Дневник
Этого убеждения придерживается каждое не испорченное умствованиями сознание, точно так же, как и философия, и из этого убеждения исходит философия в своём рассмотрении как духовного, так и природного универсума. Если рефлексия, чувство или какая бы то ни было другая форма субъективного сознания смотрит на настоящее как на нечто суетное, считает, что она оставила его за собою и лучше понимает, как устраивать жизнь, то она носится с суетной мечтой, и так как она обладает действительностью лишь в настоящем, то она сама есть, таким образом, лишь праздная суета. А если, наоборот, идея признаётся тем, что есть лишь идея, лишь представление в некоем мнении, то благодаря философии мы усматриваем, что ничто не действительно, кроме идеи. Вся задача состоит затем в том, чтобы в видимости временного и преходящего познать имманентное, субстанцию, присутствующее в ней вечное. Ибо, вступая в своей действительности вместе с тем во внешнее существование, разумное, которое есть синоним идеи, выступает в бесконечном богатстве форм, явлений и образований, обводит своё ядро пёстрой корой, и сознание прежде всего застревает в последней; лишь понятие проникает через эту кору, чтобы нащупать внутренний пульс и ощутить его биение также и во внешних образованиях. А бесконечно многообразные отношения, создающиеся в этой внешней оболочке благодаря отражению в ней сущности, этот бесконечный материал и его регулирование, не есть предмет философии. Если бы философия захотела его сделать своим предметом, она вмешалась бы этим в дела, её не касающиеся; в этом отношении она может избавить себя от труда давать хорошие советы; Платон мог бы воздержаться от рекомендации нянькам никогда не стоять на месте с детьми, а всегда их качать на руках, и Фихте точно так же мог не заботиться о конструировании, как это тогда называли, усовершенствования паспортной системы, доведя это конструирование до такой степени, чтобы рекомендовать помещение в паспорте подозрительных лиц не только их собственноручной подписи, но и портретов. В такого рода подробностях нет ни следа философии, и последняя может тем паче отказаться от такого рода сверхмудрости, что по отношению к этой бесконечной массе предметов она должна показать себя в высшей степени терпимой. Этим философия покажет, что она дальше всего от той вражды, которую суетное лучшезнайство питает к массе обстоятельств и учреждений, – вражды, в которой мелкота чаще всего находит удовольствие, потому что лишь посредством нее она начинает сознавать свое собственное достоинство.
Наше произведение, поскольку в нём содержится наука о государстве, будет поэтому попыткой постичь и изобразить государство как нечто разумное внутри себя. В качестве философского сочинения оно должно быть дальше всего от того, чтобы конструировать государство, каким оно должно быть; поучение, которое в нём может содержаться, не может ставить себе целью указать государству, каким оно должно быть: оно может быть лишь указанием того, каким образом государство, этот нравственный универсум, должно быть познано.
'Ιδού Ροδος, ἱδού καἱ τὸ πήδημα
Hic Rhodus, hic saltus.
(Здесь Родос, здесь и прыгай).
Постичь то, что есть, – вот в чём задача философии, ибо то, что есть, есть разум. Что же касается отдельных людей, то уж, конечно, каждым и без того сын своего времени; таким образом, и философия есть точно так же современная ей эпоха, постигнутая в мышлении. Столь же глупо думать, что какая-либо философия может выйти за пределы современного ей мира, сколь глупо думать, что отдельный индивидуум может перепрыгнуть через свою эпоху, перепрыгнуть через Родос. Если же его теория в самом деле выходит за её пределы, если он строит себе мир, каким он должен быть, то этот мир, хотя, правда, и существует, однако – только в его мнении; последнее представляет собою мягкий материал, на котором можно запечатлеть всё, что угодно.
Несколько перефразированный, вышеприведенный оборот речи гласил бы следующим образом:
Здесь роза, здесь танцуй.
