывать, но расшифровывать нечего, структуру можно прослеживать, протягивать (как подтягивают спущенную петлю на чулке) во всех ее поворотах и на всех уровнях, однако невозможно достичь дна; пространство письма дано нам для пробега, а не для прорыва; письмо постоянно порождает смысл, но он тут же и улетучивается, происходит систематическое высвобождение смысла" (Р.Барт).
Аналогично, в самооценке Деррида, "фокус исторического и систематического пересечения его идей" — это "структурная невозможность закрыть... сеть, фиксировать ее плетение, очертить ее межой, которая не была бы метой". (Как замечает А.Ронсон в интервью с Деррида, проблемно-концептуальное пространство его философствования не только не замкнуто, но и принципиально нелинейно: "я спросил, с чего начинать, а Вы заперли меня в каком-то лабиринте".)
Р. как организационная модель находит свою конкретизацию в постмодернистской текстологии, — в частности, в фигуре "конструкции" в постмодернистской концепции художественного творчества, в рамках которой идеал оригинального авторского произведения сменяется идеалом конструкции как стереофонического потока явных и скрытых цитат, каждая из которых отсылает к различным и разнообразным сферам культурных смыслов, каждая из которых выражена в своем языке, требующем особой процедуры "узнавания", и каждая из которых может вступить с любой другой в отношения диалога или пародии, формируя внутри текста новые квазитексты и квазицитаты.
Конституируя идею Р. как принципиально нелинейного типа организации целостности, постмодернизм далек от односторонней трактовки бытия как тотально ризоморфного, полагая корректным применение как линейных, так и нелинейных интерпретационных моделей — соответственно параметрам анализируемых сред. Более того, номадология задается вопросом о возможном взаимодействии линейных ("древовидных") и нелинейных ("ризоморфных") сред между собой: как пишут Делез и Гваттари, "в глубине дерева, в дупле корня или в пазухе ветки может сформироваться новая ризома". — В этом контексте актуальными оказываются следующие проблемы: "не обладает ли карта способностью к декалькированию? Не является ли одним из свойств ризомы скрещивать корни, иногда сливаться с ними? Имеются ли у множественности слои, где пускают корни унификация и тотализация, массификация, миметические механизмы, осмысленный захват власти, субъективные предпочтения" и т.д. (Делез, Гваттари). Таким образом, понятие "Р.", интегрально схватывая сформулированные в философии постмодернизма представления о нелинейном и программно аструктурном способе организации целостности, обретая статус фундаментального для постмодернизма понятия, в конституировании которого проявляется базисная функция философии как таковой — выработка понятийных средств для выражения и анализа тех типов системной организации, которые еще только осваиваются наличной культурой.
----
1. Грицанов А. А.,. Абушенко В.Л. //История философии. Энциклопедия. Минск, 2002, с.883-887.
Дерево жизни (древо жизни, ст.-слав. и др.-рус. древо животное, райское древо; англ. Tree of life) — мифологический образ во многих культурах. В славянской народной традиции вариант мирового древа). В книжности и фольклоре — мотив, отражающий представления о библейском древе жизни посреди рая (Быт. 2:9). Концепция Древа Жизни использовалась в религии, философии и мифологии. Обозначает взаимосвязь всей жизни на нашей планете и служит метафорой для общего происхождения в эволюционном смысле.
Термин древо жизни может также быть использован в качестве синонима священного древа.
Древо знания, связывающее небеса и подземный мир, а также древо жизни, связывающее все формы жизни, оба являются формами мирового древа или космического древа, согласно Encyclopædia Britannica, и изображаются в разных религиях и философиях как одно и то же дерево.
В иудаизме
Подробнее по этой теме см. Дерево жизни (Библия).
В книге «Берешит» (Книга Бытия) древо жизни (ивр. עץ חיים эц хаим) — дерево посреди райского сада, плоды которого дают вечную жизнь. Во время изгнания из рая после грехопадения Адам и Ева теряют доступ к этому дереву.
