Alter ego

В 1944 году я начал писать поэму, вступление к которой, «Человек живет на белом свете...», было опубликовано в журнале «Знамя». Во вступлении «другой я» (alter ego) лицо не конкретное, а общее. 
В последующие годы были написаны главы этой поэмы, в которых общее дробится и постепенно возникают разные конкретные типы и «другой я» каждого из них в разных конкретных условиях времени и места действия. 

А. М.

1

Человек живет на белом свете. 
Где не знаю. Суть совсем не в том. 
Я лежу в пристрелянном кювете. 
Он с мороза входит в теплый дом. 

Человек живет на белом свете. 
Он — в квартиру поднялся уже. 
Я лежу в пристрелянном кювете 
Ка перебомбленном рубеже. 

Человек живет на белом свете. 
Он — в квартире зажигает свет. 
Я — лежу в пристрелянном кювете, 
Я — вмерзаю з ледяной кювет. 

Снег не тает. Губы, щеки, веки 
Он засыпал. И велит дрожать... 
С думой о далеком человека 
Легче до атаки мне лежать. 

А потом подняться, разогнуться, 
От кювета тело оторвать, 
На ледовом поле не споткнуться 
И пойти в атаку — 
Воевать. 

Я лежу в пристрелянном кювете. 
Снег седой щетиной на скуле. 
Где-то человек живет на саете — 
На моей красавице земле! 

Знаю, знаю — распрямлюсь, да встану, 
Да чрез гробозую полосу 
К вражьему ощеренному стану 
Смертную прохладу понесу. 

Я лежу в пристрелянном кювете, 
Я к земле сквозь тусклый лед приник... 
Человек живет на белом свете 
Мой далекий отсвет! Мой двойник! 

2

Ну, а дальше что! Молчанье. Тайна. 
Медсестра лениво прячет шприц. 
Четверо солдат — не капитаны, 
И комбат — Протасов, а не принц. 

И не Эльсинор, а край передний, 
Мокрый лог, ке рай, а сущий ад. 
Знал комбат, что делает последний, 
Как в газетах пишется, доклад. 

Волокли его на волокуше. 
Навалили ватники — озноб. 
Говорит. А голос — глуше, глуше, 
До глубин души — и глубже, в души, 
Как в газетах пишут, — до основ. 

Молвит, умирая: или — или; 
Долг — стоять, но право — отойти. 
Егерей эсэсовцы сменили, 
А у нас резерва нет почти. 

Слеза полк эсэсовский, а справа... 
Не договорил... 
Навечно смолк... 
Есть у человека долг и право... 
Долг и право... долг и право... Долг... 

3

Над Десной опять лоза, лоза. 
Над Телячьим островом гроза, 
Облака теснятся над Десной. 
Родина! Опять в мои глаза 
Ты глядишься древней новизной. 

Над Невой туман опять, опять. 
Город спит. Мосты разведены. 
Но лежит на городе печать 
Той же самой древней новизны. 

Снова будут грозы, будет снег. 
Снова будут слезы, будет смех. 
Всюду — от Десны и до Десны, 
Вечно — от весны и до весны. 

Идут дни, дождем и льдом звеня, 
Гомоня гудками над страной, 
Поезд, уходящий без меня. 
Отойдет когда-нибудь со мной. 

Сколько на земле земных дорог, 
Сколько на земле земных путей, — 
Столько на земле земных тревог. 
Столько на земле земных страстей. 

Вечный пастырь бесконечных стад 
Пояснит у смертного одра: 
Если люди на земле грустят — 
Это потому, что жизнь щедра. 

Но когда снарядом над тобой 
Разнесет накаты блиндажа. 
Ты увидишь купол голубой 
И умрешь, тем блеском дорожа. 

Снова будут грозы, будет снег. 
Снова будут слезы, будет смех. 
Всюду — от Десны и до Десны, 
Вечно от весны и до весны. 

4

Трубной медью 
в городском саду 

В сорок приснопамятном году 
Оглушен солдатик. 
Самоволка. 
Драпанул из госпиталя. 
Волга 
Прибережным парком привлекла. 
Там из тьмы, надвинувшейся тихо, 
Танцплощадку вырвала шутиха — 
Поступь вальс-бостона тяжела. 

Выл солдат под Тулой в руку ранен 
А теперь он чей! 
Теперь он Анин — 
Анна завладела им сполна, 
Без вести пропавшего жена. 

Бледная она. 
Черноволоса. 
И солдата раза в полтора 
Старше 
[Может, старшая сестра. 
Может, мать — 
И в этом суть вопроса, 
Потому что Анна не етара|. 

