Дневник
Если человек хочет прийти к самому себе, его путь лежит через мир.
* * *
Лишь в той мере, в какой человеку удается осуществить смысл, который он находит во внешнем мире, он осуществляет и себя.
* * *
Мы существуем постольку, поскольку мы открыты для окружающего мира. Человек не для того здесь, чтобы наблюдать и отражать самого себя; он здесь для того, чтобы предоставлять себя, поступаться собой, чтобы, познавая и любя, отдавать себя.
* * *
Насколько соблазнительны популярные разговоры о самоосуществлении и самореализации человека! Как будто человек предназначен лишь для того, чтобы удовлетворять свои собственные потребности или же себя самого.
* * *
Самоактуализация - это непреднамеренное следствие интенциональности человеческой жизни.
* * *
Самореализация возникает спонтанно, и этого не происходит, когда ее делают самоцелью.
Виктор Франкл
Быть человеком - значит всегда быть направленным на что-то или на кого-то, отдаваться делу, которому человек себя посвятил, человеку, которого он любит.
* * *
Человек в жизни всегда стремится выйти за пределы своей личности, тянется к чему-то большему, будь то предназначение, которое ему нужно исполнить, или любовь к другому человеку. Человек раскрывается в служении своему делу или в любви. Чем сильнее он отдается своему делу или любви к ближнему, тем больше в нем человечности, тем ближе он к самому себе.
***
Самоактуализация - это непреднамеренное следствие интенциональности человеческой жизни.
***
Самореализация возникает спонтанно, и этого не происходит, когда ее делают самоцелью.
Виктор Франкл
«Полагаю же, что всякий имеющий ум, признает первым для нас благом ученость, и не только сию благороднейшую и нашу ученость, которая презирая все украшения и плодовитость речи, емлется за единое спасение и за красоту умосозерцаемую, но и ученость внешнюю, которою многие из христиан, по худому разумению, гнушаются, как злохудожною, опасною и удаляющую от Бога. …напротив, надобно признать глупыми и невеждами тех, которые держась такого мнения, желали бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве»
Св. Григорий Богослов. Слово 43.
Путь непосредственного выброса сущности в существование. А это и есть человек, который уже полноценно существует, но непонятно кем он является, кем должен быть. То есть ситуация, которую нам описал экзистенциализм в 20 веке. Трагедия человека в том, что существование предшествует сущности. Любая вещь сначала есть что-то, а потом существует или нет, а человек сначала существует, а потом думает кем бы ему быть или вообще не быть и т.д. всё навыворот.
* * *
Августин является первым экзистенциалистом. Он показывает, что у человека есть выход к Бытию и Благу, в сущности это конвертируемые понятия. Бытие есть Благо, а Благо - Бытие. Об этом хорошо Аверинцев написал в специальной статье, посвящённой средневековой эстетике, в которой показал, что Бытие не нейтральная фиксация наличия, а непременно движение к Благу.
* * *
Мысль о мысли это бытие. Это малая часть неизвестного мне целого. Зато это часть не природы, а того что является Бытием, началом, источником природы. Значит мне дано самосознание как частица Бога. Не может быть части без целого, особенно такая, которая не нуждается в том, чтобы были посредники между частью и целым. То есть она как бы сразу высвечивает целое, которое мне просто не дано непосредственно, ибо я - маленькая часть, но оно мне дано как знание, что целое вообще есть. Это и есть логика онтологического доказательства Бытия Бога.
* * *
Для человека белый свет Абсолюта распадается на спектр (призма природы и ума).
* * *
Если нам дано понятие Бога, то оно не может быть без существующего референта.
* * *
Есть то, более чего нельзя помыслить (невозможно превзойти) - т.н. некоторый максимальный предмет мысли. Тут уже Бытие не обязательно считать предикатом, а можно просто мыслить Абсолют как максимум некий. Что потом сделает Николай Кузанский.
