Дневник
Благодатна только молитва, а молитва - это самозабвенное дарение себя, чтобы наконец сбыться. Ты же птица, она вьет гнездо, и в нем тепло; ты же пчела, она собирает мед, и он сладок; ты же человек, он лепит вазу, любя только вазу, только любя, а значит, молитвенно. Ты влюблялся в стихи, написанные ради денег? В стихах ради денег не бывает поэзии. В вазе для конкурса нет благоговения перед Господом. В ней есть твое тщеславие, корысть и притязания невысокого полета.
* * *
Облагораживает душу не использование готового, а творческое горение.
Антуан де Сент-Экзюпери. Цитадель
Я запрещаю торговцам расхваливать свой товар. Слишком быстро они становятся учителями и научают видеть в средстве цель. Они сбивают нас с дороги, мы сбились и покатились вниз. Если торговцам нужно сбыть с рук пошлятину, они постараются опошлить тебе душу. Кто спорит: хорошо, что делаются вещи, которые служат человеку. Но нехорошо, если человек становится мусорницей для вещей.
Экзюпери. Цитадель
Я изменился с начала войны. Теперь я презираю все, что интересно мне, именно мне самому... Я болен странной, неотвязной болезнью - всеобъемлющим безразличием. Хочу закончить свою книгу(1). Вот и все. Я меняю себя на нее. Мне кажется, что она вцепилась в меня, как якорь. В вечности меня спросят:
“Как ты обошелся со своими дарованиями, что сделал для людей?” Поскольку я не погиб на войне, меняю себя не на войну, а на нечто другое. Кто поможет мне в этом, тот мой друг. Единственной помощью будет избавить меня от споров. Мне ничего не нужно. Ни денег, ни удовольствий, ни общества друзей. Мне жизненно необходим покой. Я не преследую никакой корыстной цели. Не нуждаюсь в одобрении. Я теперь в добром согласии с самим собой. Книга выйдет в свет, когда я умру, потому что мне никогда не довести ее до конца. У меня семьсот страниц. Если бы я просто разрабатывал эти семь сотен страниц горной породы, как для простой статьи, мне и то понадобилось бы десять лет, чтобы довести дело до завершения. Буду работать не мудря, покуда хватит сил. Ничем другим на свете я заниматься не стану. Сам по себе я не имею больше никакого значения и не представляю себе, в какие еще раздоры можно меня втянуть. Я чувствую, что мне угрожают, что я уязвим, что время мое ограничено; я хочу завершить свое дерево. Гийоме погиб, я хочу поскорей завершить свое дерево. Хочу поскорей стать чем-то иным, не тем, что я сейчас. Я потерял интерес к самому себе. Мои зубы, печень и прочее - все это трухляво и само по себе не представляет никакой ценности. К тому времени, когда придет пора умирать, я хочу превратиться в нечто иное.
Быть может, все это банально. Меня не уязвляет, что кому-нибудь это покажется банальным. Быть может, я обольщаюсь насчет своей книги; быть может, это будет всего лишь толстенный посредственный том, мне совершенно все равно - ведь это лучшее из того, чем я могу стать. Я должен найти это лучшее. Лучшее, чем умереть на войне.
Пакостная газетная война(2) впервые почти меня не задела. В иные времена я потратил бы на это месяц. Но теперь что бы обо мне ни говорили - я только посмеиваюсь. Я очень спешу. Спешу изо всех сил. Мне недосуг прислушиваться ко всему этому. Будь смерть лучшим, на что я теперь способен, - я готов умереть. Но я ощущаю в себе призвание к тому, что кажется мне еще лучше. И все, с этим покончено. Теперь я на всех смотрю с точки зрения своего труда и людей делю на тех, кто за меня и против меня. Благодаря войне, а потом и благодаря Гийоме я понял, что рано или поздно умру. Речь идет уже не об абстрактной поэтической смерти, которую мы считаем сентиментальным приключением и призываем в несчастьях. Ничего подобного. Я имею в виду не ту смерть, которую воображает себе шестнадцатилетний юнец, “уставший от жизни”. Нет. Я говорю о смерти мужчины. О смерти всерьез. О жизни, которая прожита. (...)
Антуан де Сент-Экзюпери
Письмо Х. [Лос-Анджелес, 8 сентября 1941 г.]
