Замужем за Словом. Моя Цветаева

Она скорее заботливая мать, чем любимая жена. К ней не течёт ток - Эфрону нужнее, по её душевным сосудам как бы течет не её, а его кровь, а куда же деваться её собственной? Места нет.... Место её океану предложит только Рильке.

Структура отношений первична, она предшествует личным отношениям; способ общения уже на уровне структур может рождать человека в жизнь или, наоборот,  разрушать жизнь в нём. 

Женщина + мужчина = глубина + структура. Мужчина - носитель структурного начала, потому если муж структурно не даёт нужного, семейный дуэт начинает хромать в том месте, где структурный провал. Хаос начинается не от глубины, а когда глубине не дают формы.

Человеку нужен человек как принимающее сердце, нужен кто-то, кто выдерживает его такого как он есть. Иначе можно сойти с ума или даже умереть. 

Текучая, многослойная, с высоким напряжением смысла, Цветаева находится в состоянии постоянной перегрузки - без поддержки и опоры, без ограждения и защиты, без принятия себя такой как она есть.

Она как женщина несет глубину, но муж не дает крепкой, надежной, защитной (оберегающей) мужской опоры. Она это толкует как неприсвоение и свободу - даёт красивое имя своей нехватке, своей женской непринятости. НЕПРИНЯТОСТЬ она назвала неприсвоением, а иначе - ужасная правда слишком бьет.

Фрагмент письма Цветаевой к В. В. Розанову, Феодосия, 7 марта 1914 года:

«Наш брак до того не похож на обычный брак, что я совсем не чувствую себя замужем...»

И дальше: «Только при нем я могу жить так, как живу — совершенно свободная...».

(Анна Саакянц, «Марина Цветаева. Страницы жизни и творчества»)

Цветаева пишет, что Сергей очень болезненный, что она «дрожит» над ним, что за почти три года совместной жизни не было «ни одной тени сомнения», что их встреча - чудо, он самый родной на всю жизнь, и именно при нем она может жить свободно.
Неприсвоение - не ее буквальное слово здесь. Но её «совершенно свободная» можно прочесть и как не-владение / неприсвоение, и даже как непринятость. 

* * *

Это ведь не только про родину в смысле страна, это и про родину-семью, потому что когда семья есть как родина, не будет такого надрыва про страну:

Быть вытесненной — непременно —
В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведём без льдины —
Где не ужиться (и не тщусь!)
Где унижаться — мне едино...

(Тоска по Родине. 3 мая 1934)

Иметь родину - значит не только иметь место, где тебя принимают, но и быть кому-то по-настоящему родным. И родина может быть не одна, их много в нас: страна, семья, язык, дом, принимающее сердце, место, где человек может быть собой. И цветаевская тоска по родине может быть  не просто тоской по  утраченной стране, а тоской по самой возможности быть собой среди своих,  иметь родину как место где ты есть и нужен кому-то как ты, а не функция или предмет пользования.

Родина-семья начинается там, где есть принимающее сердце другого. Не просто человек рядом, не просто быт, не просто уход, а сердце, которое принимает и выдерживает. Нужен живой отклик, отзеркаливание, свидетельство и доказательство собственной принятости. Поэтому у Цветаевой это не только тоска по стране, а боль того условного «места», где ее некому было выдержать всю целиком, без вычленения только удобного.

Пользоваться женщиной, принимая её заботу - одно, а принимать её в целостности как живую и существующую - другое. А как принять поэта? Невероятно трудно, невыносимо.

Поэзия это структурная вещь, потому поэзией спасается Цветаева от бесструктурности внутри семейных отношений, от хаоса, захватывающего всё больше, от стихий истории и времени...

Замужем за Словом - диагноз Цветаевой.  Если земной муж не дает удерживающую структуру, Слово становится тем, что дает форму глубине: не романтическая замена мужчине, а структурный брак с Логосом. Поэтому поэзия у Цветаевой не украшение и не бегство, а способ быть удержанной формой, когда человеческий дуэт хромает.

Мифом о любви она спасается от нехватки внимательной к ней, заботящейся о ней любви. И миф разрастается - он течет, куда может течь. Миф - сам по себе свободен в рамках своей структуры.

Это поэтический способ творить реальность - именовать вещи своими именами. А тут маленькая женская хитрость - она переименовывает сознательно, но сама же верит в свой поэтический ход - ибо он для неё и есть правда.

Она творит реальность именованием. Поэтому переименование не ложь для неё: она сознательно делает поэтический ход, но верит ему, потому что в её мире созданное словом становится жизнью - «всё сбывается».

Цветаева спасается поэзией не потому, что поэзия «красивее жизни», а потому что поэзия сама структурна - она дает форму, сосуд, контур, где жизнь может пройти и не сразу разорвать человека. Её «мученица» - про это.

-----------------------

* * *
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная моро̀ка!
Мне совершенно всё равно —
Где совершенно-одинокой

Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом и не знающий, что — мой,
Как госпиталь, или казарма.

Мне всё равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —

В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведём без льдины —
Где не ужиться (и не тщусь!)
Где унижаться — мне едино.

Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично — на каком
Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен)
Двадцатого столетья — он,
А я — до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи —
Мне все — равны, мне всё — равно,
И, может быть, всего равнее —

Роднее бывшее — всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты — как рукой сняло:
Душа, родившаяся — где-то.

Та̀к край меня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик —
Вдоль всей души, всей — поперек!
Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё — равно, и всё — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина...

3 мая 1934