Известное опровержение: Бытие не есть предикат. «Единое и существование не являются родом» (Аристотель. Метафизика). Ну, естественно видом тоже. Потому что ничего не дифференцирует, не обобщает, а применимо к любому объекту. Значит это не предикат. Ну и Кант повторяет знаменитый свой тезис про сто талеров. Сто существующих, сто воображаемых имеют одно и то же содержание. Поэтому, добавляет Кант, критикуя онтологический аргумент, (правда он не с Ансельмом в основном спорит, а с Декартом) поэтому существование есть просто полагание вещи. Хайдеггер замечает, что Бытие не есть реальный предикат, но, тем не менее, оно предикат другого может быть типа, который не обязательно к вещи добавлять. И просто полагание - это конечно полагание, но почему всего лишь? Это чистое полагание, которое нас выводит из теоретического мышления в другое измерение - человек скорее осуществляет волевой акт: говорит явлению ДА или НЕТ, полагает его в поле опыта. (Кант скажет НЕТ онтологическому аргументу, а Гегель скажет ДА).
Александр Доброхотов
Откровение тоже можно принимать критически. То есть, не то, что можно... Ответственность за интерпретацию Откровения несёт человек. И это очень важно, иначе он был бы зомбированным каким-то автоматом. А так получается, что тот способ, которым он принимает и интерпретирует Откровение, является способом его как бы самосоздания, самоопределения. Собственно это и есть настоящий диалог, когда есть как бы два самостоятельных источника информации, и каждый из них интерпретирует.
Александр Львович Доброхотов
Этого убеждения придерживается каждое не испорченное умствованиями сознание, точно так же, как и философия, и из этого убеждения исходит философия в своём рассмотрении как духовного, так и природного универсума. Если рефлексия, чувство или какая бы то ни было другая форма субъективного сознания смотрит на настоящее как на нечто суетное, считает, что она оставила его за собою и лучше понимает, как устраивать жизнь, то она носится с суетной мечтой, и так как она обладает действительностью лишь в настоящем, то она сама есть, таким образом, лишь праздная суета. А если, наоборот, идея признаётся тем, что есть лишь идея, лишь представление в некоем мнении, то благодаря философии мы усматриваем, что ничто не действительно, кроме идеи. Вся задача состоит затем в том, чтобы в видимости временного и преходящего познать имманентное, субстанцию, присутствующее в ней вечное. Ибо, вступая в своей действительности вместе с тем во внешнее существование, разумное, которое есть синоним идеи, выступает в бесконечном богатстве форм, явлений и образований, обводит своё ядро пёстрой корой, и сознание прежде всего застревает в последней; лишь понятие проникает через эту кору, чтобы нащупать внутренний пульс и ощутить его биение также и во внешних образованиях. А бесконечно многообразные отношения, создающиеся в этой внешней оболочке благодаря отражению в ней сущности, этот бесконечный материал и его регулирование, не есть предмет философии. Если бы философия захотела его сделать своим предметом, она вмешалась бы этим в дела, её не касающиеся; в этом отношении она может избавить себя от труда давать хорошие советы; Платон мог бы воздержаться от рекомендации нянькам никогда не стоять на месте с детьми, а всегда их качать на руках, и Фихте точно так же мог не заботиться о конструировании, как это тогда называли, усовершенствования паспортной системы, доведя это конструирование до такой степени, чтобы рекомендовать помещение в паспорте подозрительных лиц не только их собственноручной подписи, но и портретов. В такого рода подробностях нет ни следа философии, и последняя может тем паче отказаться от такого рода сверхмудрости, что по отношению к этой бесконечной массе предметов она должна показать себя в высшей степени терпимой. Этим философия покажет, что она дальше всего от той вражды, которую суетное лучшезнайство питает к массе обстоятельств и учреждений, – вражды, в которой мелкота чаще всего находит удовольствие, потому что лишь посредством нее она начинает сознавать свое собственное достоинство.
Наше произведение, поскольку в нём содержится наука о государстве, будет поэтому попыткой постичь и изобразить государство как нечто разумное внутри себя. В качестве философского сочинения оно должно быть дальше всего от того, чтобы конструировать государство, каким оно должно быть; поучение, которое в нём может содержаться, не может ставить себе целью указать государству, каким оно должно быть: оно может быть лишь указанием того, каким образом государство, этот нравственный универсум, должно быть познано.
