Дневник
1. (1) В создании посланий из вечности и бесконечности в нужное время и по конкретному адресу с правильным почтовым индексом имеются своеобразные трудности. (2) Аналогичные трудности имеются и в создании посланий из времени и локального пространства в вечность и бесконечность.
Первый тип трудностей испытывает философ, ибо ему требуется так взглянуть из вечности во время, чтобы время восприняло его взгляд и поняло прищур. А достигается это только тем, что конкретное временное будет просвечено рентгеном вечности до самых костей и тем самым этому конкретному временному показан его смысл и толк.
Второй тип трудностей испытывает поэт, ибо ему в конкретном временном надо показать вечное и бесконечное, ибо фиксировать поток сознания, не несущий в себе ничего, кроме становления, в котором всё возникающее тут же и уничтожается, — фиксировать поток сознания нет смысла, и от потока сознания не добиться никакого толка. Да и зачем что-то выхватывать из потока сознания, если он всегда вместе с любым сознанием, ибо всякое сознание течёт потоком и не останавливается ни на каких порогах.
2. Философ всегда готов ценить подлинную поэзию, то есть те художественные создания, в которых удача возведения временного к вечному несомненна.
Аналогично и поэт, ежели он не ремесленник и поэзия для него не тривиальное рукомесло, готов ценить подлинно глубокую мысль.
И философ, и поэт заняты одним и тем же предметом. Только философ движется с небес абстракции на Землю конкретики и даже углубляется к самым первым основаниям Мира. А поэт поднимается вверх, на небеса, тащит своё создание в Рай, часто контрабандным путём и не предъявляя пропуск апостолу Петру, привратнику Рая и начальнику единственного контрольно-пропускного пункта тамошней закрытой корпорации вечного блаженства и нескончаемой радости.
3. Действительно, чем бы поэт, философ или плотник ни занимались, в конце концов, они воздействуют на мир, так что различаться их амплуа могут лишь способами воздействия, охватом большего или меньшего пространства, выбором времени воздействия и т. п. Вот одно из таких уточнений специфики: разнонаправленность духовных движений философа и поэта.
Эта разница видна мне из рассмотрения итогов того и другого движения.
Произведение нормального философа, а не философа англо-американского или новейшего французского, по внешней форме абстрактно. И оно, к сожалению, останется пустой абстракцией, если так или иначе не свяжется с конкретикой земной реальности. В абстрактных рассуждениях философа надо высмотреть эту, осмысляющую себя через философа, земную и даже подземную реальность. С неба абстракции, ровным сводом распростёршегося надо всем миром и одинаково значимого для всего мира, философ ступает на земную почву: чернозём, подзолистую или суглинок. На неё и приземляет своё творение. Как М. Хайдеггер в Месскирх и Шварцшильд.
Произведение поэта, напротив, начинает с чувственных образов, с описания событий, исторических или выдуманных, начинает с земной реальности. Но в этой реальности читатель должен искать и находить какой-то всеобщий смысл, какую-то общую ему с поэтом и другими людьми значимость. Если этого в произведении нет, поэзия превращается в суповой набор психики, эмпирический корм сознания: поэзия оказывается тождественной вербализованному потоку сознания, говоря проще — болтовне кумушек на скамейке.
Вот почему я мыслю произведение философа как некое движение мысли сверху вниз, а произведение поэта — как движение поэтических образов снизу вверх. Где-нибудь в верхних слоях атмосферы они встречаются, приветственно улыбаются, шлёпают друг друга по рукам и едут дальше, как и прежде, каждый своим путём.
4. Непрерывно философски мыслить — занятие вдохновенное и несущее блаженство, если только философа не отвлекают заботы повседневности. Мне, мыслящему непрерывно и постоянно, доставляет трудность не столько мысль, сколько выбор предмета, который стоит подвергнуть осмыслению. Не всякий предмет этого достоин. Но как только он выказывает этот свой значимый статус, так можно считать, что он уже захвачен мыслью и его сущность начинает высвечиваться поначалу всполохами и случайно, а потом уже горит ровным мощным светом, переливаясь только ей присущими оттенками цветов, демонстрируя тем самым свою неповторимую палитру. Тут замечаешь, что сущность может крайне быть непохожей на свой предмет и, однако же, сомнений в принадлежности предмета своей сущности как-то и не возникает даже.
А что поэт? Поэт по преимуществу живёт с поэтическими образами, они составляют сферу его бытия. Непрерывное общение с ними делают поэта существом не от мира сего. Легкомыслие поэта позволяет ему свободно летать, совершенно не затрудняясь любой своей взлётной массой или наличием керосина. Были бы крылья. А крылья у поэта есть всегда. Ах, вот он, снова взлетел!
Максим Бутин
Об искаженном восприятии песен детьми и не только.
- Шумелка-мышь, деревья гнулись
- У Юрия Антонова вместо "....скрылась из глаз в пелене января" отчетливо слышалось: "Она вышла из мая и скрылась из глаз пельмени варя".
- А я в детстве вела песенник, в котором была очень забавная песня, которая мне очень нравилась - "Портрет твой, портрет рисунка падла ты косой" ))) Пабло Пикассо??
- Закрой за мною дверь, я - мухожук.