Перевод с французского Е. Баевской
------
(1) Хочу закончить свою книгу. - Имеется в виду "Цитадель".
(2) Пакостная газетная война... - 30 января 1941 г. в американских газетах появилось сообщение о том, что французское коллаборационистское правительство Виши назначило Сент-Экзюпери членом созданного в Виши "национального совета". Чувствуя себя скомпрометированным, писатель на следующий день заявил в американской печати и по радио, что впервые узнал о назначении из газет и "отклонил бы его, если бы моего согласия спросили". Этот случай дал, однако, недругам Сент-Экзюпери повод обвинять его в сотрудничестве с вишийским правительством (см. с. 152-153 наст. изд.).
Сергей Зенкин
На что понадеяться, если тебе не видно света, излучаемого не вещью, а смыслом? Я вижу, ты грустно застыл у двери.
- Что с тобой?
Ты не знаешь и принимаешься жаловаться на жизнь.
- Жизнь меня больше не радует. Спит жена, отдыхает осел, зреет зерно. Тупое ожидание мне в тягость, тоскливо мне жить и скучно.
Ребенок, растерявший игрушки, не умеющий видеть незримое. Я сажусь возле тебя и учу. Печалит тебя утраченное время, снедает тебя тоска собственной неосуществленности.
Часто говорят: "Нужна цель". Хорошо, что ты плывешь, ты нарабатываешь себе берег. Скрипучий ворот нарабатывает тебе воду для питья. Копая землю, нарабатываешь золото нивы. Любя дом, жену, нарабатываешь детские улыбки. Медленно расшивается золотой ниткой наряд, нарабатывая праздник. Но что наработается, если ворот ты крутанул ради скрипа, сшил одежду, чтобы сносить, и любовью занимался, чтобы позаниматься любовью? Что бы ты ни делал, все износится очень быстро, ничего не вернув тебе взамен.
Ты как будто попал на каторгу, куда я отправляю нелюдь. Там, на каторге, долбят землю только для того, чтобы долбить. Один удар заступом, еще один, и еще, и еще. От долбежки в людях ничего не меняется. Они плывут и не видят берега, очерчивая круг за кругом. Они ничего не нарабатывают, они не путь, не кладь, не повозка, увлекаемая к неведомому свету. Но пусть будет над тобой то же палящее солнце, перед тобой - та же тяжкая дорога, на лбу - тот же пот, но раз в году ты будешь находить чистой воды алмаз, все изменилось, сияющий свет стал твоим божеством. Алмаз придал смысл твоей тяжкой работе заступом. И ты уже умиротворен, словно дерево, тебе открыт доступ к смыслу жизни, который состоит в том, чтобы подниматься тебе со ступени на ступень все ближе к Господней славе.
Ты перекапываешь землю ради зерна, шьешь ради праздника и долбишь камень ради алмаза, а те, что кажутся тебе счастливыми, богаче тебя только знанием о Божественном узле, что связует все воедино.
Тебе никогда не узнать покоя, если ты ничего не преобразишь на свой лад. Если не станешь путем, кладью, повозкой. Только так бежит кровь по жилам царства. Но ты захотел, чтобы чтили тебя самого. Ты стараешься урвать у мира частичку, которая тебе послужила бы. Но что ты найдешь, если нет и тебя? Добытые тобой вещи ты бросаешь беспорядочной кучей в помойную яму.
Ты ждешь, чтобы пришло к тебе что-то со стороны, чтобы явился ангел и оказался тобой. Но что даст тебе этот двойник? К тебе словно бы заглянет сосед, и только. Однако я вижу, не похожи между собой спешащий к больному ребенку, торопящийся к любимой и тот, кто идет в пустой, холодный дом, хотя никак их не отличишь на взгляд; поэтому я и назначаю встречу с собой, вижу гавань за пределом вещности, значимой только для взгляда, и тогда все меняется. Я стараюсь быть семенем, вырастающим из работы, человеком, вырастающим из ребенка, водой, добытой из пустыни, алмазом, преодолевшим капли пота.
Я понуждаю тебя строить в себе свой дом.
Когда дом будет готов, в нем появится житель, что оживит твое сердце.
Экзюпери. Цитадель, 188
Перевод с французского: Марианна Кожевникова
Ты хочешь иметь колодец, чтобы он служил твоим нуждам, - тебе нужна вода. Но присутствие воды куда менее значимо, чем ее отсутствие. Кто не умирал от жажды, не родился к жизни.