То, что лежит между разумом как сознающим себя духом, и разумом, как наличной действительностью, то, что отделяет первый разум от другого, что не допускает найти в нём удовлетворение, представляет собою оковы лишь какой-нибудь абстракции, не достигшей освобождения в понятии. Познание нами разума как розы на кресте современности, и, значит, нахождение удовлетворения в последней, эта разумная точка зрения есть примирение с действительностью, которое философия дает тем, кто однажды услышал внутренний голос, требовавший постижения в понятиях, требовавший как сохранения субъективной свободы в том, что субстанциально, так вместе с тем и пребывания своей субъективной свободой не в частном и случайном, а в том, что есть в себе и для себя.
Это представляет собою также и более конкретный смысл того, что мы выше обозначили более абстрактно как единство формы и содержания, ибо форма в её конкретнейшем значении есть разум как постигающее в понятиях познание, а содержание есть разум как субстанциальная сущность и нравственной, и природной действительности; осознанное тожество обоих есть философская идея. Есть какое-то великое упрямство, упрямство, которое делает честь человеку, в решении не признавать никакого нравственного убеждения, пока оно не получит оправдания посредством мысли, – и это упрямство представляет собою характерную черту нового времени, и оно же, кроме того, есть своеобразный, отличительный принцип протестантизма. То, что Лютер указал первый в чувстве и в свидетельстве духа как веру, это же самое более зрелый дух стремится охватить в понятии, освободить себя таким образом в настоящем и благодаря этому найти себя в нём. С государством обстоит точно так же, как с богом, согласно знаменитому афоризму гласящему, что половинчатая философия отдаляет от бога (а такую же половинчатость представляет собою воззрение, согласно которому познание есть приближение к истине), истинная же философия приводит к богу. Подобно тому как разум не удовлетворяется приближением, которое ни холодно, ни горячо, и которое потому извергается, точно также он не удовлетворяется и холодным отчаянием, которое соглашается, что в сём бренном мире всё идет плохо или в лучшем случае посредственно, но полагает вместе с тем, что в нём и нельзя получить ничего лучшего и только поэтому надо находиться в мире с действительностью; познание требует более тесного мира с последней.
Сделаем ещё одно замечание относительно поучения, каким мир должен быть; мы добавим к вышесказанному, что помимо всего прочего философия всегда приходит для такого поучения слишком поздно. В качестве мысли о мире она появляется лишь тогда, когда действительность закончила свой процесс образования и завершила себя. Этому учит понятие, и история также необходимо показывает нам, что лишь в пору зрелости действительности идеальное выступает наряду с реальным и строит для себя в образе интеллектуального царства тот же самый мир, лишь постигнутый в своей субстанции. Когда философия начинает рисовать своей серой краской по серому, это показывает, что некоторая форма жизни постарела, и своим серым по серому философия может не омолодить, а лишь понять её; сова Минервы начинает свой полёт лишь с наступлением сумерек.
Гегель, Г. В. Ф. Философия права. – Гегель, Г. В. Ф. Сочинения. В 14 тт. Т. 7. М.: Соцэкгиз, 1934. Сс. 14 – 18.
1. Комментарий возникает в поле объединения субъекта и объекта. Комментирующим оказывается субъект, комментируемым — объект. Но поскольку объединение субъекта и объекта есть, по А. Ф. Лосеву, личность, то всякий комментарий, во-первых, располагается в личностном поле, специфичном связью человека и предмета его комментирования. А, во-вторых, комментирует не просто субъект, а личность, то есть этот так называемый субъект есть лишь вывод на передний план субъектного качества целостной личности. Таким образом, (1) комментирует личность (2) в личностной сфере, образующейся на стыке комментирующего и комментируемого. Если вы думаете, что на этом сложности закончились и личность сократилась, так нет. Ибо (3) комментируемый предмет, грубо представляемый нами начально как объект, сам оказывается личностным, единением субъекта и объекта, именно потому, что являет собой сплав субъектного качества личности своего творца и некоего объектного материала (в общем случае — словесного, но не обязательно словесного).
Таким образом (1) личность (2) в личностном пространстве комментирует (3) личностный предмет. Пункт (2) ещё более персонализируется, если учесть фактор времени, время в этом пространстве тоже личностно, вовремя сделанный комментарий дорогого стоит, как иная ложка к обеду.