- В тупик ставила песня про "коклету" (так я в детстве называла котлету). Есть такая песня: " И, дыша землёю разогретой, Ты явись мне в дальнем далеке, Светлая и звонкая КОКЛЕТА (как лето), С белою ромашкою в руке".
- То, что сразу вспомнилось — знаменитая песня Меладзе и ВИА Гра про несчастного человека по имени "Стоша Говнозад", которая на самом деле "сто шагов назад".
- - Ну, и "Песня про каку": КАКУ вижу, КАКУ слы-ышу, Все во мне заговорит, Вся душа-а-а моя пыла-а-ает, Вся душа моя горит"
- Всем известная песня Саруханова "Скрип колеса". Все время думал что там поется про скрипку, которая лиса.
- Первая же строчка в песне Бернеса про Костю-морячка "Шаланды, полные кефали" в детстве не поддавалась точной расшифровке. Вроде и слышалось всё правильно, но что это за полные шаланды и что они делали (кифали - глагол в прошедшем времени!), оставалось загадкой до весьма сознательного возраста.
- В мюзикле "Собор Парижской Богоматери" есть известная песня Belle. Там есть фраза "в раба мужчину превращает красота", которую я упорно слышала как "в ДРОВА мужчину превращает красота".
- Только недавно увидев шоколадку с ямайским ромом поняла, что в песне "Помоги мне" из Бриллиантовой руки поется: "ямайским ромом пахнут сумерки". Всю жизнь думала, что "я майским ромом пахну в сумерки". Все же логично - девушка одинокими вечерами пьет некий майский ром и им пахнет)
- Когда-то читала обсуждение "Что в песнях Земфиры вы слышали не так", самое шедевральное было: "Я несла бачок" вместо "я не слабачок" в песне Самолёт. Но это ещё не всё - в песне поётся "я никак не слабачок", то есть она его ещё и никак несла, плохо несла, а тут ещё и перестрелки)
- В первом классе школы в гимне СССР мне чудилось "бессмертный индей коммунизма". Честное слово, так было пока я у мамы и папы не спросил "а кто это - бессмертный индей коммунизма?"
- В песне Никиты Горюка "Тону во снах" все время слышится "Да ну вас нах".
Из инета
Я иногда задумываюсь, по каким признакам я определяю "своих". Кого я склонен определять как "социально близких"? В результате вся сумма перебираемых мною признаков сводится к простой формуле: наиболее "своими" я считаю тех, кому смешно или не смешно то же самое, что и мне. "Свои" - это те, с кем мне не надо всякий раз заново заключать культурные конвенции. Это те, для кого представления о стиле и пошлости если не одинаковы, то взаимопонятны. Это те, кому не надо ничего объяснять, с ними достаточно переглянуться. Это скорее всего не универсально. Но это надёжно.
Лев Рубинштейн
Само слово «верующий» в современном русском дискурсе вовсе не значит «человек, который верит или верует» во что бы то ни было. Словом «верующий» обозначается, судя по нашей с вами автоматической реакции, «человек, освобожденный от ответственности за насилие, мотивированное оскорблением его чувств», «человек, который может представлять угрозу для окружающих».
Гасан Гусейнов. Интервью «В России люди принимают насилие как проявление особого права власти»
Во всякой любви есть момент отвращения или разочарования. Он неминуем, и преодоление его есть переход от мнимой любви, от мимолетной влюбленности к настоящему чувству, не боящемуся деталей.
Влюбленность — это жажда любви, постоянный и непрочный вымысел. Вторжение реальностей разрушает его. Стоптанный каблук или порванный чулок у любимой женщины. Влюбленность обща, она не знает сама себя — и между тем боится деталей, боится узнавания.
Влюбляются обычно в красивых, а любят великих.
Как только детали преодолены, начинается любовь. Она принимает все как нечто законное, она узаконивает неэстетичное в любимом человеке, ибо видит в нем истинное, ибо сама истинна. Как все свободное, она есть творчество. Она берет любимого человека как материал и творит из него нечто высшее.
Давид Самойлов. Дневник, 18.03.1945
У вас там, — и всюду — охают и охают. Беда! беда! и беда видна. Но никому в голову не приходит — загородить и завалить источник беды. Как шла французская революция?
Сначала распространились материалистические воззрения. Они пошатнули и христианские и общерелигиозные убеждения. Пошло повальное неверие: Бога нет; человек — ком грязи; за гробом нечего ждать. Несмотря однако на то, что ком грязи можно бы всем топтать, у них выходило: не замай! не тронь! дай свободу! И дали! Начались требования — инде разумные, далее полуумные, там безумные. И пошло все вверх дном.
Что у нас?! У нас материалистические воззрения все более и более приобретают вес и обобщаются. Силы ещё не взяли, а берут. Неверие и безнравственность тоже расширяются. Требование свободы и самоуправства — выражается свободно. Выходит, что и мы на пути к революции.
Как же быть? Надо — свободу замыслов пресечь — зажать рот журналистам и газетчикам. Неверие объявить государственным преступлением. Материальные воззрения запретить под смертною казнью. Материальные воззрения чрез школы распространяются. Лапласовская теория самообразования мира с прибавкою Дарвиновских бредней идет в уроках. После школы и в письмена она вошла, и всюду приносит плод неверия. Кто виноват в этом? Правительство. Оно позволило. Следовательно, кому следует все это пресечь? Правительству. Прикажет и все исправится.
