«Летит полет без птиц...»

Автор
Иван Жданов

* * *

Когда неясен грех, дороже нет вины -
и звезды смотрят вверх и снизу не видны.

Они глядят со стороны на нас, когда мы в страхе,
верней, глядят на этот страх, не видя наших лиц.
Им все равно, идет ли снег нагим или в рубахе,
трещат ли сучья без огня, летит полет без птиц.

Им все равно, им наплевать, в каком предметы виде.
Они глядят со стороны, колючий сея свет,
и он проходит полость рук, разомкнутых в обиде,
и возвращается назад, но звезд на месте нет.

Они повернуты спиной, их не увидишь снизу.
И кто - скажите мне - хоть раз подняться выше смог,
чтобы увидеть, как течет не отсвет по карнизу,
не тень ручная по стене, а вне лица упрек?

Как эти звезды приручить, известно только Богу.
Как боль неясную унять, понятно только им.
Как в сердце черном возродить любовь или тревогу?
Молчат. И, как перед собой, пред небом мы стоим.

И снег проходит нагишом, невидим и неслышим,
и продолжается полет давно умерших птиц,
и, заменяя звездный свет, упрек плывет по крышам,
и я не чувствую тебя, и страх живет вне лиц.

* * *

Ты, как силой прилива, из мертвых глубин
извлекающий рыбу,
речью пойман своей, помещен в карантин,
совместивший паренье и дыбу.
Облаками исходит, как мор и беда,
отсидевшая ноги вода.

Посмотри: чернотой и безмолвием ртов,
как стеной вороненой,
зачаженные всплески эдемских кустов
окружают тебя обороной.
И, своею спиной повернувшись, луна
немоту поднимает со дна.

Даже если ты падать начнешь не за страх -
не достигнешь распада.
Ты у спящего гнева стоишь в головах,
как земля поперек листопада.
Сыплет ранами черной игры листопад,
блещет сталью своей наугад.

Ты стоишь по колено в безумной слюне
помраченного дара,
разбросав семена по небесной стерне
как попытку и пробу пожара,
проклиная свой жест, оперенный огнем,
и ладонь, онемевшую в нем.

Не соседи, не дети твои - эти сны,
наяву ли все это?
Ты - последняя пядь воплощенной вины,
ты - свидетель и буквица света,
ты - свидетель, привлекший к чужому суду
неразменную эту беду.

Оттого ли, что сталь прорастает ножом
и стеной обороны,
завернувшись внахлест двуязычным ужом,
словно причет и плач похоронный, -
ты, как рану, цветок вынимаешь из пут
недосчитанных кем-то минут.

* * *

В пустоту наугад обоюдоогромный
вникнет луч напрямик и повиснет, застыв,
и разломится вдруг, и из бездны разлома
брызнет озера сильный и слитный порыв.

И, рядясь в берега, это озеро станет
прозревать от равнин и провидеть от гор,
и зверино и рыбно задышит, и втянет
в тяготенье свое беспредметный простор.

И тогда ты припомнишь, что миру начала
нет во времени, если не в сердце оно,
нет умерших и падших, кого б ни скрывало
от морей и от бездн отрешенное дно.

Никого на дороге: ни мира, ни Бога -
только луч, и судьба преломиться ему,
и движеньем своим образует дорога
и пространство и миг, уходящий во тьму.

Что там видится, что остается в начале,
что уходит сквозь пальцы по пыльным шоссе?
Это вестник без вести, пропавший в печали,
за рассказом растаявший в светлой росе.

    КРЕЩЕНИЕ

    Душа идет на нет, и небо убывает,
    и вот уже меж звезд зажата пятерня.
    О, как стряхнуть бы их! Меня никто не знает.
    Меня как будто нет. Никто не ждет меня.
    Торопятся часы и падают со стуком.
    Перевернуть бы дом - да не нащупать дна.
    Меня как будто нет. Мой слух ушел за звуком,
    но звук пропал в ночи, лишая время сна.
    Задрал бы он его, как волка на охоте,
    и в сердце бы вонзил кровавые персты.
    Но звук сошел на нет. И вот на ровной ноте
    он держится в тени, в провале пустоты.
    Петляет листопад, втирается под кожу.
    Такая тьма кругом, что век не разожмешь.
    Нащупать бы себя. Я слухом ночь тревожу,
    но нет, притихла ночь, не верит ни на грош.
    И где-то на земле до моего рожденья,
    до крика моего в мое дыханье вник
    послушный листопад, уже мое спасенье.
    Меня на свете нет. Он знает: будет крик.
    Не плещется вода, как будто к разговорам
    полузаснувших рыб прислушиваясь, и
    то льется сквозь меня немеющим задором,
    то пальцами грозит глухонемой крови.
    Течет во мне река, как кровь глухонемая.
    Свершается обряд - в ней крестят листопад,
    и он летит на слух, еще не сознавая,
    что слух сожжет его и не вернет назад.


    * * *

    Стоишь одна у входа в этот лес,
    где каждый лист - потомок ожиданий,
    и каждый шаг отчетлив, как последний.

    Уже не вдох стоит перед тобой,
    а ты на вдохе ищешь равновесье -
    так дышат травы, облака и годы.

    Лицо дождя, заплаканное в день,
    когда он шел, теперь уж просветлело -
    его глазами смотришь ты на ветви.

    Ты входишь в куб, зеркальный изнутри,
    где птичья ночь шуршит в его объеме
    и прошлогодний снег щекочет губы.

    Как смертный звук, пробившийся из тьмы,
    еще незримо, но уже знакомо
    слух отстраненный прячется в пылинке.

    Не так ли сердце взвешивает стук?