Лучшим жителем будет тот, кто иссыхал от пустынного безводья, мечтая о знакомом колодце, слыша в горячечном бреду скрип ворота, а не тот, кто всегда пил вдоволь из водопровода и не подозревает, как сладка колодезная вода, к которой ведут звезды.
Я чту жажду не потому, что она открыла тебе телесную необходимость воды, а потому, что принудила тебя читать звездную карту, ловить ветер, присматриваться к следам врага на песке.
Пойми главное. Речь не о том, чтобы лишениями и надругательством над жизнью заставить тебя ценить жизнь дороже. Просто, лишив тебя воды, я делаю главным в тебе желудок. Но я хочу, чтобы жажда и возможность утолить ее приобщили тебя к священнодействию: ты идешь при свете звезд, скрипит ржавый ворот, и его песня преображает твою дорогу в молитвословие: вода - необходимость для желудка, но она питает и душу.
Ты не вол в хлеву. Этот хлев можно переменить на другой, та же кормушка, та же подстилка из соломы. Волу в нем не лучше, но и не хуже. Но твоя пища должна питать не только тело, но и душу. И если ты умираешь с голоду, а друг распахнул перед тобой дверь, подтолкнул к столу, налил в кувшин молока и разломил хлеб, ты впиваешь его улыбку, еда становится для тебя священнодействием. Конечно же ты насытился, но еще и расцвел благодарностью за человеческое добросердечие.
Я хочу, чтобы хлеб был дружеством, а молоко дышало теплом родственности. Хочу, чтобы ячменная мука пахла празднеством жатвы. Вода полнилась пением ворота или светом звезд.
Я люблю своих воинов, и мне нравится, когда они, будто намагниченная стрелка компаса, тянутся к дому. Не из стремления обделить их теплом в походе я дорожу их привязанностью к жене, не потому, что стою за непорочность, - мне дорога обжитость пространства, они знают сердцем, где север, где юг, где восток, где запад, они знают, по крайней мере, хоть одну звезду - звезду, что ведет к любимой.
Но если вся земля словно веселый квартал, где, захотев утолить любовную жажду, можно стукнуть в любую дверь, где любая женщина тебе по вкусу и хороши подряд все дороги, ты побредешь на авось по земной пустыне и для жизни тебе не сыщется места.
Мой отец ведь кормил, поил и не отказывал в девушках берберам, но они превратились в бессчастных волов.
Но я - обживающий пространства, и ты не коснешься своей невесты раньше чем будет отпразднована свадьба, чтобы постель была победой. Да, случается от любви умирают, если нет возможности соединиться, но смерть во имя любви - та же любовь, и если из сочувствия к влюбленным я избавляю их от препятствия, крепостных стен и установленного уклада, благодаря которым вытачивается лицо любви, я не помогаю им любить, я даю им право позабыть о любви.
Убирать на пути препятствия такое же безумство, как уничтожать бриллианты, пожалев тех, у кого их не будет; жестокость желания не требует состраданий.
Если им нужно, чтобы женщина была любимой, я должен спасать их любовь.
Я - обживающий. Я - намагниченный полюс. Семечко дерева - молчаливо направляющее вверх ствол, протягивающее корни и ветки, растящее цветы и плоды, такие, а не другие, такое царство, а не другое, такую любовь, а не другую. Я ращу любовь так не из желания кого-то обделить или кем-то пренебречь, а потому, что она не случайная находка, словно вещь среди прочих вещей, она - венец священнодействия, плод уклада, суть ее сродни сути дерева, что вбирает в себя и преодолевает дробность. Я - осмысленность каждой вещи. Я - часовня, я - суть камней.
Экзюпери. Цитадель. Фрагмент гл. 187
Перевод с французского: Марианна Кожевникова
185
И один, и другой, я вижу, толкутся возле житницы мира, возле собранного меда. Они похожи на чужаков в некрополе, для них все мертво - но город этот жив и чудесен, только огорожен высокими стенами, - а они похожи на иноземцев, что слушают стихи на неведомом языке, на равнодушных, что глядят мимо красавицы, за которую другой отдал бы жизнь, а этим и влюбиться лень...