Письма Святителя Феофана Затворника
Письмо от 3 мая 1881 года
---------
Все мы люди, все ошибаемся. Конечно, это глупость, которая в том числе поясняет почему случилась революция. Уж если свт. Феофан так рассуждал, то что ж говорить о простых ведомых попах. И что поражает воображение, ныне ведь в ту же сторону толкают православных.
Евгений Яковлевич Весник :
— Ты сумей нажить себе врагов. А они тебе сами славу сделают.
Я попросил Евгения Яковлевича объяснить эту фразу.
— Враг необходим. — сказал Артист. — Враг сердится на тебя, повсюду напоминает о тебе, трезвонит о тебе на каждом углу — и в итоге создает тебе славу. А друг... Увы, друг, как правило, предает. Как только ты теряешь должность, перестаешь быть денежным человеком, женишься — друг исчезает... Получается, что друг — это человек, который временно разделяет твои интересы, увлечения... Временно нужен. Не более того. К сожалению. Самым большим моим другом была собака. Но говорить на эту тему тяжело и долго. Повесть можно написать.
Евгений Степанов. ФБ
Семя кедра может посмотреть на себя и сказать: "Как я прекрасно, полно сил и жизненной мощи! Я - уже кедр. Лучше кедра, ибо я его суть".
Но я, я говорю, что оно пока еще пустое место. Оно - повозка, кладь, путь. Оно - переключатель. Так пусть совершит переключение. Пусть, не торопясь, подведет землю к дереву. Пусть выстроит кедр во славу Господа. Я буду судить, каково оно, по его кроне.
И точно так же смотрят на себя люди: "Я такой или этакий..." Они кажутся себе сокровищницей. В сокровищницу, где сложены необыкновенные богатства, непременно ведет дверь. Достаточно найти ее на ощупь. Случай поможет, и хлынут потоком стихи. А ты, застыв в неподвижности, будешь слушать их голос.
Так поступает негритянский колдун. С видом знатока рвет он случайные травки, собирает что ни попадя. Складывает все в большой котел и варит безлунной ночью. Приговаривая слова, слова и снова слова. Он ждет, что от его котла изойдет незримая сила и опрокинет войско, что движется к его хижине. Но нет силы. Он вновь принимается за дело. Изменяет слова. Меняет травы. И желание его не пропадает втуне. Видел и я, как древесное тесто и черный отвар опрокидывали царство. Я имею в виду мою грамоту с объявлением войны. Я видел котлы, из которых вылетала победа. В них изготовляли порох. Видел, как слабое дрожанье воздуха, вышедшее из одной груди, поджигало мой народ, словно пожар. Так призывали к бунту. Видел я и расположенные особым порядком камни, благодаря им плыл корабль тишины.
Но я никогда не видел, чтобы что-то получилось из случайно собранных предметов, если бы не было объединившей их воедино человеческой души. Если от стихов я могу заплакать, то куча детских кубиков с буквами не выжала ни из кого ни одной слезы. Непроросшее семя - пустое место, сколько бы ни восхваляло себя за то дерево, на которое пока себя не потратило.
Конечно, ты стремишься к Господу. Но из того, кем ты можешь стать, совсем не следует, что сейчас ты уже таков. Всплески твоих желаний бесплодны. В знойный полдень семечко, даже если оно семя кедра, не даст мне тени.
Жестокие времена пробуждают спящего ангела. Продираясь сквозь нас, разрывает он свои пелены и слепит глаза светом! Ох уж эти наши тесные, скудные языки, пусть ангел вместит всех нас и сольет воедино! Пусть ангел возопит вместо нас. Возопит, призывая то, чего нет. Возопит, ненавидя бунты и мятежи. Возопит, требуя хлеба. Пусть преисполнит значимости жнецов, или жатву, или ветер, что гладит ниву, или любовь, или еще что-нибудь, нуждающееся в постепенности и неспешности.
Но ты, грабитель, отправляешься в веселый квартал и затеваешь сложную игру, надеясь заманить любовь и заставить ее отозваться, - любовь откликнется на простое прикосновение твоей жены к твоему плечу.
Согласен, лишь магия веками установленного уклада ведет тебя к поимке добычи - добычи, что ничем не похожа на ловушку, добычи вроде трепещущего счастьем сердца; северяне ловят ее раз в году, с помощью запаха смолы, украшенной елки и горящих свечек. Но я назову ложной магией, ленью и непоследовательностью помешивание в твоем котле случайных травок в надежде на чудо, которого ты не приготовил. Забыв сбыться, ты пытаешься назначить встречу с самим собой. Не надейся. Бронзовые двери затворились перед тобой.
Цитадель
Часто верят, что радует готовое. Что можно просто-напросто наслаждаться весной. Но нет сладости у весны, если ты не преобразился в растение, чтобы насладиться ею. Нет сладости у любви, если ждешь, что тебя одарит ею красивое лицо. Чужое произведение может растрогать тебя своей мукой, но песня галерников о лишениях и разлуке запомнится тебе, только если ты сам мучительно расставался, если неумолимая судьба казалась тебе галерой.
Тот, кто без тени надежды на успех выгребал к рассвету, поймет песню галерника; тот, кто изнемогал от жажды в пустыне, поймет песню о лишениях и разлуке. Но если ты ничего не выстрадал, ты пуст, и дать тебе что-то невозможно.