« И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.(Быт. 3:22) »
В Книге притчей Соломоновых древом жизни названы Тора и мудрость: «Она — древо жизни для тех, которые приобретают её, — и блаженны, которые сохраняют её!» (Прит. 3:18), а также: «Кроткий язык — древо жизни, но необузданный — сокрушение духа» (Прит. 15:4).
В «Книге Еноха» сказано, что во время великого суда всем, чьё имя есть в Книге Жизни, Бог даст плод с Дерева жизни.
Эц Хаим часто используется как имя для иешив, синагог, для произведений раввинстической литературы, а также как название деревянных шестов, на которых намотан Свиток Торы.
Каббала
Подробнее по этой теме см. Древо Жизни (каббала).
В каббале Дерево жизни изображается десятью связанными элементами, представляя центральный символ каббалы. Это дерево представляет собой 10 сфирот силы божественной реальности. Пантеистический и антропоморфный акцент этой эманационной теологии интерпретирует Тору, еврейские обряды и цели существования как символическую эзотерическую драму единения в сфирот, восстанавливая гармонию Творения. Со времён Ренессанса еврейская каббала является важной традицией в не-еврейской западной культуре, сначала через принятие христианской каббалы, а затем появившись в оккультной Герметической Каббале. Эти адаптации иудейского дерева жизни синкретичны за счёт ассоциирования с другими религиозными традициями, эзотерическими теологиями и магическими практиками.
В христианстве
См. также: Дерево жизни (Библия) и Дерево познания Добра и Зла
В дополнение к Еврейской Библии дерево жизни символически описано в Книге Откровения как обладающее следующими свойствами: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца. Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева — для исцеления народов» (Откр. 22:1–2).
В католическом христианстве Дерево Жизни представляет собой безупречное состояние человечества, свободного от разложения и первородного греха, до грехопадения. Папа Бенедикт XVI сказал, что «крест является истинным древом жизни». Святой Бонавентура учил, что лечебный плод с Дерева Жизни представляет Иисуса Христа. В свою очередь святой Альберт Великий учил, что евхаристия, тело и плоть Христова, является плодом с дерева жизни.
В восточном христианстве дерево жизни представляет собой любовь Бога. Св. Исаак Сирин говорил, что «Рай есть любовь Божия, в которой наслаждение всеми блаженствами», и что «древо жизни есть любовь Божия».
В славянской мифологии
В славянской мифологии Дерево жизни (ст.‑слав. и др.-рус. древо животьное) — вариант мирового древа, в книжности и фольклоре — мотив, отражающий представления о библейском древе жизни, посаженном Богом среди рая. Фольклорный мотив, восходящий к дохристианской мифологии, отражает представление о трёхчастном мировом дереве, моделирующем мир (ср. древо с «тремя корыстями» и «трёхугодливое древо» украинских и русских песен, где в кроне обитает сокол, в стволе — пчёлы, у корней — бобры и т. п.).
В тюркской мифологии
Древо жизни – один из наиболее часто встречающихся мотивов в искусстве тюркских народов. Древо жизни является важным объектом тюркской культуры и упоминается еще в тюркской мифологи.
Среди многочисленных орнаментов, встречающихся на азербайджанских коврах, заметное место принадлежит сюжету “древа”, который широко распространен в изобразительном искусстве Азербайджана. Вариацией «древа жизни» является символическое изображение «якоря», который по форме напоминает стрелу, а в гянджинских и карабахских коврах часто изображается фантастическое дерево «ваг-ваг», на ветвях которого вместо птиц выткано символическое изображение головы людей.
Казахи древо жизни называли Байтерек. Корни этого дерева находятся в подземном мире, само дерево, его ствол — в земном, а крона — в небесном.
Алтайские тюрки считают, что нижняя зона (корни древа) — мир душ предков, которых оберегает Бог Эрлик вместе с подругой Тенгри-Умай. Эрлику подчиняется нижняя зона мира — духи предков, Эрлик является опорой Древа Жизни, придает ему импульс вечности. Благодаря ему происходит круговорот жизни в мире.