Я научу вас укладу любви. Для любви необходимо божество. Я видел, как в схватке из-за колодца воин, что мог бы выжить, позволил ночной темноте задернуть свет жизни, потеряв лисенка, что долго жил его нежностью и сбежал, повинуясь голосу природы. Воины, мои воины, однообразен ваш роздых, однообразны тяготы. Чтобы отогреть вас, нужно, чтобы ночь стала ночью возвращения, пригорок таил надежду, сосед оказался долгожданным другом, барашек на углях - торжеством в честь дня рождения, слова - словами песнопений. Нужен красивый город, или музыка, или победа, чтобы вы преисполнились собственной значимости, нужно, чтобы я научил вас, словно детей, складывать из ваших камешков победоносный флот, нужна игра, чтобы ветер радости встрепенул вас, словно листву деревьев. Но вы в разладе с собой, в отсутствии. Пытаясь найти себя, вы обречены находить пустоту. Что вы, как не узел связей, привязанностей? Вот они истаяли, и вы смотрите на пустынный перекресток. Не на что надеяться, если любишь лишь самого себя. Я рассказывал тебе о храме. Камень служит не себе и не другим камням - они все вместе служат взлету души, что возвышает их и служит им. Может быть, ты сможешь жить любовной преданностью королю, если станешь королевским солдатом, ты и твои товарищи.
"Господи! - молил я. - Дай мне силу любить! Любовь - узловатый посох, что так в помощь при подъеме в гору. Помоги стать пастухом, чтобы смочь их вести".
Я расскажу тебе, каков смысл сокровища. Он незрим и ничего не имеет общего с вещностью. Видел и ты приходящего ввечеру странника. Он вошел себе в харчевню, поставил палку в угол и улыбнулся. Его окружили завсегдатаи: "Откуда путь держишь?" Ты понял, как могущественна улыбка?
Не пускайся в путь, ища поющую лагуну дальнего острова - готового тебе подарка от моря, подарка, обшитого пенным кружевом, ты не найдешь ее, если не превзошел морского уклада. Пусть даже я поставлю тебя на золото ее песчаной короны. Бездумно проснувшись на груди возлюбленной, ты обретешь одну возможность - позабыть любовь. Получая подарки, ты пойдешь от забвения к забвению, от смерти к смерти... О поющей лагуне ты мне скажешь: "Что в ней такого, чтобы стоило в ней поселиться и жить?" Но во имя любви к ней экипаж целого корабля готов пойти на смерть.
Спасти тебя не означает обогатить или облагодетельствовать тем, чем ты сможешь воспользоваться. Нет, спасти - значит подчинить тебя, словно любимой жене, правилам игры.
Как ощутимо мне одиночество, когда пустыне нечем меня занять. К чему песок, если не манит вдали недостижимый оазис, напоив все вокруг благоуханьем? На что безграничная даль горизонта, если со всех сторон не теснят племена варваров? На что ветер, если не шушукаются вдали враги? На что дробная вещность, если нет больше картины? Но мы сядем с тобой на песок. Я заговорю с тобой о пустыне, и ты увидишь такую вот картину, а не иную. Изменится все вокруг, и ты изменишься, ибо каждый зависим от своей Вселенной. Разве ты останешься прежним, если, сидя дома, узнаешь от меня, что дом твой тлеет? Или услышишь вдруг шаги возлюбленной? Или поймешь, что идет она не к тебе? Не говори мне, что я питаюсь иллюзиями, я не призываю тебя поверить, призываю увидеть. Что такое часть без целого? Камень вне храма? Оазис без пустыни? Если ты живешь в сердцевине острова и хочешь узнать, что он из себя представляет, нужен я, который бы рассказал тебе о море. И если живешь посреди наших песков, нужен я, чтобы рассказать тебе о далекой свадьбе, необычайном приключении, освобожденной пленнице, приближении врагов. Не говори мне, что счастливая свадьба в дальнем шатре не бросила блик торжества и на твои пески, ибо кому известен предел ее могущества?