Нет, деревня не стихотворение, которым ты можешь безмятежно наслаждаться, восторгаясь горячей похлебкой на ужин, благорасположением людей, мирным запахом молока в хлеву и праздничным фейерверком на площади. Откуда взяться в тебе празднику, если он не завершил череду каждодневных тягот? Если он не напоминает тебе, как после долгих лет рабства наступила свобода, после долгих лет ненависти - любовь, если он не память о спасительном чуде, осветившем мрак безнадежности? Все вокруг для тебя молчит, и счастья у тебя не больше, чем у коровы.
Цитадель
Благодатна только молитва, а молитва - это самозабвенное дарение себя, чтобы наконец сбыться. Ты же птица, она вьет гнездо, и в нем тепло; ты же пчела, она собирает мед, и он сладок; ты же человек, он лепит вазу, любя только вазу, только любя, а значит, молитвенно. Ты влюблялся в стихи, написанные ради денег? В стихах ради денег не бывает поэзии. В вазе для конкурса нет благоговения перед Господом. В ней есть твое тщеславие, корысть и притязания невысокого полета.
* * *
Облагораживает душу не использование готового, а творческое горение.
Антуан де Сент-Экзюпери. Цитадель
Я запрещаю торговцам расхваливать свой товар. Слишком быстро они становятся учителями и научают видеть в средстве цель. Они сбивают нас с дороги, мы сбились и покатились вниз. Если торговцам нужно сбыть с рук пошлятину, они постараются опошлить тебе душу. Кто спорит: хорошо, что делаются вещи, которые служат человеку. Но нехорошо, если человек становится мусорницей для вещей.
Экзюпери. Цитадель
Я изменился с начала войны. Теперь я презираю все, что интересно мне, именно мне самому... Я болен странной, неотвязной болезнью - всеобъемлющим безразличием. Хочу закончить свою книгу(1). Вот и все. Я меняю себя на нее. Мне кажется, что она вцепилась в меня, как якорь. В вечности меня спросят:
“Как ты обошелся со своими дарованиями, что сделал для людей?” Поскольку я не погиб на войне, меняю себя не на войну, а на нечто другое. Кто поможет мне в этом, тот мой друг. Единственной помощью будет избавить меня от споров. Мне ничего не нужно. Ни денег, ни удовольствий, ни общества друзей. Мне жизненно необходим покой. Я не преследую никакой корыстной цели. Не нуждаюсь в одобрении. Я теперь в добром согласии с самим собой. Книга выйдет в свет, когда я умру, потому что мне никогда не довести ее до конца. У меня семьсот страниц. Если бы я просто разрабатывал эти семь сотен страниц горной породы, как для простой статьи, мне и то понадобилось бы десять лет, чтобы довести дело до завершения. Буду работать не мудря, покуда хватит сил. Ничем другим на свете я заниматься не стану. Сам по себе я не имею больше никакого значения и не представляю себе, в какие еще раздоры можно меня втянуть. Я чувствую, что мне угрожают, что я уязвим, что время мое ограничено; я хочу завершить свое дерево. Гийоме погиб, я хочу поскорей завершить свое дерево. Хочу поскорей стать чем-то иным, не тем, что я сейчас. Я потерял интерес к самому себе. Мои зубы, печень и прочее - все это трухляво и само по себе не представляет никакой ценности. К тому времени, когда придет пора умирать, я хочу превратиться в нечто иное.
Быть может, все это банально. Меня не уязвляет, что кому-нибудь это покажется банальным. Быть может, я обольщаюсь насчет своей книги; быть может, это будет всего лишь толстенный посредственный том, мне совершенно все равно - ведь это лучшее из того, чем я могу стать. Я должен найти это лучшее. Лучшее, чем умереть на войне.
Пакостная газетная война(2) впервые почти меня не задела. В иные времена я потратил бы на это месяц. Но теперь что бы обо мне ни говорили - я только посмеиваюсь. Я очень спешу. Спешу изо всех сил. Мне недосуг прислушиваться ко всему этому. Будь смерть лучшим, на что я теперь способен, - я готов умереть. Но я ощущаю в себе призвание к тому, что кажется мне еще лучше. И все, с этим покончено. Теперь я на всех смотрю с точки зрения своего труда и людей делю на тех, кто за меня и против меня. Благодаря войне, а потом и благодаря Гийоме я понял, что рано или поздно умру. Речь идет уже не об абстрактной поэтической смерти, которую мы считаем сентиментальным приключением и призываем в несчастьях. Ничего подобного. Я имею в виду не ту смерть, которую воображает себе шестнадцатилетний юнец, “уставший от жизни”. Нет. Я говорю о смерти мужчины. О смерти всерьез. О жизни, которая прожита. (...)
Антуан де Сент-Экзюпери
Письмо Х. [Лос-Анджелес, 8 сентября 1941 г.]
Перевод с французского Е. Баевской
------
(1) Хочу закончить свою книгу. - Имеется в виду "Цитадель".
(2) Пакостная газетная война... - 30 января 1941 г. в американских газетах появилось сообщение о том, что французское коллаборационистское правительство Виши назначило Сент-Экзюпери членом созданного в Виши "национального совета". Чувствуя себя скомпрометированным, писатель на следующий день заявил в американской печати и по радио, что впервые узнал о назначении из газет и "отклонил бы его, если бы моего согласия спросили". Этот случай дал, однако, недругам Сент-Экзюпери повод обвинять его в сотрудничестве с вишийским правительством (см. с. 152-153 наст. изд.).