'Ιδού Ροδος, ἱδού καἱ τὸ πήδημα
Hic Rhodus, hic saltus.
(Здесь Родос, здесь и прыгай).
Постичь то, что есть, – вот в чём задача философии, ибо то, что есть, есть разум. Что же касается отдельных людей, то уж, конечно, каждым и без того сын своего времени; таким образом, и философия есть точно так же современная ей эпоха, постигнутая в мышлении. Столь же глупо думать, что какая-либо философия может выйти за пределы современного ей мира, сколь глупо думать, что отдельный индивидуум может перепрыгнуть через свою эпоху, перепрыгнуть через Родос. Если же его теория в самом деле выходит за её пределы, если он строит себе мир, каким он должен быть, то этот мир, хотя, правда, и существует, однако – только в его мнении; последнее представляет собою мягкий материал, на котором можно запечатлеть всё, что угодно.
Несколько перефразированный, вышеприведенный оборот речи гласил бы следующим образом:
Здесь роза, здесь танцуй.
То, что лежит между разумом как сознающим себя духом, и разумом, как наличной действительностью, то, что отделяет первый разум от другого, что не допускает найти в нём удовлетворение, представляет собою оковы лишь какой-нибудь абстракции, не достигшей освобождения в понятии. Познание нами разума как розы на кресте современности, и, значит, нахождение удовлетворения в последней, эта разумная точка зрения есть примирение с действительностью, которое философия дает тем, кто однажды услышал внутренний голос, требовавший постижения в понятиях, требовавший как сохранения субъективной свободы в том, что субстанциально, так вместе с тем и пребывания своей субъективной свободой не в частном и случайном, а в том, что есть в себе и для себя.
Это представляет собою также и более конкретный смысл того, что мы выше обозначили более абстрактно как единство формы и содержания, ибо форма в её конкретнейшем значении есть разум как постигающее в понятиях познание, а содержание есть разум как субстанциальная сущность и нравственной, и природной действительности; осознанное тожество обоих есть философская идея. Есть какое-то великое упрямство, упрямство, которое делает честь человеку, в решении не признавать никакого нравственного убеждения, пока оно не получит оправдания посредством мысли, – и это упрямство представляет собою характерную черту нового времени, и оно же, кроме того, есть своеобразный, отличительный принцип протестантизма. То, что Лютер указал первый в чувстве и в свидетельстве духа как веру, это же самое более зрелый дух стремится охватить в понятии, освободить себя таким образом в настоящем и благодаря этому найти себя в нём. С государством обстоит точно так же, как с богом, согласно знаменитому афоризму гласящему, что половинчатая философия отдаляет от бога (а такую же половинчатость представляет собою воззрение, согласно которому познание есть приближение к истине), истинная же философия приводит к богу. Подобно тому как разум не удовлетворяется приближением, которое ни холодно, ни горячо, и которое потому извергается, точно также он не удовлетворяется и холодным отчаянием, которое соглашается, что в сём бренном мире всё идет плохо или в лучшем случае посредственно, но полагает вместе с тем, что в нём и нельзя получить ничего лучшего и только поэтому надо находиться в мире с действительностью; познание требует более тесного мира с последней.
Сделаем ещё одно замечание относительно поучения, каким мир должен быть; мы добавим к вышесказанному, что помимо всего прочего философия всегда приходит для такого поучения слишком поздно. В качестве мысли о мире она появляется лишь тогда, когда действительность закончила свой процесс образования и завершила себя. Этому учит понятие, и история также необходимо показывает нам, что лишь в пору зрелости действительности идеальное выступает наряду с реальным и строит для себя в образе интеллектуального царства тот же самый мир, лишь постигнутый в своей субстанции. Когда философия начинает рисовать своей серой краской по серому, это показывает, что некоторая форма жизни постарела, и своим серым по серому философия может не омолодить, а лишь понять её; сова Минервы начинает свой полёт лишь с наступлением сумерек.