При этом чтобы не потеряться в личностях, следует сделать тонкие между ними различения. (1) В личности комментирующего человека акцентирован субъект. (2) В личностной сфере комментируемого (пространство и время комментария) имеет место баланс субъекта и объекта. Тут обращение к личностному восприятию комментария, ради чего комментарий и делается — личности читателя комментария. (3) В личностном комментируемом предмете акцентирован объект.
2. Нормальная цель комментария троякая: (1) представить целое предмета комментария в наиболее чистом виде, чистом от второстепенного и третьестепенного в самом предмете; (2) сделать ясные выводы от целого к частям, показать как целое управляет (плохо управляет или не управляет совсем) своими деталями; (3) приложить понятое и объяснённое к материалу иного рода, показав понимающую и объяснительную силу данной идеи или формулы в другом материале. Это и называется в герменевтике сходными терминами понимания, объяснения и приложения. Правда, с некоторой точки зрения, термины эти обозначают противоположные процедуры (понимание схватывает уникальную сущность предмета, объяснение встраивает понятый предмет в общую структуру знания, а приложение понятого и объяснённого к другому материалу оказывается неким праксисом относительно этих двух теоретических ступеней), но здесь это различие не так уж релевантно.
Ненормальная цель комментария однобокая: комментатор берёт предмет комментирования ради представления себя самого. И, хватаясь за предмет, комментатор комментирует самого себя. В социальных сетях это представлено шкалой (1) от отметки «Нравится» и слов «Я тоже так думаю!» до (2) полного игнорирования предмета и замены его предметом своим и даже собой, этой любезнейшей сердцу комментатора личностью. Когда в качестве комментария популярному сетевому автору, толкующему об амуниции собак или родине слонов, кем-то из доброжелателей вставляется реклама финансовой компании, распространяющей свои микрокредиты под 1000% годовых, страдающий от популярности автор имеет дело с этим вторым казусом.
Максим Бутин
«Я давно предлагал изменить критерии приёма в высшие учебные заведения. Не надо никаких экзаменов — пусть абитуриент напишет сочинение на пяти страницах, в котором объяснит, почему он хочет поступить на тот или иной факультет. Умение грамотно изложить свои мысли, суть проблемы демонстрирует интеллектуальный багаж человека, уровень его культуры, степень развития сознания. А ЕГЭ, который сегодня используют, не может дать объективной картины знаний школьника. Он построен лишь на знании или незнании фактов. Но факты далеко не всё! Впадает ли Волга в Каспийское море? Ответ на этот вопрос заслуживает не галочки в соответствующей клеточке, а отдельной серьёзной беседы. Потому что миллионы лет назад Волга впадала не в Каспийское, а в Азовское море, география Земли была другой. И вопрос из хрестоматийного превращается в интересную проблему. Чтобы решить её, как раз-то и требуется понимание, которого без чтения и образования добиться невозможно»
С.П. Капица
«Вы спрашиваете, зачем вообще человеку читать. Опять-таки приведу пример: организмы человека и обезьяны очень близки по всем своим характеристикам. Но обезьяны не читают, а человек читает книги. Культура и разум — вот основное отличие человека от обезьяны. А разум основан на обмене информацией и языке. И величайший инструмент обмена информацией — именно книга. Раньше, начиная ещё со времён Гомера, существовала устная традиция: люди сидели и слушали старцев, которые в художественной форме, через сказания и легенды прошедших эпох, передавали накопленные поколением опыт и знания. Потом возникло письмо и вместе с ним — чтение. Традиция устного сказа угасла, а теперь угасает и традиция чтения. Возьмите как-нибудь и хотя бы ради любопытства перелистайте переписку великих. Эпистолярное наследие Дарвина, которое сейчас издаётся, — 15 тыс. писем. Переписка Льва Толстого тоже занимает не один том. А что останется после нынешнего поколения? Их эсэмэски будут издавать в назидание потомкам?»