Пыльные в Заречье палисады, 
Выщерблены лавки у ворот, 
И соседки опускают взгляды, 
Чтоб не видеть, как солдат идет. 

Скудным светом высветлив светелку, 
Понимает Анна, что опять 
Этот мальчик явится без толку, 
Чтобы озираться и молчать. 

Он идет походкой оробелой, 
Осторожно, ненаверняка. 
На весу, ка перевязи белой, 
Раненая детская рука. 

В материнской грусти сокровенной, 
У грехопаденья на краю, 
Над его судьбой — судьбой военной - 
Клонит Анна голову свою. 

Кем они приходятся друг другу. 
Чуждых две и родственных души;.. 
Ночь по обозначенному кругу 
Ходиками тикает в тиши. 

И над Волгой медленной осенней, 
Погруженной в медленный туман, 
Длится этот — баз прикосновений — 
Умопомрачительный ромеи. 

5

Покидаю Невскую Дубровку, 
Кое-как плетусь по рубежу — 
Отхожу ка переформировку 
И остатки взвода увожу. 

Армия моя не уцелела, 
Не осталось близких у меня 
От артиллерийского обстрела, 
От косоприцельного огня. 

Перейдем по Охтенскому мосту 
И на Охте станем на постой — 

Отдирать окопную коросту, 
Женскою пленяться красотой. 

Охта деревянная разбита. 
Растащили Охту на дрова. 
Только жизнь, она сильнее быта: 
Быта нет, а жизнь еще жива. 

Богачов со мной из медсанбата, 
Мы в глаза друг другу не глядим — 
Слишком борода его щербата, 
Слишком взгляд угрюм и нелюдим. 
Слишком на лице его усталом 
Борозды о многом говорят. 
Спиртом неразбавленным и сапом 
Богачов запасливый богат. 

Мы на Верхней Охте квартируем. 
Две сестры хозяйствуют в дому. 
Самым первым в жизни поцелуем 
Памятные сердцу моему. 
Помню, помню календарь настольный, 
Старый календарь перекидной, 
Записи на нем и почерк школьный. 
Прежде — школьный, а потом иной. 
Прежде буквы детские, смешные, 
Именины и каникул дни. 
Ну, а после — записи иные. 
Иначе написаны они. 

Помню, помню, как мало-помалу 
Голос горя нарастал и креп: 

«Умер папа». «Схоронили маму». 
«Потеряли карточки на хлеб». 

Знак вопроса — исступленно-дерзкий. 
Росчерк — бесшабашно-удалой. 
А потом — рисунок полудетский: 
Сердце, пораженное стрелой. 

Очерк сердца зыбок и неловок, 
А стрела перната и мила, — 
Даты первых переформировок. 
Первых постояльцев имена. 

Друг на друга буквы повалились, 
Сгрудились недвижно и мертво: 
«Поселились. Пили. Веселились». 
Вот и все. И больше ничего. 

Здесь и я с друзьями в соучастье, — 
Наспех фотографии даря, 
Переформированные части 
Прямо в бой идут с календаря. 

Дождь на стеклах искажает лица 
Двух сестер, сидящих у окна; 
Переформировка длится, длится. 
Никогда не кончится она. 

Наступаю, отхожу и рушу 
Все, что было сделано не так. 
Переформировываю душу 
Для грядущих маршей и атак. 

Вижу вновь, как, в час прощаясь 
ранний, 

Ничего на память не берем. 
Умираю от воспоминаний 
Над перекидным календарем. 

6

Сорок пятый год 
перевалил 
Через середину, 
и все лето 
Над Большой Калужской ливень лил, 
Гулко погромыхивало где-то. 

Страхами надуманными сплошь 
Понапрасну сам себя не мучай. 
Что, солдат, очухался! Живешь! 
Как живешь! 
Да так. На всякий случай. 

И на всякий случай подошел 
К дому на Калужской. 
Здравствуй, Шура! — 
Там упала на чертежный стол 
Голубая тень от абажура. 

Калька туго скатана в рулон. 
Вот и все. 
Диплом закончен. 
Баста!.. 
Шура наклонилась над столом, 
Чуть раскоса и слегка скуласта. 

Шура, Шура! 
Как ты хороша! 

Как томится жизнью непочатой 
Молодая душная душа, — 
Как исходит ливнем сорок пятый. 

О, покамест дождь не перестал. 
Ров смертельный между нами вырой. 
Воплощая женский идеал. 
Добивайся, вей, импровизируй. 