Гегель, Г. В. Ф. Философия права. – Гегель, Г. В. Ф. Сочинения. В 14 тт. Т. 7. М.: Соцэкгиз, 1934. Сс. 14 – 18.
1. Комментарий возникает в поле объединения субъекта и объекта. Комментирующим оказывается субъект, комментируемым — объект. Но поскольку объединение субъекта и объекта есть, по А. Ф. Лосеву, личность, то всякий комментарий, во-первых, располагается в личностном поле, специфичном связью человека и предмета его комментирования. А, во-вторых, комментирует не просто субъект, а личность, то есть этот так называемый субъект есть лишь вывод на передний план субъектного качества целостной личности. Таким образом, (1) комментирует личность (2) в личностной сфере, образующейся на стыке комментирующего и комментируемого. Если вы думаете, что на этом сложности закончились и личность сократилась, так нет. Ибо (3) комментируемый предмет, грубо представляемый нами начально как объект, сам оказывается личностным, единением субъекта и объекта, именно потому, что являет собой сплав субъектного качества личности своего творца и некоего объектного материала (в общем случае — словесного, но не обязательно словесного).
Таким образом (1) личность (2) в личностном пространстве комментирует (3) личностный предмет. Пункт (2) ещё более персонализируется, если учесть фактор времени, время в этом пространстве тоже личностно, вовремя сделанный комментарий дорогого стоит, как иная ложка к обеду.
При этом чтобы не потеряться в личностях, следует сделать тонкие между ними различения. (1) В личности комментирующего человека акцентирован субъект. (2) В личностной сфере комментируемого (пространство и время комментария) имеет место баланс субъекта и объекта. Тут обращение к личностному восприятию комментария, ради чего комментарий и делается — личности читателя комментария. (3) В личностном комментируемом предмете акцентирован объект.
2. Нормальная цель комментария троякая: (1) представить целое предмета комментария в наиболее чистом виде, чистом от второстепенного и третьестепенного в самом предмете; (2) сделать ясные выводы от целого к частям, показать как целое управляет (плохо управляет или не управляет совсем) своими деталями; (3) приложить понятое и объяснённое к материалу иного рода, показав понимающую и объяснительную силу данной идеи или формулы в другом материале. Это и называется в герменевтике сходными терминами понимания, объяснения и приложения. Правда, с некоторой точки зрения, термины эти обозначают противоположные процедуры (понимание схватывает уникальную сущность предмета, объяснение встраивает понятый предмет в общую структуру знания, а приложение понятого и объяснённого к другому материалу оказывается неким праксисом относительно этих двух теоретических ступеней), но здесь это различие не так уж релевантно.
Ненормальная цель комментария однобокая: комментатор берёт предмет комментирования ради представления себя самого. И, хватаясь за предмет, комментатор комментирует самого себя. В социальных сетях это представлено шкалой (1) от отметки «Нравится» и слов «Я тоже так думаю!» до (2) полного игнорирования предмета и замены его предметом своим и даже собой, этой любезнейшей сердцу комментатора личностью. Когда в качестве комментария популярному сетевому автору, толкующему об амуниции собак или родине слонов, кем-то из доброжелателей вставляется реклама финансовой компании, распространяющей свои микрокредиты под 1000% годовых, страдающий от популярности автор имеет дело с этим вторым казусом.