С.П. Капица
Меньшинство против большинства
Взять хотя бы ведущего интеллектуала 20 в. Уолтера Липпмана (1889-1974 - С.К.), который был либералом вроде Вильсона, Рузвельта, Кеннеди. Он считал, что мы должны различать интеллектуальное меньшинство, т.н. ответственных, и тех, кого он считал невежественными и назойливыми людьми с улицы - остальное население, которым должно быть зрителями, но не участниками событий. Ответственные же... Кстати, любой говорящий об этом всегда по умолчанию оказывается частью интеллектуального меньшинства. Так вот, интеллектуальное меньшинство, люди, которые отвечают за принятие решений, должны быть защищены, говоря его словами, от «топота и рёва дикой орды». Он разработал концепцию производства согласия. Это новое искусство демократии. Нужно не давать невежественным и назойливым профанам вмешиваться.По сути, он полагался на собственный опыт, свои работы 20-х годов. Кстати, их называют «прогрессивными эссе о демократии».Он полагался на свой опыт, полученный в первом и, как ни крути, единственном официальном пропагандистском органе США Комитете Общественной информации (Оруэллу понравился бы этот термин). Именно комитет Криля* (Джордж Криль - С.К.) времён Первой мировой уполномочили превратить пацифистское население в неистовых разжигателей войны. И он неплохо преуспел в этом, под управлением ответственных - интеллектуального меньшинства, которое в какой-то степени не осознавало, что само является мишенью более старого органа пропаганды Британского министерства информации. Ещё одно название в духе Оруэлла, придуманного, по большей части, чтобы контролировать мысли американской элиты, чтобы та в итоге участвовала в великой задаче ввязывания Америки в Первую мировую войну на стороне Англии.
Ещё одним членом Комитета Криля, крайне впечатлённым этими идеями, был Эдвард Бернейс (1891-1995 - С.К.), один из основателей современной индустрии связей с общественностью, человек схожих взглядов. Всё должно контролировать интеллектуальное меньшинство, и нужна особая техника - он назвал её конструированием согласия.
---
*Один журналист - друг Джорджа Криля однажды описал его как человека, который видит только два класса людей - скунсов и величайших людей, которые когда-либо жили. "Величайшие из всех живущих", - объяснял друг, - "многочисленны и включают всех, кто на стороне Криля по любому вопросу, с которым Крилю приходилось иметь дело."
Ноам Хомский
Образование: кому и зачем?
Среди отечественных исследователей рассмотрению темы молчания -посвящена отдельная глава в работе В.В. Бибихина «Язык философии» . Автор с самого начала акцентирует внимание на том, что без исходного молчания речи бы могло и не возникнуть, и поэтому, выбор между молчанием и речью проходит через весь язык, становясь его основой. Но возникает вопрос: если молчание — это основа слова, то зачем нужно делать между ними выбор? Молчать, по мнению философа, способен только человек, только он может удержать тишину словом и всей своей жизнью. Но так как человек есть существо языковое, то молчание для него открывается только в языке, и в нем оно сохранено. Но если молчание является основой слова, то почему же оно сохраняется в слове, ведь природа слов — это знаковые отношения, молчание же, если его рассматривать как отрыв от коммуникации, имеет принципиально иную природу.
Рассмотрению феномена молчания посвящена работа отечественного о исследователя К.А. Богданова «Очерки по антропологии молчания» , где автор пытается рассмотреть различные контексты употребления молчания, и делает это весьма основательным образом. Оценка философом молчания связана с его иррациональной основой, ведь, как говорит автор, ничто так не подчеркивает норму, как абсурдность и парадокс1. Молчание, в опыте которого распознается реальность Другого, выявляется как универсальное противодействие культуры нормативам социальной тавтологии и как , последняя альтернатива того, что было и может быть еще сказано о человеке. Таким образом получается, что молчание приобретает здесь коммуникативную функцию, ибо с помощью него мы познаем Другого. Но ведь для этого есть язык, а не молчание.
Из зарубежных философов тему молчания затрагивал Л. Витгенштейн в своем «Логико-философском трактате». Она выражена в одном из самых запоминающихся и ярких афоризмов его работы: «6.54. О чем невозможно говорить, о том следует молчать»2. Здесь молчание приобретает характер безмолвия» или «невыразимого», что отражает сакральную, мистическую сторону человеческого бытия, для которой не всегда подходит словесная форма. Это понимание молчания роднит его с неявным знанием М. Полани3.