Сергей Зенкин
На что понадеяться, если тебе не видно света, излучаемого не вещью, а смыслом? Я вижу, ты грустно застыл у двери.
- Что с тобой?
Ты не знаешь и принимаешься жаловаться на жизнь.
- Жизнь меня больше не радует. Спит жена, отдыхает осел, зреет зерно. Тупое ожидание мне в тягость, тоскливо мне жить и скучно.
Ребенок, растерявший игрушки, не умеющий видеть незримое. Я сажусь возле тебя и учу. Печалит тебя утраченное время, снедает тебя тоска собственной неосуществленности.
Часто говорят: "Нужна цель". Хорошо, что ты плывешь, ты нарабатываешь себе берег. Скрипучий ворот нарабатывает тебе воду для питья. Копая землю, нарабатываешь золото нивы. Любя дом, жену, нарабатываешь детские улыбки. Медленно расшивается золотой ниткой наряд, нарабатывая праздник. Но что наработается, если ворот ты крутанул ради скрипа, сшил одежду, чтобы сносить, и любовью занимался, чтобы позаниматься любовью? Что бы ты ни делал, все износится очень быстро, ничего не вернув тебе взамен.
Ты как будто попал на каторгу, куда я отправляю нелюдь. Там, на каторге, долбят землю только для того, чтобы долбить. Один удар заступом, еще один, и еще, и еще. От долбежки в людях ничего не меняется. Они плывут и не видят берега, очерчивая круг за кругом. Они ничего не нарабатывают, они не путь, не кладь, не повозка, увлекаемая к неведомому свету. Но пусть будет над тобой то же палящее солнце, перед тобой - та же тяжкая дорога, на лбу - тот же пот, но раз в году ты будешь находить чистой воды алмаз, все изменилось, сияющий свет стал твоим божеством. Алмаз придал смысл твоей тяжкой работе заступом. И ты уже умиротворен, словно дерево, тебе открыт доступ к смыслу жизни, который состоит в том, чтобы подниматься тебе со ступени на ступень все ближе к Господней славе.
Ты перекапываешь землю ради зерна, шьешь ради праздника и долбишь камень ради алмаза, а те, что кажутся тебе счастливыми, богаче тебя только знанием о Божественном узле, что связует все воедино.
Тебе никогда не узнать покоя, если ты ничего не преобразишь на свой лад. Если не станешь путем, кладью, повозкой. Только так бежит кровь по жилам царства. Но ты захотел, чтобы чтили тебя самого. Ты стараешься урвать у мира частичку, которая тебе послужила бы. Но что ты найдешь, если нет и тебя? Добытые тобой вещи ты бросаешь беспорядочной кучей в помойную яму.
Ты ждешь, чтобы пришло к тебе что-то со стороны, чтобы явился ангел и оказался тобой. Но что даст тебе этот двойник? К тебе словно бы заглянет сосед, и только. Однако я вижу, не похожи между собой спешащий к больному ребенку, торопящийся к любимой и тот, кто идет в пустой, холодный дом, хотя никак их не отличишь на взгляд; поэтому я и назначаю встречу с собой, вижу гавань за пределом вещности, значимой только для взгляда, и тогда все меняется. Я стараюсь быть семенем, вырастающим из работы, человеком, вырастающим из ребенка, водой, добытой из пустыни, алмазом, преодолевшим капли пота.
Я понуждаю тебя строить в себе свой дом.
Когда дом будет готов, в нем появится житель, что оживит твое сердце.
Экзюпери. Цитадель, 188
Перевод с французского: Марианна Кожевникова
Ты хочешь иметь колодец, чтобы он служил твоим нуждам, - тебе нужна вода. Но присутствие воды куда менее значимо, чем ее отсутствие. Кто не умирал от жажды, не родился к жизни.
Лучшим жителем будет тот, кто иссыхал от пустынного безводья, мечтая о знакомом колодце, слыша в горячечном бреду скрип ворота, а не тот, кто всегда пил вдоволь из водопровода и не подозревает, как сладка колодезная вода, к которой ведут звезды.
Я чту жажду не потому, что она открыла тебе телесную необходимость воды, а потому, что принудила тебя читать звездную карту, ловить ветер, присматриваться к следам врага на песке.
Пойми главное. Речь не о том, чтобы лишениями и надругательством над жизнью заставить тебя ценить жизнь дороже. Просто, лишив тебя воды, я делаю главным в тебе желудок. Но я хочу, чтобы жажда и возможность утолить ее приобщили тебя к священнодействию: ты идешь при свете звезд, скрипит ржавый ворот, и его песня преображает твою дорогу в молитвословие: вода - необходимость для желудка, но она питает и душу.
Ты не вол в хлеву. Этот хлев можно переменить на другой, та же кормушка, та же подстилка из соломы. Волу в нем не лучше, но и не хуже. Но твоя пища должна питать не только тело, но и душу. И если ты умираешь с голоду, а друг распахнул перед тобой дверь, подтолкнул к столу, налил в кувшин молока и разломил хлеб, ты впиваешь его улыбку, еда становится для тебя священнодействием. Конечно же ты насытился, но еще и расцвел благодарностью за человеческое добросердечие.