Максим Бутин
«Я давно предлагал изменить критерии приёма в высшие учебные заведения. Не надо никаких экзаменов — пусть абитуриент напишет сочинение на пяти страницах, в котором объяснит, почему он хочет поступить на тот или иной факультет. Умение грамотно изложить свои мысли, суть проблемы демонстрирует интеллектуальный багаж человека, уровень его культуры, степень развития сознания. А ЕГЭ, который сегодня используют, не может дать объективной картины знаний школьника. Он построен лишь на знании или незнании фактов. Но факты далеко не всё! Впадает ли Волга в Каспийское море? Ответ на этот вопрос заслуживает не галочки в соответствующей клеточке, а отдельной серьёзной беседы. Потому что миллионы лет назад Волга впадала не в Каспийское, а в Азовское море, география Земли была другой. И вопрос из хрестоматийного превращается в интересную проблему. Чтобы решить её, как раз-то и требуется понимание, которого без чтения и образования добиться невозможно»
С.П. Капица
«Вы спрашиваете, зачем вообще человеку читать. Опять-таки приведу пример: организмы человека и обезьяны очень близки по всем своим характеристикам. Но обезьяны не читают, а человек читает книги. Культура и разум — вот основное отличие человека от обезьяны. А разум основан на обмене информацией и языке. И величайший инструмент обмена информацией — именно книга. Раньше, начиная ещё со времён Гомера, существовала устная традиция: люди сидели и слушали старцев, которые в художественной форме, через сказания и легенды прошедших эпох, передавали накопленные поколением опыт и знания. Потом возникло письмо и вместе с ним — чтение. Традиция устного сказа угасла, а теперь угасает и традиция чтения. Возьмите как-нибудь и хотя бы ради любопытства перелистайте переписку великих. Эпистолярное наследие Дарвина, которое сейчас издаётся, — 15 тыс. писем. Переписка Льва Толстого тоже занимает не один том. А что останется после нынешнего поколения? Их эсэмэски будут издавать в назидание потомкам?»
С.П. Капица
Меньшинство против большинства
Взять хотя бы ведущего интеллектуала 20 в. Уолтера Липпмана (1889-1974 - С.К.), который был либералом вроде Вильсона, Рузвельта, Кеннеди. Он считал, что мы должны различать интеллектуальное меньшинство, т.н. ответственных, и тех, кого он считал невежественными и назойливыми людьми с улицы - остальное население, которым должно быть зрителями, но не участниками событий. Ответственные же... Кстати, любой говорящий об этом всегда по умолчанию оказывается частью интеллектуального меньшинства. Так вот, интеллектуальное меньшинство, люди, которые отвечают за принятие решений, должны быть защищены, говоря его словами, от «топота и рёва дикой орды». Он разработал концепцию производства согласия. Это новое искусство демократии. Нужно не давать невежественным и назойливым профанам вмешиваться.По сути, он полагался на собственный опыт, свои работы 20-х годов. Кстати, их называют «прогрессивными эссе о демократии».Он полагался на свой опыт, полученный в первом и, как ни крути, единственном официальном пропагандистском органе США Комитете Общественной информации (Оруэллу понравился бы этот термин). Именно комитет Криля* (Джордж Криль - С.К.) времён Первой мировой уполномочили превратить пацифистское население в неистовых разжигателей войны. И он неплохо преуспел в этом, под управлением ответственных - интеллектуального меньшинства, которое в какой-то степени не осознавало, что само является мишенью более старого органа пропаганды Британского министерства информации. Ещё одно название в духе Оруэлла, придуманного, по большей части, чтобы контролировать мысли американской элиты, чтобы та в итоге участвовала в великой задаче ввязывания Америки в Первую мировую войну на стороне Англии.
Ещё одним членом Комитета Криля, крайне впечатлённым этими идеями, был Эдвард Бернейс (1891-1995 - С.К.), один из основателей современной индустрии связей с общественностью, человек схожих взглядов. Всё должно контролировать интеллектуальное меньшинство, и нужна особая техника - он назвал её конструированием согласия.
---
*Один журналист - друг Джорджа Криля однажды описал его как человека, который видит только два класса людей - скунсов и величайших людей, которые когда-либо жили. "Величайшие из всех живущих", - объяснял друг, - "многочисленны и включают всех, кто на стороне Криля по любому вопросу, с которым Крилю приходилось иметь дело."
Ноам Хомский
Образование: кому и зачем?
Среди отечественных исследователей рассмотрению темы молчания -посвящена отдельная глава в работе В.В. Бибихина «Язык философии» . Автор с самого начала акцентирует внимание на том, что без исходного молчания речи бы могло и не возникнуть, и поэтому, выбор между молчанием и речью проходит через весь язык, становясь его основой. Но возникает вопрос: если молчание — это основа слова, то зачем нужно делать между ними выбор? Молчать, по мнению философа, способен только человек, только он может удержать тишину словом и всей своей жизнью. Но так как человек есть существо языковое, то молчание для него открывается только в языке, и в нем оно сохранено. Но если молчание является основой слова, то почему же оно сохраняется в слове, ведь природа слов — это знаковые отношения, молчание же, если его рассматривать как отрыв от коммуникации, имеет принципиально иную природу.