Ливень льет. 
Мы вышли на балкон. 
Вымокли до нитки и уснули. 
Юные. В неведенье благом. 
В сорок пятом... Господи... В июле. 

И все лето длится этот сон, 
Этот сон, не отягченный снами. 
Грозовое небо 
Колесом 
Поворачивается 
Над нами. 

Молнии как спицы в колесе. 
Пар клубится по наружным стенам. 
Черное Калужское шоссе 
Раскрутилось посвистом ременным. 

Даже только тем, что ты спала 
Ка балконе в это лето зноя. 
Наша жизнь оправдана сполна 
И существование земное. 

Ливень лил все лето. 
Надо мной 
Шевелился прах грозы летучей. 

А война 
Закончилась весной, — 
Я остался жить на всякий случай, 

7

Отстраняю прочь орудья пытки. 
Заикаюсь. Господи, прости... 
Делаю последние попытки 
Душу помраченную спасти. 

Уезжаю на разьезд пустынный. 
Ревностью насытившись сполна. 
И голубоватый снег простынный 
Стелет прямо под ноги лука, 

А она в глухом полуподвале 
Вспоминает, рухнув на кровать, 
Как ее по кругу предавали, 
Прежде чел\ невестою назвать. 

А потом во тьме кромешно-гслой 
Головой гнетет мое плечо 
И ночами гибелью бесполой 
Дышит мне на щеку горячо. 

8

Множество затейливых игрушек: 
Буратин, матрешек и петрушек, — 
Не жалея времени и сил, 
Мастер легкомысленный придумал. 
Души в плоть бунтующую вдунул. 
Каждому характер смастерил. 

Дергает за ниточку — и сразу 
Буратины произносят фразу, 
А матрешки пляшут и поют, 
Сверхурочно вкалывают, ленятся, 
Жрут антабус, друг на дружке женятся 
Или же разводятся и пьют. 

Мастер! Ты о будущем подумай! 
Что тебе труды твои сулят!! 
У одной игрушки взгляд угрюмый, 
А другая опускает взгляд. 

Из тебя они влияют плохо. 
Выщербили пошлостью твой нож. 
Ты когда-то был похож на Блока, 
А теперь на Бальмонта похож. 

Пахнет миндалем, изменой, драмой; 
Главный Буратино — еретик, 
Даже у игрушки самой-самой 
Дергается веко — нервный тик. 

На ручонках у нее экземой 
Преступает жизни суета. 
Драмой пахнет, миндалем, изменой, 
Приближеньем Страшного суда. 

Выглядит игрушка эта дико, 
Так и тараторит во всю прыть. 
Тщетно уповает Афродита 
Мастера в продукцию влюбить. 

Поклонился бы земным поклоном, 
И, ножа сжимая рукоять, 

Стал бы он самим Пигмалионом — 

На колени не перед кем стать. 

9

Мне бы жить 
немножечко пониже, — 
Но мансарды в нонешнем Париже 
Высоко — одышку наживешь. 
А в моей — вчерашний дым клубится, 
И холсты какого-то кубиста 
Бурно обсуждает молодежь. 

В блюдечке окурок. 
Дым тяжелый, 
Старый дым. 
Элоха пепси-колы 
Отменила джюс и орзнжад. 
Нету больше ни семьи, ни школы, — 
Стоило ли почву орошать. 

Лень 
приборку делать, постирушку, 
Разную и всякую нуду, — 
Заведу смышленую игрушку. 
Ключиком игрушку заведу. 

Жизнь чужую истово корежа, 
Позвоню 
(своя не дорога): 
— Поднимайся, заспанная рожа, 
Едем в ресторан и на бега. 

Временно убью в тебе торговлю — 
Сущность постоянную твою, 

Поселю под собственную кровлю, 
Книгами твой разум разовью. 

Бегать по редакциям заставлю 
Мимо Муленруж и Нотр-Дам. 
Лепет малограмотный исправлю, 
Книжечку составлю и издам. 

В этой самой разлюли-малине, 
От тоски чуть-чуть навеселе, 
Познакомлю я тебя с Феллини, 
Вознесенским, Сартром и Пеле. 

И, не сознавая, что калечу, 
Пагубным инстинктам угожу, — 
Важные контакты обеспечу, 
Главные каналы укажу. 

(Тошно Сартру, ставленнику бога, 
Наглотавшись джина и «Камю», 
После пира, то бишь Диалога, 
Возвращаться в милую семью. 

Колотье какое-то в кумире. 
Мается мыслитель и пророк. 
Чтобы мир царил в семье и в мире, 
Одолжу тебя на вечерок. 