Я хочу, чтобы хлеб был дружеством, а молоко дышало теплом родственности. Хочу, чтобы ячменная мука пахла празднеством жатвы. Вода полнилась пением ворота или светом звезд.
Я люблю своих воинов, и мне нравится, когда они, будто намагниченная стрелка компаса, тянутся к дому. Не из стремления обделить их теплом в походе я дорожу их привязанностью к жене, не потому, что стою за непорочность, - мне дорога обжитость пространства, они знают сердцем, где север, где юг, где восток, где запад, они знают, по крайней мере, хоть одну звезду - звезду, что ведет к любимой.
Но если вся земля словно веселый квартал, где, захотев утолить любовную жажду, можно стукнуть в любую дверь, где любая женщина тебе по вкусу и хороши подряд все дороги, ты побредешь на авось по земной пустыне и для жизни тебе не сыщется места.
Мой отец ведь кормил, поил и не отказывал в девушках берберам, но они превратились в бессчастных волов.
Но я - обживающий пространства, и ты не коснешься своей невесты раньше чем будет отпразднована свадьба, чтобы постель была победой. Да, случается от любви умирают, если нет возможности соединиться, но смерть во имя любви - та же любовь, и если из сочувствия к влюбленным я избавляю их от препятствия, крепостных стен и установленного уклада, благодаря которым вытачивается лицо любви, я не помогаю им любить, я даю им право позабыть о любви.
Убирать на пути препятствия такое же безумство, как уничтожать бриллианты, пожалев тех, у кого их не будет; жестокость желания не требует состраданий.
Если им нужно, чтобы женщина была любимой, я должен спасать их любовь.
Я - обживающий. Я - намагниченный полюс. Семечко дерева - молчаливо направляющее вверх ствол, протягивающее корни и ветки, растящее цветы и плоды, такие, а не другие, такое царство, а не другое, такую любовь, а не другую. Я ращу любовь так не из желания кого-то обделить или кем-то пренебречь, а потому, что она не случайная находка, словно вещь среди прочих вещей, она - венец священнодействия, плод уклада, суть ее сродни сути дерева, что вбирает в себя и преодолевает дробность. Я - осмысленность каждой вещи. Я - часовня, я - суть камней.
Экзюпери. Цитадель. Фрагмент гл. 187
Перевод с французского: Марианна Кожевникова
185
И один, и другой, я вижу, толкутся возле житницы мира, возле собранного меда. Они похожи на чужаков в некрополе, для них все мертво - но город этот жив и чудесен, только огорожен высокими стенами, - а они похожи на иноземцев, что слушают стихи на неведомом языке, на равнодушных, что глядят мимо красавицы, за которую другой отдал бы жизнь, а этим и влюбиться лень...
Я научу вас укладу любви. Для любви необходимо божество. Я видел, как в схватке из-за колодца воин, что мог бы выжить, позволил ночной темноте задернуть свет жизни, потеряв лисенка, что долго жил его нежностью и сбежал, повинуясь голосу природы. Воины, мои воины, однообразен ваш роздых, однообразны тяготы. Чтобы отогреть вас, нужно, чтобы ночь стала ночью возвращения, пригорок таил надежду, сосед оказался долгожданным другом, барашек на углях - торжеством в честь дня рождения, слова - словами песнопений. Нужен красивый город, или музыка, или победа, чтобы вы преисполнились собственной значимости, нужно, чтобы я научил вас, словно детей, складывать из ваших камешков победоносный флот, нужна игра, чтобы ветер радости встрепенул вас, словно листву деревьев. Но вы в разладе с собой, в отсутствии. Пытаясь найти себя, вы обречены находить пустоту. Что вы, как не узел связей, привязанностей? Вот они истаяли, и вы смотрите на пустынный перекресток. Не на что надеяться, если любишь лишь самого себя. Я рассказывал тебе о храме. Камень служит не себе и не другим камням - они все вместе служат взлету души, что возвышает их и служит им. Может быть, ты сможешь жить любовной преданностью королю, если станешь королевским солдатом, ты и твои товарищи.
"Господи! - молил я. - Дай мне силу любить! Любовь - узловатый посох, что так в помощь при подъеме в гору. Помоги стать пастухом, чтобы смочь их вести".
Я расскажу тебе, каков смысл сокровища. Он незрим и ничего не имеет общего с вещностью. Видел и ты приходящего ввечеру странника. Он вошел себе в харчевню, поставил палку в угол и улыбнулся. Его окружили завсегдатаи: "Откуда путь держишь?" Ты понял, как могущественна улыбка?
Не пускайся в путь, ища поющую лагуну дальнего острова - готового тебе подарка от моря, подарка, обшитого пенным кружевом, ты не найдешь ее, если не превзошел морского уклада. Пусть даже я поставлю тебя на золото ее песчаной короны. Бездумно проснувшись на груди возлюбленной, ты обретешь одну возможность - позабыть любовь. Получая подарки, ты пойдешь от забвения к забвению, от смерти к смерти... О поющей лагуне ты мне скажешь: "Что в ней такого, чтобы стоило в ней поселиться и жить?" Но во имя любви к ней экипаж целого корабля готов пойти на смерть.
Спасти тебя не означает обогатить или облагодетельствовать тем, чем ты сможешь воспользоваться. Нет, спасти - значит подчинить тебя, словно любимой жене, правилам игры.