Рассмотрению феномена молчания посвящена работа отечественного о исследователя К.А. Богданова «Очерки по антропологии молчания» , где автор пытается рассмотреть различные контексты употребления молчания, и делает это весьма основательным образом. Оценка философом молчания связана с его иррациональной основой, ведь, как говорит автор, ничто так не подчеркивает норму, как абсурдность и парадокс1. Молчание, в опыте которого распознается реальность Другого, выявляется как универсальное противодействие культуры нормативам социальной тавтологии и как , последняя альтернатива того, что было и может быть еще сказано о человеке. Таким образом получается, что молчание приобретает здесь коммуникативную функцию, ибо с помощью него мы познаем Другого. Но ведь для этого есть язык, а не молчание.
Из зарубежных философов тему молчания затрагивал Л. Витгенштейн в своем «Логико-философском трактате». Она выражена в одном из самых запоминающихся и ярких афоризмов его работы: «6.54. О чем невозможно говорить, о том следует молчать»2. Здесь молчание приобретает характер безмолвия» или «невыразимого», что отражает сакральную, мистическую сторону человеческого бытия, для которой не всегда подходит словесная форма. Это понимание молчания роднит его с неявным знанием М. Полани3.
Данный афоризм Витгенштейна пытается разобрать в своей работе «Слово и молчание в русской культуре» М. Эпштейн4. Философ замечает, что само построение этого афоризма, связь его первой и второй частей, объединяет молчание с говорением и, тем самым, ставит под сомнение то, что хотел сказать автор. Значит, у молчания и речи есть нечто общее, какой-то общий предмет. Именно невозможность говорить о чем-то делает возможным молчание о том же самом, поэтому молчание получает свое развитие от разговора и становится дальнейшей формой его проявления. Здесь мы видим подход, который трактует молчание как то, что нашло свою основу в речи. Таким образом, если у Бибихина речь возникла благодаря молчанию, то у Эпштейна, молчание - благодаря речи.
В докладе под названием «Язык»5 М. Хайдеггер повествует о том, что говорить о языке сложнее, чем писать о молчании, а в работе «Бытие и время»6 молчание становится мерой языка. «Язык основывается внутри молчания. Молчание — вот самое скрытое вымеривание меры»7. Но если молчание является мерой, значит, оно уже не является основой, ибо мера создает границы, тогда как основа - еще не значит граница, и, в таком случае, слово является мерой смыслообразующего хаотического пространства молчания. Но у Хайдеггера все наоборот, молчание — это граница слова. В этой книге «Бытие и время» философ исследует молчание, которое предполагает в самом себе существование речи, являясь его границей. Таким образом, сущность человека, по Хайдеггеру, покоится в языке, который рассматривается как самостоятельная, самовластная сила, которую нужно ограничивать, и здесь как раз и необходимо молчание как «чистилище» слов. Таким образом, молчание воспринимается как форма или одежда, которая должна одеться на язык и ограничить его края, превратив в подлинный дом бытия. Получается, что молчание становится неким онтологическим объектом, в котором заложены пределы бытия.
У Мерло-Понти в работе «Косвенный язык и голоса безмолвия»8 появляется идея о том, что молчание является неким контекстом, который находится как бы вовне, но, тем не менее, наделяет смыслом поток происходящих событий. Но ведь контекст также предполагает словесное выражение, значит молчание, будучи контекстом, приобретает свойство знака.
Если попытаться подойти к рассмотрению темы молчания, исходя из этимологии самого понятия, то «молчание» - это «не произносить ничего, не издавать никаких звуков»17. А так как звуковая речь непременно связана с коммуникацией, поэтому молчание традиционно рассматривают, либо как средство коммуникации, и тогда оно воспринимается как особый невербальный язык, либо как средство, освобождающее от пут коммуникации, и тогда молчание противоречит слову. В последнем случае, молчание может быть рассмотрено в психологическом, религиозно-мистическом и эстетическом контекстах.