Чтобы не страдал французский гений, 
Будешь ты использован пока 
Как амортизатор возвращений 
В милую семью из кабака. 

В «кадиллаке» сможешь прокатиться, 
На ходу вкушая от щедрот, — 

Вообще знакомство пригодится 
И себя окажет в свой черед. 

ну, а если Сартра для острастки 
За Мао Цзэ-дуна поведут 
И продержат до утра в участке, — 
Ты сумеешь выгадать и тут. 

Позвоню на виллу Сименону, 
Сименон ажанам позвонит — 
Тары-бары, и тебя без шмону 
Выпустят в объятья аонид. 

В департамент не пойдет телега, 
Ну, а если даже и пойдет, — 
Для другого я, для alter ego, 
Целесообразный поворот. 

Даже и телега — не расплата, 
Если воплощаются мечты, — 
В протоколе комиссариата 
Вслед за Сартром напечатан ты. 

Ты исполнил миссию святую 
По благоустройству бытия, — 
Вслед за Сартром, через запятую. 
Значится фамилия твоя.) 

На одной руке уже имея 
Два разэкзэтических кольца. 
Ты 
уже 
идешь, 
уже наглея, 
Но пока 
еще не до конца. 

В пику монпарнасским летописцам, 
Ты живешь, осуществляя план. 
Рыночным, холодным любопытством 
К людям, книгам, сплетням и делам. 

Кроме любопытства ледяного. 
Ничего иного своего. 
Впрочем, это для тебя не ново, — 
Знаешь сам, что нету ничего. 

Ощущаешь сам — и это чувство, 
Вожделенью лютому назло, 
Долю вносит в околоискусство 
И в неподалекуремесло. 

И, непереваренного Ницше 
В животе приталенном неся, 
Ты идешь все выше, то есть ниже. 
Ибо можно все, чего нельзя. 

Преисполнен гонора и спеси, 
Человеком не был, 
сразу сверх- 
человеком стал в эпоху пепси, — 
Энциклопедистов опроверг. 

Ты идешь, способный на любое, — 
Только пользой чутко дорожа, 
В шляпе настоящего ковбоя. 
Выхваченной из-за рубежа. 

В разлюли-малине распроклятой, 
На Монмартре нашем дорогом. 
Будешь ты клиент и завсегдатай, 
Ежели не будешь дураком. 

Ты сперва за все меня за это 
Будешь очень сильно уважать. 
А потом за все меня за это 
Будешь от души уничтожать. 

Нажимай, снимай поглубже стружку 
Со спины того, кто превратил 
В жалкую игрушку-побегушку 
Твой холодный олимпийский пыл. 

Не жалей, выслеживай, аукай, — 
Сдвоенными в челюсть и под дых. 
Ты рожден тоской моей и скукой. 
Отпрыск прародителей седых. 

Я построил дом, но не из бревен, 
А из карт краплениых поперек. 
Потому и пред тобой виновен, — 
Превратил в игрушку, не сберег. 

Ну а ты действительно услышал 
Крик души веселой и больной, 
И на миг тоску мою утишил. 
Сделался игрушкой заводной. 

И за эту страшную работу. 
Подчистую, господи прости, 
Расплатиться я готов по счету 
И черту итога провести. 

Расписаться под чертей итога 
И, передохнув совсем немного, 
Новую 
игрушку 
завести. 

Новую 

игрушку 
заводную 
Поспе передыха завести, — 
Чтоб за водкой бегала в пивную 
И цветы косила травести. 

Пепси-кола не заменит водку. 
Потому что водка не вода. 
Лень 
в мансарде заменить проводку 
Скоро загорятся провода. 

10

Высоко в горах Герцеговины 
Мелочь принимается в расчет, — 
Если утопить стекло кабины, 
Грейдерною пылью занесет. 

Правая выхватывает фара, 
Возле груды пьюков ¹ и лопат. 
Знак дорожный горного обзала, 
Чтоб не угодить под камнепад. 

Повороты вывихнуты круто. 
Жизнь копейкой пляшет на кону, 
кирки. 

Скалы не подвластны стали Крупна, 
Люди не подсудны никому. 

Но вглядись внимательней и зорче 
В родовые каменные корчи, 
В эти схватки гнева и любви, — 
Высоко в горах Герцеговины, 
Где по склонам катятся лавины. 
Чуждого пришельца улови. 

Он храпит в пещере перевала. 
Никогда его не волновало. 
Что о нем в народе говорят. 
Высоко забрался этот шустрый 
Немудренный отпрыск Заратустры, 
Может, серб, а может, и хорват. 