Я буду говорить с тобой, следуя принятым у тебя обычаям, сообразуясь со склонностями твоего сердца. Моим даром станет значимость окружающего тебя мира, зримая сквозь него дорога и желание пойти по ней. Я - король, я дарю тебе розовый куст, только он и может тебя облагородить, ибо я потребую от тебя розу. С этого мига ступень за ступенью строится лестница к твоей свободе. Ты начнешь копать землю, рыхлить ее, будешь вставать на заре, чтобы ее поливать. Ты будешь заинтересованно следить за тем, что рождается от твоих трудов, оберегать свой куст от тли и гусениц. Как взволнует тебя появившийся бутон, каким праздником станет раскрывшаяся роза. Ты сорвешь ее и протянешь мне. Я приму ее из твоих рук, ты застынешь в молчании. Что тебе делать с розой? Ты обменял ее на мою улыбку... Ты идешь домой, счастливый и просветленный улыбкой своего короля.
186
Они не чувствуют, в чем смысл времени. Хотят рвать цветы, которые еще не раскрылись, которые еще и не цветы вовсе. Или берут расцветший где-то вдалеке, роза эта для них не венец долгого, кропотливого обряда - а просто вещь, пригодная для купли-продажи. Спрашивается, много ли будет от нее радости?
А я? Я иду к далекому саду. В воздухе зыблется шлейф корабля, груженного спелыми лимонами, каравана с ношей мандаринов, благоуханного острова, что еще там, за морем.
Я не получаю готовое, мне дано лишь обещание. Сад, словно страна, что предстоит завоевать, юная жена, что впервые в твоих объятьях. Сад открывается мне. Там, за невысокой оградой, земля, родящая мандарины и лимоны, земля, по которой буду ходить я. Но ничто на земле не вечно, исчезает аромат мандаринов, лимонов, улыбка. Но я - знающий, для меня все исполнено значимости. Я жду часа сада, как дожидаются часа свадьбы.
А они не умеют ждать, вот почему у них нет доступа к поэзии, время для них враг, а оно омолаживает желания, украшает цветок, вынашивает яблоко. Они думают насладиться вещностью, но радует только дорога, что увиделась сквозь нее. Я иду, иду и иду. И если попадаю в сад - на родину благоуханья, - присаживаюсь на скамейку. Смотрю. Вот листья, они опадают, вот цветы, они вянут. Я вижу: одно умирает, другое нарождается. Я ничего не оплакиваю. Я - само бдение посреди открытого моря. Нет, на терпение это не похоже, потому что у меня нет цели, - скорее, это радость ощущать себя в пути. Мы идем с моим садом от цветов к плодам. От плодов к семенам. От семян к цветам будущего года. Меня не вводит в заблуждение вещность. Ей не дано быть божеством. Я беру лопату и грабли, творя обряд сада, и чувствую: я священнодействую. Но те, что не принимают время в расчет, вечно сражаются с ним. Ребенок для них вещь, они не ощущают, что он совершенствуется (он - путь к Господу, и поставить предел этому пути невозможно). А им хотелось бы малыша навек сохранить малышом, будто в нем скоплено про запас детство. Я, повстречавшись с ребенком, вижу, как силится он улыбнуться, краснеет, как хочется ему убежать. Я знаю, что пробивается в нем. И кладу ему руку на лоб, словно бы умиротворяя волнение моря.
Они говорят: "Я вот такой. Такой и этакий. Есть у меня то и это". Они никогда не скажут: "Я - плотник, торю дорогу дереву, что обручилось с морем. Я иду от праздника к празднику. Я - отец, я родил детей и рожу еще, жена моя не бесплодна. Я - садовник, служу весне, ей в помощь мои лопата и грабли. Я стремлюсь к..." Но они стоят на месте. Нет корабля, нет и смерти как мирной гавани.
В голод они скажут тебе: "Мне нечего есть. У меня подвело живот. Подвело животы и у моих соседей. Какая там душа! У меня сосет под ложечкой". Они знать не знают, что страдание сопутствует выздоровлению, или выяснению отношений со смертью, или перерождению, или необходимости преодолеть неразрешимое противоречие. Страдание для них не перерождение, не преодоление, не будущее выздоровление, не смертная скорбь. Оно для них неуют, неудобство, и только. И радость у них - скудная, минутная радость сытости, они набили живот, удовлетворили желание, другой они не знают, им неизвестна просторная радость странника, узнавшего вдруг, что он - путь, кладь, повозка для вожатого всех вожатых.