Данный афоризм Витгенштейна пытается разобрать в своей работе «Слово и молчание в русской культуре» М. Эпштейн4. Философ замечает, что само построение этого афоризма, связь его первой и второй частей, объединяет молчание с говорением и, тем самым, ставит под сомнение то, что хотел сказать автор. Значит, у молчания и речи есть нечто общее, какой-то общий предмет. Именно невозможность говорить о чем-то делает возможным молчание о том же самом, поэтому молчание получает свое развитие от разговора и становится дальнейшей формой его проявления. Здесь мы видим подход, который трактует молчание как то, что нашло свою основу в речи. Таким образом, если у Бибихина речь возникла благодаря молчанию, то у Эпштейна, молчание - благодаря речи.
В докладе под названием «Язык»5 М. Хайдеггер повествует о том, что говорить о языке сложнее, чем писать о молчании, а в работе «Бытие и время»6 молчание становится мерой языка. «Язык основывается внутри молчания. Молчание — вот самое скрытое вымеривание меры»7. Но если молчание является мерой, значит, оно уже не является основой, ибо мера создает границы, тогда как основа - еще не значит граница, и, в таком случае, слово является мерой смыслообразующего хаотического пространства молчания. Но у Хайдеггера все наоборот, молчание — это граница слова. В этой книге «Бытие и время» философ исследует молчание, которое предполагает в самом себе существование речи, являясь его границей. Таким образом, сущность человека, по Хайдеггеру, покоится в языке, который рассматривается как самостоятельная, самовластная сила, которую нужно ограничивать, и здесь как раз и необходимо молчание как «чистилище» слов. Таким образом, молчание воспринимается как форма или одежда, которая должна одеться на язык и ограничить его края, превратив в подлинный дом бытия. Получается, что молчание становится неким онтологическим объектом, в котором заложены пределы бытия.
У Мерло-Понти в работе «Косвенный язык и голоса безмолвия»8 появляется идея о том, что молчание является неким контекстом, который находится как бы вовне, но, тем не менее, наделяет смыслом поток происходящих событий. Но ведь контекст также предполагает словесное выражение, значит молчание, будучи контекстом, приобретает свойство знака.
Если попытаться подойти к рассмотрению темы молчания, исходя из этимологии самого понятия, то «молчание» - это «не произносить ничего, не издавать никаких звуков»17. А так как звуковая речь непременно связана с коммуникацией, поэтому молчание традиционно рассматривают, либо как средство коммуникации, и тогда оно воспринимается как особый невербальный язык, либо как средство, освобождающее от пут коммуникации, и тогда молчание противоречит слову. В последнем случае, молчание может быть рассмотрено в психологическом, религиозно-мистическом и эстетическом контекстах.
1 Богданов К.А. Очерк по антропологии молчания. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1998.-С. 272
2 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат// Витгенштейн Л: Философские работы. Ч. 1. - М.: Гнозис, 1994.-С. 73
3 Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии. - М.: Прогресс, 1985.-344 С.
4 Эпштейн М. Слово и молчание в русской культуре //Эпштейн М. Слово и молчание: метафизика русской литературы. - М.: Высшая школа, 2006. - 559 С.
5 Хайдеггер М. Язык. - СПб.: Эйдос, 1991. - 23 С.
6 Хайдеггер М. Бытие и время. - СПб.: Наука, 2006. - 450 С:
7 Хайдеггер М. Бытие и время. - СПб.: Наука, 2006. - С. 233
8 Мерло-Понти М. Косвенный язык и голоса «безмолвия»// Мерло-Понти М. Знаки. - М.: Искусство, 2001. -С. 85
17. Бородай Ю. М. Эротика смерть — табу: трагедия человеческого сознания. - М.: Гнозис, Русское феноменологическое общество, 1996. — 416 С.