Что они умеют, зти руки, 
И какому служат ремеслу, — 
Опрокинуть в пыльной Баня-Луке 
Мусорную урну на углу. 

Одобряю. Стоящее дело... 
Мчалось время, голову сломя, — 
И за ним чуть-чуть недоглядела 
Связанная с временем семья. 

Действует звереныш этот умный. 
Но не вопреки и не назло: 
Видно, было время ставить урны. 
Время опрокидывать пришло. 

В Баня-Луке битники босые, 
Люты, худощавы м смуглы, 
Не как в Штатах и не как в России, 
А совсем особые — свои. 

Битники не выражены словом 
И не истолкованы пока. 
В Баня-Луке, в городе торговом 
Улица прямая широка. 

Есть мечети. Но молиться негде. 
Отвернулся от страны аллах. 
В Баня-Луке, на прямом проспекте. 
Битники дежурят на углах. 

На проспекте битники дежурят, 
Брови хмурят, чуингвам жуют. 
Сигареты «Филип Моррис» курят. 
Фуги Баха про себя поют. 

Ночь светла. Погода неплохая. 
Засаистит вожак — и там и тут, 
Вдоль всего проспекта, громыхая, 
Мусорные урны упадут. 

А когда вконец надоедает 
У свободы в рабстве пребывать, 
Баня-Луку битник покидает, 
Чтоб свободным сделаться опять. 

Там багрец и охра в листьях палых, 
Там рабами Рима в облаках 
Выбит путь на выщербленных скалах 
И не реставрирован никак. 

Там, в пещере мертвого пророка. 
Подложив под голову гранит, 
В забытьи железком, одиноко, 
Отпрыск Заратустры возлежит. 

Он храпит, худой, длинноволосый, 
Бородой обросший, трезвый в дым, 
И на эпохальные вопросы 
Отвечает храпом молодым. 

11

Жарь, гитара, 
жарь, гитара, 
жарко! 
Барабанных перепонок жалко, 
чтобы не полопались сне, 
открываю рот, 
как на войне 
при бомбежке или артобстреле, — 
не могу понять, по чьей вине 
музыканты эти озверели. 

Ярко свет неоновый горит, 
и о чем-то через стол кричит 
кто-то, 
но не слышу, оглушенный, 
и его не вижу самого — 
яростно, как в операционной, 
бьют 
со всех сторон 
в глаза 
плафоны, 
не жалеют зренья моего. 

Голос новоявленного класса 
в обществе бесклассовом возник — 
электрогитара экстракласса, 
вопль ее воистину велик. 

Молча пей и на судьбу не сетуй 
в ресторане подмосковном «Сетунь» 
Пей до дна, и наливай опять, 
и не вздумай веки разлеплять. 

Только вдруг негаданно-нежданно 
в ресторанном зале 
слишком рано, 
до закрытья минимум за час, 
смолкла оглушительная ария 
электрогитары экстракласс, — 
на электростанции авария — 
в ресторане «Сетунь» свет погас. 

Свет погас — какая благодать 
еле слышно через стол шептать. 

В темноте 
посередине зала 
три свечи буфетчица зажгла, 
и гитара тихо зазвучала 
из неосвещенного угла. 

Свет погас — какая благодать 
чувствовать, 
что свет глаза не режет 
и струна не исторгает скрежет, 
а звучит, как надобно звучать, 
не фальшивит ни единой нотой. 

свет погас — какое волшебство! 
На электростанции 
чего-то, 
что-то, 
почему-то 
не того... 

Неужели все-таки поломка 
будет наконец устранена 
и опять невыносимо громко 
заскрежещет электроструна!! 

Господи! Продли минуты эти, 
не отринь от чада благодать, 
разреши ему при малом свете 
Образ и Подобье осознать. 

Низойди и волею наитья 
на цивилизованной Руси 
в ресторане «Сетунь» до закрытья 
три свечных огарка не гаси. 

Предо мной — закрытый поворот. 
Знаю, не возьмешь его на бога. 
Поворот закрытый — 
это тот, 
За которым не видна дорога. 

Сбавил скорость. 
Торможу. 
Гужу. 
Сам себе твержу: смотри не мешкай. 

Этот поворот не мечен вешкой — 
Он ведет к иному рубежу. 

Поворот закрытый не прямая. 
Но, рассудку трезвому назло, 
Полный газ внезапно выжимаю. 
Чтобы зад машины занесло. 

Где уж там аварий опасаться, 
Если в жизни все наоборот, 
Мне бы только в поворот вписаться, 
Б поворот, в закрытый поворот.