В языке крымских татар древо жизни имеет название "омюр агъач" (тур. омюр — мир, вселенная, агъач — дерево) и дословно переводится как "мировое дерево". Для крымских татар символ древа также связан с жизнью рода и благополучия. Мотив древа жизни получил наибольшее распространение как элемент декора в вышивке одежды, а также предметов домашнего обихода.
У малоазийских турок священными были сосна и можжевельник. Они считали, что люди связаны с деревьями, а дерево напрямую ассоциировалось с матерью-Богиней.
Дерево в народной культуре чувашей ‒ объект поклонения. Аналог Древа жизни в традиционной чувашской народной культуре носит название киремет.
В армянской мифологии
В армянской мифологии Древо Жизни (Կենաց Ծառ) является религиозным символом и помещалось на стенах крепостей и броне воинов. Ветви дерева были равномерно распределены справа и слева от главного ствола; на каждой ветви рос один лист, и один лист на самой вершине дерева. По обе стороны от дерева изображались слуги, каждый протягивал одну руку к дереву, как будто они заботятся о нём.
В шумеро-аккадской мифологии
В шумеро-аккадской мифологии Дерево жизни представлено серией узлов и перекрещивающихся линий. По всей видимости, важный религиозный символ, часто связанный с орлоголовыми богами и жрецами или царём. Ассириологи не смогли прийти к соглашению о значении этого символа. Название «Дерево Жизни» было отнесено к этому символу современными учёными; оно не использовалось ассирийскими источниками. По сути, нет никаких текстовых свидетельств, относящихся к этому символу. Изначально Дерево Жизни упомянуто в работе Симо Парполы The Assyrian Tree of Life: Tracing the Origins of Jewish Monotheism and Greek Philosophy, однако позже были опубликованы статьи, как критикующие его мнение, так и развивающие тему.
В скандинавской мифологии
Дерево жизни появляется в скандинавской мифологии как Иггдрасиль, Мировое Древо, массивное дерево (иногда — ясень или тис), окружённое обширной историей. Со времён древних германцев сохранились остатки культа поклонения священным деревьям, возможно связанного с Иггдрасилем. Примеры включают в себя дуб Тора, священную рощу, святое дерево Уппсалы и деревянный столб Ирминсуль. В германо-скандинавской мифологии яблоки из корзины Идунн обеспечивают богам бессмертие.
В древнеегипетской мифологии
В египетской мифологии и в эннеаде Гелиополиса первой парой являются Исида и Осирис (помимо Шу и Тефнут, а также Геб и Нут). Считалось, что они произошли от акациевого дерева Иусат, которое египтяне считали деревом жизни, называя «деревом, в котором жизнь и смерть объединены». В мифе говорится, что впоследствии Сет убил Осириса, положил его в гроб и сбросил в Нил, и гроб стал единым целым с корнями дерева тамариск[20].
Египетское священное дерево, сикомор, стоит на пороге жизни и смерти, связывая два мира.
В персидской мифологии
В персидской мифологии (до ислама) древо жизни описывается как огромное священное дерево, носящее на себе все семена. Дьявол (Ахриман, Ангра-Майнью) создал лягушку, которая должна была взобраться на дерево и уничтожить его, надеясь помешать вырасти всем прочим деревьям на земле. В ответ Бог (Ахура Мазда) создал двух рыб наблюдать за лягушкой и охранять древо. Поскольку Ахриман является ответственным за всё зло, включая смерть, а Ахура Мазда — за всё добро, концепция мирового древа в персидской мифологии очень близка к концепции Дерева Жизни.
В китайской мифологии
В китайской мифологии изображение Дерева жизни включает в себя феникса и дракона; дракон часто представляет бессмертие. В даосских повестях на дереве жизни раз в три тысячи лет созревает персик. Тот, кто его съест, получает бессмертие.
В 1990 году в Саньсиндуе, в Сычуани (Китай), было сделано археологическое открытие — жертвенная яма. Датированная XIII столетием до нашей эры, она содержит три бронзовых дерева, одно из них 4 метра в высоту. В основании были дракон и фрукт, свисающий с нижней ветви. А сверху было помещено птицеподобное существо (феникс) с когтями. Также в Сычуани было найдено ещё одно дерево жизни, датированное поздней династией Хань. Керамическое основание охраняется рогатым зверем с крыльями. Вместо листьев у этого дерева монеты и люди. На вершине находится птица с монетами и солнцем.