Шаг за шагом движется караван, но не в монотонности пути его суть. Ведь, подтягивая веревки, закрепляя готовый развязаться узел, подгоняя ленивых, раскидывая для ночевки лагерь, добывая воду для верблюдов, ты творишь обряд любви, приуготовляя себя к осененному зеленью пальм оазису, что увенчает твое странствие, приуготовляя себя к сладостному знакомству с городом, что начнется для тебя с лачужек бедной окраины, но и они осиянны светом, ибо город - твое божество.
Нет предела, за которым иссякла бы мощь твоего божества. Существовать оно для тебя начинает с камней и колючек. Камни, колючки - священная утварь, первые ступени ведущей вверх лестницы. Лестницы в спальню любимой жены. Строчки стихотворения. Травы волшебного зелья. Ибо потом своим и ободранными коленями ты добываешь город. И видишь: камни, колючки - уже город, как яблоко - это солнце, вмятины в глине - толчки сердца ваятеля. Ты знаешь, пройдет месяц, и дорожный кремень обратится в мрамор, колючки - в розы, сушь - в родники. Как остановиться в творении, если каждый шаг твой созидает город? Я всегда говорю моим погонщикам, когда мне кажется, что они устали: "Вы - камневозы, вы строите город с голубыми прудами, вы - садовники, сажаете мандариновые деревья, они уже оранжевые от мандаринов". Я говорю им: "Вы творите обряд. Потихоньку будите к жизни несуществующий город. Из песка, что у вас под руками, лепите нежных, стройных девушек. Прислушайтесь, ваши камни и колючки благоухают амброй, как возлюбленная".
Но эти замечают только насущное. Близорукие скудоумцы, они видят гвоздь в доске - не корабль. В караване, идущем по пустыне, видят шаг, шаг и еще шаг. Любая женщина для них шлюха, потому что их минутная прихоть хочет заполучить ее на дармовщинку, но к возлюбленной ты идешь по камням, продираясь сквозь колючки, ее обещают тебе пальмы, тихо-тихо стучишь ты к ней в дверь. И тебя, что пришел из такого трудного далека, встречают как чудо, ты похож на воскресшего из мертвых.
Твой долгий путь преображает женщину в расцветшую розу, пыль дней оборачивается каплями росы, каждая одинокая ночь прибавляет ей по лепестку, и вот она переполнена благоуханием, и ты открываешь в ней всю юность мира. Только так возникает любовь. Благодарность газелей получают только те, что набрались терпения их приручить.
Я ненавижу в них разумность, она пригодна для счетоводов. Они только и делают, что считают ту мелочь, которую забрала у них пролетевшая секунда. Можно жить, бесконечно идя вдоль крепостной стены, и видеть один камень, второй, третий. Но если ты ощутил существо времени, ты не упрешься ни в этот камень, ни в другой, не будешь стараться получить причитающееся тебе от камня - ты выйдешь в город.
Экзюпери. Цитадель
Перевод с французского: Марианна Кожевникова
Лиза Пиленко, будущая Мария (Скобцова), в 1910-м вышла замуж за молодого юриста Дмитрия Кузьмина-Караваева, который принадлежал к интеллектуальной элите того времени и вёл богемный образ жизни. Спустя годы она вспоминала:
«Мы жили среди огромной страны, словно на необитаемом острове. Россия не знала грамоты — в нашей среде сосредоточилась вся мировая культура: цитировали наизусть греков, увлекались французскими символистами, считали скандинавскую поэзию своею, знали философию и богословие, поэзию и историю всего мира, в этом смысле мы были гражданами вселенной, хранителями великого культурного музея человечества. Это был Рим времен упадка... Мы были последним актом трагедии — разрыва народа и интеллигенции».
Бывает, мы получаем какую-нибудь рану, царапину. Вначале боль бывает резкой. Потом она проходит. Остается малозаметный шрам. Он есть, но он не болит уже. Мы помним событие, ставшее его причиной, но не чувствуем боли. А истинное прощение — это когда ты забываешь, где у тебя шрамы.
Игумен Агафангел (Белых)
6 февраля 1908 года к Блоку в гости пришли актриса Наталья Волохова (с ней у Блока был 2-летний роман, и она стала героиней двух циклов стихов «Снежная маска» и «Фаина») и 15-летняя Елизавета Пиленко (в будущем поэтесса Кузьмина-Караваева и монахиня Мария (Скобцова), которая погибла в 1945 году в газовой камере концлагеря Равенсбрюк.). Обеим барышням Блок посвятил верлибры (два из шести написанных за жизнь).