Как ощутимо мне одиночество, когда пустыне нечем меня занять. К чему песок, если не манит вдали недостижимый оазис, напоив все вокруг благоуханьем? На что безграничная даль горизонта, если со всех сторон не теснят племена варваров? На что ветер, если не шушукаются вдали враги? На что дробная вещность, если нет больше картины? Но мы сядем с тобой на песок. Я заговорю с тобой о пустыне, и ты увидишь такую вот картину, а не иную. Изменится все вокруг, и ты изменишься, ибо каждый зависим от своей Вселенной. Разве ты останешься прежним, если, сидя дома, узнаешь от меня, что дом твой тлеет? Или услышишь вдруг шаги возлюбленной? Или поймешь, что идет она не к тебе? Не говори мне, что я питаюсь иллюзиями, я не призываю тебя поверить, призываю увидеть. Что такое часть без целого? Камень вне храма? Оазис без пустыни? Если ты живешь в сердцевине острова и хочешь узнать, что он из себя представляет, нужен я, который бы рассказал тебе о море. И если живешь посреди наших песков, нужен я, чтобы рассказать тебе о далекой свадьбе, необычайном приключении, освобожденной пленнице, приближении врагов. Не говори мне, что счастливая свадьба в дальнем шатре не бросила блик торжества и на твои пески, ибо кому известен предел ее могущества?
Я буду говорить с тобой, следуя принятым у тебя обычаям, сообразуясь со склонностями твоего сердца. Моим даром станет значимость окружающего тебя мира, зримая сквозь него дорога и желание пойти по ней. Я - король, я дарю тебе розовый куст, только он и может тебя облагородить, ибо я потребую от тебя розу. С этого мига ступень за ступенью строится лестница к твоей свободе. Ты начнешь копать землю, рыхлить ее, будешь вставать на заре, чтобы ее поливать. Ты будешь заинтересованно следить за тем, что рождается от твоих трудов, оберегать свой куст от тли и гусениц. Как взволнует тебя появившийся бутон, каким праздником станет раскрывшаяся роза. Ты сорвешь ее и протянешь мне. Я приму ее из твоих рук, ты застынешь в молчании. Что тебе делать с розой? Ты обменял ее на мою улыбку... Ты идешь домой, счастливый и просветленный улыбкой своего короля.
186
Они не чувствуют, в чем смысл времени. Хотят рвать цветы, которые еще не раскрылись, которые еще и не цветы вовсе. Или берут расцветший где-то вдалеке, роза эта для них не венец долгого, кропотливого обряда - а просто вещь, пригодная для купли-продажи. Спрашивается, много ли будет от нее радости?
А я? Я иду к далекому саду. В воздухе зыблется шлейф корабля, груженного спелыми лимонами, каравана с ношей мандаринов, благоуханного острова, что еще там, за морем.
Я не получаю готовое, мне дано лишь обещание. Сад, словно страна, что предстоит завоевать, юная жена, что впервые в твоих объятьях. Сад открывается мне. Там, за невысокой оградой, земля, родящая мандарины и лимоны, земля, по которой буду ходить я. Но ничто на земле не вечно, исчезает аромат мандаринов, лимонов, улыбка. Но я - знающий, для меня все исполнено значимости. Я жду часа сада, как дожидаются часа свадьбы.
А они не умеют ждать, вот почему у них нет доступа к поэзии, время для них враг, а оно омолаживает желания, украшает цветок, вынашивает яблоко. Они думают насладиться вещностью, но радует только дорога, что увиделась сквозь нее. Я иду, иду и иду. И если попадаю в сад - на родину благоуханья, - присаживаюсь на скамейку. Смотрю. Вот листья, они опадают, вот цветы, они вянут. Я вижу: одно умирает, другое нарождается. Я ничего не оплакиваю. Я - само бдение посреди открытого моря. Нет, на терпение это не похоже, потому что у меня нет цели, - скорее, это радость ощущать себя в пути. Мы идем с моим садом от цветов к плодам. От плодов к семенам. От семян к цветам будущего года. Меня не вводит в заблуждение вещность. Ей не дано быть божеством. Я беру лопату и грабли, творя обряд сада, и чувствую: я священнодействую. Но те, что не принимают время в расчет, вечно сражаются с ним. Ребенок для них вещь, они не ощущают, что он совершенствуется (он - путь к Господу, и поставить предел этому пути невозможно). А им хотелось бы малыша навек сохранить малышом, будто в нем скоплено про запас детство. Я, повстречавшись с ребенком, вижу, как силится он улыбнуться, краснеет, как хочется ему убежать. Я знаю, что пробивается в нем. И кладу ему руку на лоб, словно бы умиротворяя волнение моря.
Они говорят: "Я вот такой. Такой и этакий. Есть у меня то и это". Они никогда не скажут: "Я - плотник, торю дорогу дереву, что обручилось с морем. Я иду от праздника к празднику. Я - отец, я родил детей и рожу еще, жена моя не бесплодна. Я - садовник, служу весне, ей в помощь мои лопата и грабли. Я стремлюсь к..." Но они стоят на месте. Нет корабля, нет и смерти как мирной гавани.