Чарльз Дарвин, «Происхождение видов»
От первого роста дерева отделяется множество ветвей, которые потом разрушаются и опадают; и эти опавшие ветви представляют собой целые порядки, семьи и поколения, которые теперь не живут, и о которых известно лишь по ископаемым и окаменелостям. Когда мы там, мы видим тонкую, упорно растущую веточку, растущую из разветвления дерева внизу, которая всё ещё жива. Иногда мы видим животных, вроде Орниторинкус (Утконос), или Лепидосирен (Американский чешуйчатник), которые в малой степени связаны со своими более крупными ветвями жизни, и которые, по всей видимости, избежали смертельного конкуренции за счёт населения защищённой станции. По мере того, как почки растут, и, если пригодны, вырастают в ветви и перекрывают более слабые ветви, и так за поколением поколение; я верю, что это великое Древо Жизни, которое наполняет мёртвые и сломанные ветви корой земли, и покрывает поверхность своим всё время растущими и красивым ветвлением.
Телевизор - это способ убить не только время, но и себя. Причём незаметно для себя. Вместо того, чтобы жить, люди смотрят на чужую жизнь, смотрят разрушающие психику и картину мира новости, смотрят сериалы, развращающие, портящие их, научающие, опять же, тому как убивать себя, время, ближних - тому как убивать жизнь. А надо бы учиться её создавать, развивать - надо расти человеком в себе денно и нощно. Тогда не будет возникать глупых вопросов, вроде: а что же делать после семи вечера, если не смотреть телевизор?
Можно сказать, что люди делятся на тех, кто не знает куда деть своё время, и тех, кому его всегда мало - для жизни (они-то и живут на свете).
Говорят, каждый мужчина имеет ту женщину, которую заслуживает, которой достоин. Мысль интересная, только её следует понимать не так примитивно, как некоторые мужчины, которые, разбогатев, предают подруг своей небогатой молодости, разводятся и женятся на молоденьких красотках. Понимать эту мысль следует по-другому, и об этом верно сказала Цветаева:
Я — страница твоему перу.
Всё приму. Я белая страница.
Я — хранитель твоему добру:
Возращу и возвращу сторицей.
Я — деревня, черная земля.
Ты мне — луч и дождевая влага.
Ты — Господь и Господин, а я —
Чернозем — и белая бумага!
10 июля 1918
Что мужчина вкладывает в женщину, то в ней и имеет - сторицей. А если ничего не вкладывает, ничего и имеет.
Достойный мужчина из дурнушки сделает красавицу, а бестолковый негодяй, наоборот, красавицу превратит в дурнушку.
Мужчины, правда, нынче любят говорить обратное: женщина делает мужчину. И они отчасти правы, конечно. Мы создаём друг друга. Но... Перекладывая всю ответственность на женщину, мужчина перестаёт быть мужчиной* - вот в чём прелесть-то!
-----
* Кем он становится в таком случае? Бабой, бабой мужского пола.
Встретилось в Сети такое высказывание прп. Паисия Святогорца:
Православно думать легко, но для того, чтобы православно жить, необходим труд.
Легко понять эти слова неверно. Мыслить вообще трудно, настоящее мышление - это молитва, богомыслие. То есть, тут речь не о мышлении, а о наборе мыслительных штампов, которыми питаются новоначальные. Повторяя чужие правильные слова, человек может подумать, что он их родил, что они - его. Это не так. Даже понять, сказанное святым - сложнее, чем кажется. Как правило, их высокие слова внутри у новоначальных звучат не в том регистре, не на том этаже, и потому поняты по-своему. По мере роста, понимаешь как ты обманывался, как не о том думал - вообще не о том. Открываются новые горизонты, а с ними и новое, более глубокое понимание казалось бы знакомого высказывания. Но бывают и такие слова благодатных отцов, которые, если поняты неверно, начинают звучать ложно. Данное высказывание как раз из таких. Его следует понимать примерно так: повторять чужие святые слова - легко, но жить по ним - трудно. Трудно, пока не вселится в тебя Господь и не начнёт Сам действовать в тебе.