Наталье Волоховой:
Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся, Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней...
Елизавета через неделю после визита получила письмо со стихами:
Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
и презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?
О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
и слишком занят собой.
Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
и потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюбленный
Имеет право на звание человека.
Елизавета была влюблена в Блока.
Весь мир есть одна долгая притча, составленная из бесчисленного количества притч. Как всякая притча имеет конец, так преходящ и мир сей, и все то, что в мире. Но духовное ядро, скрывающееся в скорлупе всех притч, остается крепким и не гниет. Люди, которые этими притчами питают лишь очи и уши, остаются голодными духом. Ибо дух питается ядром притч сих, а они не в состоянии добраться до этого ядра.
Свт. Николай Сербский
Евангелие о Господе Сеятеле
Ибо едва ли кто умрет за праведника; разве за благодетеля, может быть, кто и решится умереть.
Рим. 5:6
Ориген:
Если бы Христос не происходил из той же сущности (т.е из сущности Отца) и не был Сыном Того Отца, о Котором сказано: «Никто не благ, как только один Бог Отец» (Мф. 19:17; Мк. 10:18;Лк. 18:19), то Он не мог бы явить такой благости по отношению к нам. Потому - поскольку по этому признаку великой благости Он узнается как благой - за этого Благого люди и дерзают умереть. Ибо когда человек познает благость Христа по отношению к себе, так что любовь Его изливается в сердце верующего (см. Рим. 5:5), то он возжелает не только принять смерть за этого Благого, но и принять смерть с дерзновением.
Мы видим, как это часто исполняется в действительности и на деле, когда те, в чьих сердцах обильно разлита любовь Христа, даже добровольно и со всяким дерзновением предают самих себя гонителям и исповедуют имя Христа во всеуслышание миру перед ангелами и людьми, так что решаются не только перенести бедствия за Его имя, но и пойти ради этого Благого на смерть, которую за праведника вряд ли кто решит претерпеть. Ибо любовь к этой жизни в нас такова, что, даже если и найдется справедливая причина, чтобы нам умереть, едва ли кто-либо с терпением примет смерть…
Итак, только та смерть действительно за Бога, которая принимается со всем дерзновением, поскольку любая другая смерть едва ли переносится с той же стойкостью, даже если она справедлива и проистекает из закона человеческого состояния.
ТРАНСГРЕССИЯ И ПРЕДЕЛ (франц. transgression, limit) - понятия, сформировавшиеся в языке французской экзистенциальной постгегелевской философии (А. Колсев) и задающие общий горизонт концептуального стиля таких философов, как Ж Батаи, М. Фуко, М. Бланшо. Пределом можно назвать то, что ограничивает беспредельную активность трансгрессивных состояний. Трансгрессией является всякая сила, которая превосходит предел, установленный ей другими силами (этот предел может быть и внутренним, и внешним). Трансгрессию можно также определить и как эксцесс (избыток или недостаток сил ), как особое состояние, приводящее к нарушению нормы, закона или правила. Трансгрессия — это пространство перехода от одного фиксированного состояния к другому, это граница перехода, скользящая черта, указывающая на возможность перехода.
Трансгрессия постоянно утверждает предел, отрицая его; этим позитивным утверждающим отрицанием она прокладывает себе путь. Линия предела-запрета распадается на пульсирующие пунктиры разрывов, и, как только трансгрессивное состояние теряет свою мощь и начинает остывать, на ее месте утверждается запрет, быть может еще более устойчивый и непроницаемый, чем прежде. Европейская культура в течение последних трех столетий достигла высокого искусства создавать все более гибкие и точные системы пределов-запретов, действующих превентивно, с учетом будущего возможного эксцесса и его интенсивности; она больше не отторгает от себя трансгрессивные состояния, но впитывает их как губка, “размягчая”, перенаправляя их разрушительную энергию в уже готовые полифункциональные (капиллярные) системы запретов. В сущности, трансгрессивному состоянию противопоставляется ухе не запрет, а другое трансгрессивное состояние. Запрет, чтобы быть эффективным, должен опережать трансгрессивное состояние и, следовательно, быть“мягким запретом”. Технологии и орудия “захвата” трансгрессивных состояний стали настолько эффективными, что постоянно нуждаются в дополнительной энергии, чтобы не дать “остыть” и ослабнуть чрезвычайно усложненным системам запретов-пределов.