Катюхина Татьяна Викторовна (канд.филос.наук)
Философско-антропологический анализ феномена молчания
25. Мы говорили: "если в ком умолкнет волнение плоти, умолкнут представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и небо, умолкнет и сама душа и выйдет из себя, о себе не думая, умолкнут сны и воображаемые откровения, всякий язык, всякий знак и все, что проходит и возникает, если наступит полное молчание, - (если слушать, то-они все говорят: "не сами мы себя создали; нас создал Тот, Кто пребывает врчно") - если они, сказав это, замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, и заговорит Он Сам, один не через них, а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст, не в голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его Самого, Которого любим в созданиях Его; да услышим Его Самого - без них, как сейчас, когда мы вышли из себя и быстрой мыслью прикоснулись к Вечной Мудрости, над всем пребывающей; если такое состояние могло бы продолжиться, а все низшие образы исчезнуть, и она одна восхитила бы, поглотила и погрузила в глубокую радость своего созерцателя - если вечная жизнь такова, какой была эта минута постижения, о котором мы вздыхали, то разве это не то, о чем сказано: "Войди в радость господина Твоего"? когда это будет? не тогда ли, когда "все воскреснем, но не все изменимся"?
26. Я говорил это, если и не так и не этими словами, то Ты знаешь, Господи, что в тот день, когда мы беседовали, ничтожен за этой беседой показался нам этот мир со всеми его наслаждениями, и мать оказала мне: "Сын! что до меня, то в этой жизни мне уже все не в сладость. Я не знаю, что мне здесь еще делать и зачем здесь быть; с мирскими надеждами у меня здесь покончено. Было только одно, почему я хотела еще задержаться в этой жизни: раньше чем умереть, увидеть тебя православным христианином. Господь одарил меня полнее: дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье. Что мне здесь делать?"
XI.
27. Не помню, что я ей ответил, но не прошло и пяти дней или немногим больше, как она Слегла в лихорадке. Во время болезни она в какой-то день впала в обморочное состояние и потеряла на короткое время сознание. Мы прибежали, но она скоро пришла в себя, увидела меня и брата, стоявших тут же, и сказала, словно ища что-то: "где я была?" Затем, видя нашу глубокую скорбь, сказала: "Здесь похороните вы мать вашу". Я молчал, сдерживая слезы. Брат мой что-то сказал, желая ей не такого горького конца; лучше бы ей умереть не в чужой земле, а на родине. Услышав это, она встревожилась от таких его мыслей, устремила на него недовольный взгляд и, переводя глаза на меня, сказала: "посмотри, что он говорит!", а затем обратилась к обоим: "положите это тело, где придется; не беспокойтесь о нем; прошу об одном: поминайте меня у алтаря Господня, где бы вы ни оказались". Выразив эту мысль, какими она смогла словами, она умолкла, страдая от усиливавшейся болезни.
Блаженный Августин. Исповедь
2017 год был годом открывшихся возможностей для всего мира, то есть для каждого в нем обитающего (для обитающих в других мирах - поздравление будет опубликовано отдельно).
Согласно онтологическому устройству реальности - как всегда в этом подлунном мире - открылись и прекрасные и ужасные возможности. Следующий год будет годом реализации тех возможностей, которые либо вы выберете, либо они с вами случатся. Так дайте же себе труд сознательно их выбрать, то есть их идентифицировать clare et distincte (!), ухватив за чуб благоприятный момент, который греки называли Кайросом. За Кайрос, побеждающий Хроноса!!!
А.М.
«Думай медленно, решай быстро»
Даниэль Канеман
* * *
Вообще, это название книги, в которой нобелевский лауреат по экономике и основоположник бихевиористской экономики Даниэль Канеман рассказывает, насколько по-разному наше "испытывающее я" (чувствующее здесь и сейчас) и наше "помнящее я" (оно помнит, что я чувствовал) воспринимают действительность.