20/06/2019
* * *
Точность высказывания - это.... Некоторые высказывания святых могут быть поняты неверно именно в силу недостаточной точности высказывания. Их можно верно понять только из опыта - отсюда всякие толкователи слов святых. Учиться говорит предельно точно - это философия, задача святых не в этом. Высказывания святых точны духовно, а не лингвистически - их надо уметь верно приложить к реальности. Искусство построения высказывания, в котором учтены и оговорены все условия при которых это верно - это суть философских занятий.
* * *
Я бы сказала, что важна некоторая технологическая точность (а в человеке всё технологично, и сердце человеческое тоже - не надо обольщаться насчет человека). То есть, когда мы говорим более абстрактно, можем позволить многое, что непозволительно на уровне прописывания пути - как это реализовать на практике. То самое КАК (грех отвечает на вопрос КАК) - важно, методология, т.с. или технология (в данном случае суть одно).
22/06/2019
Просто потому, что молчишь, Бог, конечно, не начнёт говорить. Самость в нас должна замолчать — для Бога и ради Бога, ради бога в другом и в себе, ради Бога в нас.
* * *
Человек молится главным в себе, и далеко не всегда наше главное — угодно Богу. Угодно не в плебейском понимании, а в онтологическом — т.е. соответствует природе, бытийной норме.
Богу можно молиться только Божьим в себе (богом в себе), потому оно должно стать главным в человеке — для общения с Богом и в Боге. Ибо до тех пор, пока доминирует самость, ни о чём другом, как о своей самости, человек не говорит, и молится он так же — из самости, а это - не молитва, а пустая болтовня.
Чтобы найти Бога, надо найти сначала ближнего - впустить в своё сердце другого. Ближний - тот, кто нуждается во мне, кому я могу быть чем-то полезен. Ближний - мой шанс родиться в Боге, родиться в Бога. Для ближнего родиться - не для себя. Родиться таким, который может послужить другому в Боге. Быть в Боге - это служить богом в себе богу в другом. Причём служит во мне ближнему Сам Бог, а не я - не стоит мыслить о себе слишком много. Моё дело - не мешать Богу творить Своё дело, а Его дело - Любовь.
Если же я думаю, что могу сделать что-то полезное для другого, я сразу же возношусь - падаю в свою самость, в свою ветхость, начинаю гордиться тем, что я что-то могу. Потому немощь блаженнее - если в Боге (эта немощь творит много добрых дел - находит возможности). Это самый короткий путь к Нему. Но это вовсе не значит, что невозможна длинная дорога к Нему. Бог каждого приводит к Себе тем путём, который для него более удобен.
* * *
Душа всякого человека в этом мире - мученица. Пожалевший другого, увидевший его душу-страдалицу, увидел это богом в себе - так рождаются в Бога. Потому и разбойник, который, вися на кресте рядом со Христом, пожалел Его - пусть даже просто по-человечески, просто сострадая его невинному страданию, а вовсе не веря во Христа, родился в Бога и оказался мил Спасителю, умилив его в самые тяжкие для Его человеческой жизни минуты.
Самое страшное, преступное, что можно сотворить - обидеть, оскорбить, обокрасть другого. Как говорил кто-то из подвижников, даже затенить другого - грех. Причём вариантов обиды существует много, убийство - тоже нанесение обиды и воровство, причём убийство может быть душевным, духовным, а не только телесным. Как и воровство...
Мы убиваем и воруем чаще, чем думаем. Мир полон жертв и палачей, которые, возможно, и не подозревают в себе этого, однако Бог всё видит.
Думаю, большинству из нас будет очень стыдно, когда придёт время стыдиться. Чем раньше осознаем, что живём ложно, агрессивно по отношению к другим людям, тем лучше - можно успеть хоть что-то исправить.