    * * *

    Мороз в конце зимы трясет сухой гербарий
    и гонит по стеклу безмолвный шум травы,
    и млечные стволы хрипят в его пожаре,
    на прорези пустот накладывая швы.
    Мороз в конце зимы берет немую спицу
    и чертит на стекле окошка моего:
    то выведет перо, но не покажет птицу,
    то нарисует мех и больше ничего.

    Что делать нам в стране, лишенной суесловья?
    По нескольку веков там длится взмах ветвей.
    Мы смотрим сквозь себя, дыша его любовью,
    и кормим с рук своих его немых зверей.
    Мы входим в этот мир, не прогибая воду,
    горящие огни, как стебли, разводя.
    Там звезды, как ручьи, текут по небосводу
    и тянется сквозь лед голодный гул дождя.

    Пока слова и смех в беспечном разговоре -
    лишь повод для него, пока мы учим снег
    паденью с облаков, пока в древесном хоре,
    как лед, звенят шмели, пока вся жизнь навек
    вдруг входит в этот миг неведомой тоскою,
    и некуда идти, - что делать нам в плену
    морозной тишины и в том глухом покое
    безветренных лесов, клонящихся ко сну?

    ДО СЛОВА

    Ты - сцена и актер в пустующем театре.
    Ты занавес сорвешь, разыгрывая быт,
    и пьяная тоска, горящая, как натрий,
    в кромешной темноте по залу пролетит.
    Тряпичные сады задушены плодами,
    когда твою гортань перегибает речь
    и жестяной погром тебя возносит в драме
    высвечивать углы, разбойничать и жечь.
    Но утлые гробы незаселенных кресел
    не дрогнут, не вздохнут, не хрястнут пополам,
    не двинутся туда, где ты опять развесил
    крапленый кавардак, побитый молью хлам.
    И вот уже партер перерастает в гору,
    подножием своим полсцены обхватив,
    и, с этой немотой поддерживая ссору,
    свой вечный монолог ты катишь, как Сизиф.
    Ты - соловьиный свист, летящий рикошетом.
    Как будто кто-то спит и видит этот сон,
    где ты живешь один, не ведая при этом,
    что день за днем ты ждешь, когда проснется он.
    И тень твоя пошла по городу нагая
    цветочниц ублажать, размешивать гульбу.
    Ей некогда скучать, она совсем другая,
    ей не с чего дудеть с тобой в одну трубу.
    И птица, и полет в ней слиты воедино,
    там свадьбами гудят и лед, и холода,
    там ждут отец и мать к себе немого сына,
    а он глядит в окно и смотрит в никуда.
    Но где-то в стороне от взгляда ледяного,
    свивая в смерч твою горчичную тюрьму,
    рождается впотьмах само собою слово
    и тянется к тебе, и ты идешь к нему.
    Ты падаешь, как степь, изъеденная зноем,
    и всадники толпой соскакивают с туч,
    и свежестью разят пространство раздвижное,
    и крылья берегов обхватывают луч.
    О, дайте только крест! И я вздохну от боли,
    и продолжая дно, и берега креня.
    Я брошу балаган - и там, в открытом поле...
    Но кто-то видит сон, и сон длинней меня.

    * * *

    Любовь, как мышь летучая, скользит
    в кромешной тьме среди тончайших струн,
    связующих возлюбленных собою.

    Здесь снегопада чуткий инструмент,
    и черно-белых клавишей его
    приятно вдруг увидеть мельтешенье.

    Внутри рояля мы с тобой живем,
    из клавишей и снега строим дом.
    Летучей мыши крылья нас укроют.
    И, слава богу, нет еще окна -
    пусть светятся миры и времена,
    не знать бы их, они того не стоят.

    Приятно исцелять и целовать,
    быть целым и другого не желать,
    но вспыхнет свет - и струны в звук вступают.
    Задело их мышиное крыло,
    теченье снегопада понесло,
    в наш домик залетела окон стая.

    Но хороша ошибками любовь.
    От крыльев отслоились плоть и кровь,
    теперь они лишь сны обозначают.
    Любовь, как мышь летучая, снует,
    к концу узор таинственный идет -
    то нотные значки для снегопада.
    И черно-белых клавишей полет
    пока один вполголоса поет
    без музыки, которой нам не надо.

    * * *

    * * *

    Пустая телега уже позади,
    и сброшена сбруя с тебя, и в груди
    остывшие угли надежды.
    Ты вынут из бега, как тень, посреди
    пустой лошадиной одежды.

    Таким ты явился сюда, на простор
    степей распростертых, и, словно в костер,
    был брошен в веление бега.
    Таким ты уходишь отсюда с тех пор,
    как в ночь укатила телега.

    А там, за телегой, к себе самому
    буланое детство уходит во тьму,
    где бродит табун вверх ногами
    и плачет кобыла в метельном дыму,
    к тебе прикасаясь губами.

    Небесный табун шелестит, как вода,
    с рассветом приблизятся горы, когда
    трава в небесах заклубится
    и тихо над миром повиснет звезда
    со лба молодой кобылицы.

    * * *

    Прозрачных городов трехмерная тюрьма,
    чья в небесах луны не светится земля,
    где мачты для гробов и статуи ума
    в сыпучее метро уходят до нуля.

    Там скрипка - то капкан, то мертвый каталог
    полетов и судеб, засосанных землей.
    Для безымянных дней единственный итог:
    песочные часы, набитые золой.

      Сайт Светланы Анатольевны Коппел-Ковтун

      Оставить комментарий

      Содержимое данного поля является приватным и не предназначено для показа.

      Простой текст

      • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
      • Строки и абзацы переносятся автоматически.
      • Адреса веб-страниц и email-адреса преобразовываются в ссылки автоматически.