«Психологи выделяют два режима мышления, которые мы назовём Система 1 и Система 2. Система 1 срабатывает автоматически и очень быстро, почти не требуя усилий и не давая ощущения намеренного контроля. Система 2 выделяет внимание, необходимое для сознательных умственных усилий, в том числе для сложных вычислений. Пока мы бодрствуем, работают обе системы: первая — автоматически, а вторая — находится в комфортном режиме минимальных усилий. Когда всё происходит гладко, Система 2 принимает предложения Системы 1 совсем или почти без изменений. Как правило, вы верите своим впечатлениям и действуете согласно своим желаниям, и обычно это вполне приемлемо. Система 2 приходит в действие, когда обнаруживается событие, нарушающее модель окружающего мира в представлении Системы 1. Большую часть времени Система 1 отлично выполняет свои функции, однако ей свойственны свои искажения и систематические ошибки, особенно плохо она разбирается в логике и статистике».
Прайминг изменяет наше поведение. У нас нет даже сознательного доступа к Системе 1.
Послесловие к "Котловану" А. Платонова
Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идет; ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай - тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос - в связи с чем и вводится понятие вечной жизни. То же относится и к Аду.
Бытие в тупике ничем не ограничено, и если можно представить, что даже там оно определяет сознание и порождает свою собственную психологию, то психология эта прежде всего выражается в языке. Вообще следует отметить, что первой жертвой разговоров об Утопии - желаемой или уже обретенной - прежде всего становится грамматика, ибо язык, не поспевая за мыслью, задыхается в сослагательном наклонении и начинает тяготеть к вневременным категориям и конструкциям; вследствие чего даже у простых существительных почва уходит из-под ног, и вокруг них возникает ореол условности.
Таков, на мой взгляд, язык прозы Андрея Платонова, о котором с одинаковым успехом можно сказать, что он заводит русский язык в смысловой тупик или - что точнее - обнаруживает тупиковую философию в самом языке. Если данное высказывание справедливо хотя бы наполовину, этого достаточно, чтобы назвать Платонова выдающимся писателем нашего времени, ибо наличие абсурда в грамматике свидетельствует не о частной трагедии, но о человеческой расе в целом.
В наше время не принято рассматривать писателя вне социального контекста, и Платонов был бы самым подходящим объектом для подобного анализа, если бы то, что он проделывает с языком, не выходило далеко за рамки той утопии (строительство социализма в России), свидетелем и летописцем которой он предстает в "Котловане". "Котлован" - произведение чрезвычайно мрачное, и читатель закрывает книгу в самом подавленном состоянии. Если бы в эту минуту была возможна прямая трансформация психической энергии в физическую, то первое, что следовало бы сделать, закрыв данную книгу, это отменить существующий миропорядок и объявить новое время.
Это, однако, отнюдь не значит, что Платонов был врагом данной утопии, режима, коллективизации и проч. Единственно, что можно сказать всерьез о Платонове в рамках социального контекста, это что он писал на языке данной утопии, на языке своей эпохи; а никакая другая форма бытия не детерминирует сознание так, как это делает язык. Но, в отличие от большинства своих современников - Бабеля, Пильняка, Олеши, Замятина, Булгакова, Зощенко, занимавшихся более или менее стилистическим гурманством, т. е. игравшими с языком каждый в свою игру (что есть, в конце концов, форма эскапизма), - он, Платонов, сам подчинил себя языку эпохи, увидев в нем такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности, занимаясь хитросплетениями сюжета, типографскими изысками и стилистическими кружевами.
Разумеется, если заниматься генеалогией платоновского стиля, то неизбежно придется помянуть житийное "плетение словес", Лескова с его тенденцией к сказу, Достоевского с его захлебывающимися бюрократизмами. Но в случае с Платоновым речь идет не о преемственности или традициях русской литературы, но о зависимости писателя от самой синтетической (точнее: не-аналитической) сущности русского языка, обусловившей - зачастую за счет чисто фонетических аллюзий - возникновение понятий, лишенных какого бы то ни было реального содержания. Если бы Платонов пользовался даже самыми элементарными средствами, то и тогда его "мессэдж" был бы действенным, и ниже я скажу почему. Но главным его орудием была инверсия; он писал на языке совершенно инверсионном; точнее - между понятиями язык и инверсия Платонов поставил знак равенства - версия стала играть все более и более служебную роль. В этом смысле единственным реальным соседом Платонова по языку я бы назвал Николая Заболоцкого периода "Столбцов".