1 Богданов К.А. Очерк по антропологии молчания. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1998.-С. 272
2 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат// Витгенштейн Л: Философские работы. Ч. 1. - М.: Гнозис, 1994.-С. 73
3 Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии. - М.: Прогресс, 1985.-344 С.
4 Эпштейн М. Слово и молчание в русской культуре //Эпштейн М. Слово и молчание: метафизика русской литературы. - М.: Высшая школа, 2006. - 559 С.
5 Хайдеггер М. Язык. - СПб.: Эйдос, 1991. - 23 С.
6 Хайдеггер М. Бытие и время. - СПб.: Наука, 2006. - 450 С:
7 Хайдеггер М. Бытие и время. - СПб.: Наука, 2006. - С. 233
8 Мерло-Понти М. Косвенный язык и голоса «безмолвия»// Мерло-Понти М. Знаки. - М.: Искусство, 2001. -С. 85
17. Бородай Ю. М. Эротика смерть — табу: трагедия человеческого сознания. - М.: Гнозис, Русское феноменологическое общество, 1996. — 416 С.
Катюхина Татьяна Викторовна (канд.филос.наук)
Философско-антропологический анализ феномена молчания
25. Мы говорили: "если в ком умолкнет волнение плоти, умолкнут представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и небо, умолкнет и сама душа и выйдет из себя, о себе не думая, умолкнут сны и воображаемые откровения, всякий язык, всякий знак и все, что проходит и возникает, если наступит полное молчание, - (если слушать, то-они все говорят: "не сами мы себя создали; нас создал Тот, Кто пребывает врчно") - если они, сказав это, замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, и заговорит Он Сам, один не через них, а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст, не в голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его Самого, Которого любим в созданиях Его; да услышим Его Самого - без них, как сейчас, когда мы вышли из себя и быстрой мыслью прикоснулись к Вечной Мудрости, над всем пребывающей; если такое состояние могло бы продолжиться, а все низшие образы исчезнуть, и она одна восхитила бы, поглотила и погрузила в глубокую радость своего созерцателя - если вечная жизнь такова, какой была эта минута постижения, о котором мы вздыхали, то разве это не то, о чем сказано: "Войди в радость господина Твоего"? когда это будет? не тогда ли, когда "все воскреснем, но не все изменимся"?
26. Я говорил это, если и не так и не этими словами, то Ты знаешь, Господи, что в тот день, когда мы беседовали, ничтожен за этой беседой показался нам этот мир со всеми его наслаждениями, и мать оказала мне: "Сын! что до меня, то в этой жизни мне уже все не в сладость. Я не знаю, что мне здесь еще делать и зачем здесь быть; с мирскими надеждами у меня здесь покончено. Было только одно, почему я хотела еще задержаться в этой жизни: раньше чем умереть, увидеть тебя православным христианином. Господь одарил меня полнее: дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье. Что мне здесь делать?"
XI.
27. Не помню, что я ей ответил, но не прошло и пяти дней или немногим больше, как она Слегла в лихорадке. Во время болезни она в какой-то день впала в обморочное состояние и потеряла на короткое время сознание. Мы прибежали, но она скоро пришла в себя, увидела меня и брата, стоявших тут же, и сказала, словно ища что-то: "где я была?" Затем, видя нашу глубокую скорбь, сказала: "Здесь похороните вы мать вашу". Я молчал, сдерживая слезы. Брат мой что-то сказал, желая ей не такого горького конца; лучше бы ей умереть не в чужой земле, а на родине. Услышав это, она встревожилась от таких его мыслей, устремила на него недовольный взгляд и, переводя глаза на меня, сказала: "посмотри, что он говорит!", а затем обратилась к обоим: "положите это тело, где придется; не беспокойтесь о нем; прошу об одном: поминайте меня у алтаря Господня, где бы вы ни оказались". Выразив эту мысль, какими она смогла словами, она умолкла, страдая от усиливавшейся болезни.
Блаженный Августин. Исповедь