На другого надо смотреть как на бога - благоговейно. И не напоказ, а в сердце, в тайне, которая всегда открыта Богу и Его людям. Можно даже гневаться, не забывая о важном статусе ближнего - уж если он сам, болван, о нём не помнит. Он ведь, даже если болван, болван отчасти - в нём так же, как и в святом, пребывает Бог (хоть и потенциально - не актуально), и он, покаявшись, может оказаться впереди всех преуспевающих.
Человек - чудо Господне. Жаль, что об этом мало кто помнит, общаясь с ближними.
Другой для нас - окошко к Богу, окошко в Бога. Сам Бог для нас выступает - как Другой.
Первообраз и образ имеют глубокую связь. Это не разное.
«Тараканы» в голове субъективны, а созерцаемые умом истинные образы - нет, в этом смысле образ в голове и первообраз - одно. И причина этого вероятно в том, что подлинный образ удерживается в уме силой первообраза, а не силой человеческого ума.
Образ - нарисованное, а не то, что созерцается, созерцается первообраз - в какой-то своей ипостаси (это связано с личным восприятием лишь потому, что обращено к личности).
Более того, подлинный* образ (рисунок) приобщает к первообразу.
* * *
Тот же принцип реализуется в почитании икон.
* * *
Есть такой субъективный опыт, который объективнее всего на свете. И, кстати, в этом субъективном опыте встречались Данте и Вергилий. Вечность - измерение истины, там все встречаются в истине, а не в субъективности.
* * *
Если Бог дал нарисовать, значит это уже не только личное. Нарисованное можно осмыслять и передавать другим. Личное работает внутри даже не будучи осмысленным - оно просто есть и работает присутствием.
Тут что-то главное, сердцевинное обнаруживается.
* * *
Чистому всё чисто, надо только чисто созерцать и тогда страху нет места.
---
* Подлинный - в смысле настоящее искусство, т.е. не надуманное, а подаренное свыше.
Молитва о другом рождается из истинного сострадания, а не психоэмоционального, выдуманного. У нас всё - лишь эмоции, игра то есть. Подлинное проходит мимо, ибо мы не там, где оно.
Душевный человек не может верно судить о вещах духовных, духовный же судит обо всём, духовный и молится. А душевный, видимо, лишь играет в молитву. Чтобы начать молиться, ему надо сначала родиться в духе.
У каждого из нас внутри течёт своё время. И все мы течём в одном общем времени - объективном (в некотором смысле). Время нас всех несёт в максимальное раскрытие личности внутри, это промыслительное, неизбежное - внешние препятствия этому смываются потоком времени. Параллельно с промыслительным возникает масса ложного, похожего с виду, но обратного по сути. И каждый в свою меру разгадывает свои ребусы. Удаётся разгадать только тому, кто сумеет свои личные ребусы совместить с общими. Это на деле одни и те же ребусы. Совершенно отделен только грех, только ад. Мы все одновременно одно и разное и должны уважать разность, ибо она тоже промыслительна, как и единство.
О духовном важно мыслить сообща, сердечно открываясь другому, так постигаются истины, которые без другого - лишь смутное ощущение. Где двое или трое во имя Христово, там Он посреди.
* * *
Светиться навстречу свету, отзываться светом на Свет - не опасно. Опасно светить другим, ибо действительно светит тот, кто светится, а не тот, кто светит.
* * *
Важно не путать чистоту абсолютную и чистоту момента. В моменте постижения истины быть чистым легко, потому что истина захватывает целиком. В любви нет страха именно поэтому. Абсолютная чистота даже святым недоступна, а относительная - доступна каждому человеку, если он сумеет полюбить истину и удерживаться в этой любви какое-то время. Святые - это не безгрешные люди, а умеющие удерживать себя в любви к истине длительное время, настолько длительное, что почти всегда.
* * *
Главное, конечно, происходит само собой. Мы немощны, и не надо требовать от себя невозможного. Святость - не сказка, до которой не дотянуться.
Как сказал кто-то из святых, Бог ближе к нам, чем наша кровь и кости. И когда уповаешь на Него, всё легко («Бремя Моё легко» - сказал Он) и нестрашно. Каждый из нас - нищий перед Богом, только не каждый это осознаёт. Нищему проще понять, что всё - от Бога, и только от Него. Нашего ничего нет и быть не может. Всё наше - тлен.