Если за стихи капитана Лебядкина о таракане Достоевского можно считать первым писателем абсурда, то Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в "Котловане" следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом. Я говорю - первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм - отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика. Платонов не был индивидуалистом, ровно наоборот: его сознание детерминировано массовостью и абсолютно имперсональным характером происходящего. Поэтому и сюрреализм его внеличен, фольклорен и, до известной степени, близок к античной (впрочем, любой) мифологии, которую следовало бы назвать классической формой сюрреализма. Не эгоцентричные индивидуумы, которым сам Бог и литературная традиция обеспечивают кризисное сознание, но представители традиционно неодушевленной массы являются у Платонова выразителями философии абсурда, благодаря чему философия эта становится куда более убедительной и совершенно нестерпимой по своему масштабу. В отличие от Кафки, Джойса или, скажем, Беккета, повествующих о вполне естественных трагедиях своих "альтер эго", Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее - о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость.
Мне думается, что поэтому Платонов непереводим и, до известной степени, благо тому языку, на который он переведен быть не может. И все-таки следует приветствовать любую попытку воссоздать этот язык, компрометирующий время, пространство, самую жизнь и смерть - отнюдь не по соображениям "культуры", но потому что, в конце концов, именно на нем мы и говорим.
1973
Мы знаем, что добра нет в мире, ибо мир весь во зле лежит; нет добра и в самом человеке, ибо «всяк человек ложь, нет праведного никого, нет разумеющего, нет творящего благостыню, нет даже ни одного». Поэтому каждый раз, как человек действует от себя или от мира, т. е. сообразно с миром, лежащим во зле, — каждый раз, как человек поступает по-своему или по-мирски, он тем самым отделяет и себя и мир от Бога. Источник же всех действий человека есть воля его. Итак, преграда, отделяющая от сущего добра или Бога, есть воля человека. Но этою же самою волей человек может решиться не действовать от себя и от мира, не поступать по своей и мирской воле. Человек может решить: я не хочу своей воли. Такое самоотречение или обращение человеческой воли есть её высшее торжество. Ибо здесь сам же человек отрекается добровольно, своей волей отказывается от своей воли. Насильно нельзя заставить человека изменить свою волю, можно заставить его отказаться от дурного действия — страхом или принуждением, но не от дурной воли, которая есть движение внутреннее, неподверженное внешней силе <…> Бог не хочет быть внешним фактом, который невольно навязывается нам; Бог есть внутренняя истина, которая нравственно обязывает нас добровольно признать её.
В. Соловьёв. «Духовные основы жизни»
Боюсь, Вы подумаете: бред.
Да, но во-первых: если бред, то от Вашей же книги, не от соседней на столе (автор моего «бреда» — Вы!), а во-вторых: только на вершине восторга человек видит мир правильно, Бог сотворил мир в восторге (NB! человека — в меньшем, оно и видно), и у человека не в восторге не может быть правильного видения вещей.
* * *
Боюсь, Вы скажете: кто тебя поставил судьей, кто дал тебе право — хотя бы возносить меня до неба? Ведь и на это нужно право.
Задумываюсь: — на славословье?
Высказанная похвала — иногда нескромность, даже наглость (похвалить можно только младшего!) — но хвала (всякое дыхание да хвалит Господа)? [16 - Псалтирь 150:6.]
Хвала — долг. Нет. Хвала — дыханье.
* * *
И Вы же должны понять, что я не «хвалю», а — потрясена?!
* * *
Сейчас — ночь со вторника на среду — вспоминала, сколько дней назад я Вас видела, верней: сколько дней я Вас не видела. Считаю: Благовещенье — затмение — суббота 28-го старого марта Ваш приход — сегодня что? 31-ое. — Три дня.
Мое первое чувство было — недели две, по тем верстам и верстам вслед за Вашей мыслью и моей мысли к Вам.
Боюсь, Вы подумаете: нищий.
С. М., я не от нищенства к Вам иду, а от счастья.
Марина Цветаева. Записки из черновых тетрадей