В голод они скажут тебе: "Мне нечего есть. У меня подвело живот. Подвело животы и у моих соседей. Какая там душа! У меня сосет под ложечкой". Они знать не знают, что страдание сопутствует выздоровлению, или выяснению отношений со смертью, или перерождению, или необходимости преодолеть неразрешимое противоречие. Страдание для них не перерождение, не преодоление, не будущее выздоровление, не смертная скорбь. Оно для них неуют, неудобство, и только. И радость у них - скудная, минутная радость сытости, они набили живот, удовлетворили желание, другой они не знают, им неизвестна просторная радость странника, узнавшего вдруг, что он - путь, кладь, повозка для вожатого всех вожатых.
Шаг за шагом движется караван, но не в монотонности пути его суть. Ведь, подтягивая веревки, закрепляя готовый развязаться узел, подгоняя ленивых, раскидывая для ночевки лагерь, добывая воду для верблюдов, ты творишь обряд любви, приуготовляя себя к осененному зеленью пальм оазису, что увенчает твое странствие, приуготовляя себя к сладостному знакомству с городом, что начнется для тебя с лачужек бедной окраины, но и они осиянны светом, ибо город - твое божество.
Нет предела, за которым иссякла бы мощь твоего божества. Существовать оно для тебя начинает с камней и колючек. Камни, колючки - священная утварь, первые ступени ведущей вверх лестницы. Лестницы в спальню любимой жены. Строчки стихотворения. Травы волшебного зелья. Ибо потом своим и ободранными коленями ты добываешь город. И видишь: камни, колючки - уже город, как яблоко - это солнце, вмятины в глине - толчки сердца ваятеля. Ты знаешь, пройдет месяц, и дорожный кремень обратится в мрамор, колючки - в розы, сушь - в родники. Как остановиться в творении, если каждый шаг твой созидает город? Я всегда говорю моим погонщикам, когда мне кажется, что они устали: "Вы - камневозы, вы строите город с голубыми прудами, вы - садовники, сажаете мандариновые деревья, они уже оранжевые от мандаринов". Я говорю им: "Вы творите обряд. Потихоньку будите к жизни несуществующий город. Из песка, что у вас под руками, лепите нежных, стройных девушек. Прислушайтесь, ваши камни и колючки благоухают амброй, как возлюбленная".
Но эти замечают только насущное. Близорукие скудоумцы, они видят гвоздь в доске - не корабль. В караване, идущем по пустыне, видят шаг, шаг и еще шаг. Любая женщина для них шлюха, потому что их минутная прихоть хочет заполучить ее на дармовщинку, но к возлюбленной ты идешь по камням, продираясь сквозь колючки, ее обещают тебе пальмы, тихо-тихо стучишь ты к ней в дверь. И тебя, что пришел из такого трудного далека, встречают как чудо, ты похож на воскресшего из мертвых.
Твой долгий путь преображает женщину в расцветшую розу, пыль дней оборачивается каплями росы, каждая одинокая ночь прибавляет ей по лепестку, и вот она переполнена благоуханием, и ты открываешь в ней всю юность мира. Только так возникает любовь. Благодарность газелей получают только те, что набрались терпения их приручить.
Я ненавижу в них разумность, она пригодна для счетоводов. Они только и делают, что считают ту мелочь, которую забрала у них пролетевшая секунда. Можно жить, бесконечно идя вдоль крепостной стены, и видеть один камень, второй, третий. Но если ты ощутил существо времени, ты не упрешься ни в этот камень, ни в другой, не будешь стараться получить причитающееся тебе от камня - ты выйдешь в город.
Экзюпери. Цитадель
Перевод с французского: Марианна Кожевникова
Лиза Пиленко, будущая Мария (Скобцова), в 1910-м вышла замуж за молодого юриста Дмитрия Кузьмина-Караваева, который принадлежал к интеллектуальной элите того времени и вёл богемный образ жизни. Спустя годы она вспоминала:
«Мы жили среди огромной страны, словно на необитаемом острове. Россия не знала грамоты — в нашей среде сосредоточилась вся мировая культура: цитировали наизусть греков, увлекались французскими символистами, считали скандинавскую поэзию своею, знали философию и богословие, поэзию и историю всего мира, в этом смысле мы были гражданами вселенной, хранителями великого культурного музея человечества. Это был Рим времен упадка... Мы были последним актом трагедии — разрыва народа и интеллигенции».
Бывает, мы получаем какую-нибудь рану, царапину. Вначале боль бывает резкой. Потом она проходит. Остается малозаметный шрам. Он есть, но он не болит уже. Мы помним событие, ставшее его причиной, но не чувствуем боли. А истинное прощение — это когда ты забываешь, где у тебя шрамы.
Игумен Агафангел (Белых)
6 февраля 1908 года к Блоку в гости пришли актриса Наталья Волохова (с ней у Блока был 2-летний роман, и она стала героиней двух циклов стихов «Снежная маска» и «Фаина») и 15-летняя Елизавета Пиленко (в будущем поэтесса Кузьмина-Караваева и монахиня Мария (Скобцова), которая погибла в 1945 году в газовой камере концлагеря Равенсбрюк.). Обеим барышням Блок посвятил верлибры (два из шести написанных за жизнь).
Наталье Волоховой:
Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся, Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней...
Елизавета через неделю после визита получила письмо со стихами:
Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
и презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?
О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
и слишком занят собой.
Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
и потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюбленный
Имеет право на звание человека.
Елизавета была влюблена в Блока.