* * *
Наша гордость, наше тщеславие заставляют нас ставить перед собой недостижимо высокие цели, и мы не достигаем Бога не потому, что Он далёк, а потому что мы сами от Него далеки. Не надо ставить заоблачные духовные цели - в этом прелесть. Ложно смиренничая, мы на самом деле гордимся. Смирение - просто, как Бог. Стоит смирить зашкальное самомнение о своих духовных возможностях, которые где-то там, впереди, далеко за облаками, и Бог настигнет в тот же миг, ибо Он скучает, Он ждёт, Он стремится к нам.
Чтобы хорошо понять, что такое счастье и что такое грех (болезнь, мешающая счастью), лучше всего обратиться к образу тела человека и взглянуть на его органы в отрыве от целого организма (органы сами по себе) и в совокупности их взаимоотношений друг с другом в живом и здоровом теле.
Человека можно уподобить органу в организме, имя которому - Человек (с большой буквы - в смысле целого человечества, включая умерших и ещё нерождённых, которым предстоит родиться), и на человека можно посмотреть в отрыве от целого и в совокупности отношений с другими, подобными ему, частями целого - другими людьми (счастье - быть частью целого, т.е. целым; целое включает в себя целостности; Целый человек состоит из целых, исцелённых в Целом, людей).
Чтобы вылечить заболевший орган, надо лечить, как правило, не только орган, но и весь организм в целом - иначе невозможно устранить причину болезни. То есть, орган может заболеть по своей собственной причине (его личный сбой), и по причине сбоя в целом организме (болезни «социального» характера). Причем даже при лечении сбоя отдельного органа надо учитывать его отношения с другими органами, чтобы не угробить в процессе лечения одного органа другие органы, а то и весь организм (что случается довольно часто: одно лечим, другое калечим).
Болезнь органа, мешающая ему функционировать в интересах целого организма и других органов, создающих эту целостность, - это, условно говоря, грех органа. А счастье его в том, что он является полноценной частью целого, что функционирует в полном соответствии со своими задачами и интересами в рамках целого организма. То есть, служа другим, служит своему счастью: не себе как отдельному органу (таковы раковые клетки), а тому себе, который часть целого. То же самое можно сказать и о человеке, о личности человека, которая развивается и раскрывается только в рамках взаимодействия с другими личностями во имя здоровья и благополучия целого Человека (качественное, а не количественное понимание здесь первично).
Друг Христов - это человек, являющийся другом каждому человеку - по умолчанию, автоматом, без всяких «если». Друг каждому другому, независимо от того друг ему этот человек или, наоборот, недруг. Только друг не в примитивном обывательском понимании, а в духовном, т.е. не раб прихотей другого, а слуга Христу в другом. Причём служить Христу в другом - это всегда служить Христу в себе, ибо в нас живёт один и тот же Христос.
Друг Христов - не исполняет прихоти людей (ни свои, ни чужие), он всем своим существом служит Христу, и Христос, разумеется, «платит» ему той же «монетой».
О моих сказках - Елене Шутовой:
Сказка работает на структурном уровне, она закладывает смыслы, создаёт вопрошания, выстраивает понятийные взаимоотношения, потому даже если что-то будет недопонято, общая сетка всё равно сделает своё дело. Мне так видится, по крайней мере. Вспоминаю как я росла - всегда ведь были пустоты, которые заполнялись со временем. Важнее, что они образовывались и потому уже требовали наполнения - по мере возрастания. Образование внутренних пространств как вопросов - большое дело. Мы о них можем забыть, но они о нас не забудут
Чтобы выскочить из греховной ямы, в которую угодил, человеку надо превзойти себя прежнего, стать лучше - т.е. на падении следует подняться выше, иначе не выбраться. Потому и символом души для греков стала ласточка, которая взлетает, падая.
Подчеркну эту мысль: чтобы встать после падения, надо вырасти, стать больше, чем был до падения - иначе невозможно встать.