В. А. Подорога. Новая философская энциклопедия: В 4 тт. М.: Мысль. Под редакцией В. С. Стёпина. 2001.
- Как мировоззрение связано с мышлением?
- Состав мировоззрения и его строение в диалектико-мифологической философии осмысляются и формируются с самого начала критически и осмысленно. Понятно, что это отождествление части и целого, человеческого и мирового не бывает без риска ошибиться и даже без риска для жизни. Но, приняв однажды какое-то начало, мыслящий человек сам последовательно движется к завершению мировоззрения в целостную картину. В диалектико-мифологической религии верующий получает эту картину извне. До него кто-то рассмотрел вопрос начала, проделал работу создания мировоззрения и предложил его готовое к восприятию и усвоению, хотя родоначальники религии действовали как философы. Конечно, догматически можно построить и философское мировоззрение, и тогда оно ничем принципиально от религиозного отлично не будет, разве что будет отсутствовать развитый культ, но и это не обязательно, культ может иметь место.
Так что после этих предварительных пояснений можно на ваш вопрос ответить так. Самое большее по предмету, на что способно мышление, это именно мировоззрение. Но в религиозном мировоззрении мысль его приверженца застывает и движется разве что в богословских кругах и всегда сугубо в пределах принятой догматики, а в философском мировоззрении мысль не прекращает движение никогда и в любой момент может решиться на поправки и даже на создание нового, принципиально отличного от прежнего, мировоззрения.
* * *
1. Технически, то есть чтобы хоть как-то разбираться в вопросе, говорить о мировоззрении можно в двух смыслах.
(1) Мы точно определяем, что такое мир, и тогда делим людей на мировоззрителей и не-мировоззрителей. С мировоззрителями возимся дальше, определяя типы мировоззрений, хвалим их или ругаем, проявляем ледяное безразличие или бурно их поддерживаем. Не-мировоззрителей оставляем с их животными, растительными и минеральными устремлениями в качестве фона, на котором выделяем мировоззрителей: «На фоне этой мраморной говядины, называемой зачем-то людьми, особенно контрастными оказываются взгляды на мир немецкого философа Фридриха Ницше...» и т. д.
(2) Каждый сам себе решает, что такое мир и как к нему относиться, если вообще знает и даже слышал это слово. В этом случае потенциально-то мировоззрители — все, но кроме этого слова (мировоззрение) их ничто не объединяет.
2. Моя философская печаль такова, — впрочем весьма сдержанная, публичных слёз не лью, — что большинство людского населения планеты не интересует, что такое мир, а если интересует, то называют они миром всё, что им заблагорассудится: (1) достаток в семье и отсутствие свар с женой; (2) затопленную космическую станцию; (3) передышку в войне; (4) прекращение утренней ссоры; (5) телерадиокомпанию, имеющую такое название; (6) у одного немецкого писателя крестьянин неторопливо излагал двум остановившимся у него на ночлег студентам «всемирную историю своего хозяйства», из чего нетрудно заключить, каковы пределы «всего мира», как далеко он простирается и каково мировоззрение не просто знатока, а владельца и властелина мира; и т. п.
Максим Бутин
Платоновский мировоззритель Вощев, который не мог дальше идти, пока не узнает "точного устройства всего мира и того, куда надо стремиться". (Котлован)
Рано или поздно человеку приходится сталкиваться с проблемой совмещения своего, несомненно ограниченного, опыта с целым миром, о котором, исходя из этого опыта, человеку что-то надо сказать, а потом и услышать хотя бы эхо сказанного, чтобы хоть как-то осмысленно бысть в мире.
В любом случае это перенесение части на целое есть (1) диалектика. В любом случае это перенесение своего внутреннего на чужое окружающее, в состав которого, правда, и ты как-то входишь, так что не совсем чужого, оказывается (2) мифом. Но дальше вилка. Если ты со смирением и верой подходишь к процессу, получится (3) религия. Если с дерзостью и мыслью, пытаясь не соглашаться, с чем попало, а что-то даже доказывать и логически выстраивать, выйдет (4) философия.
Диалектико-мифологическая религия и диалектико-мифологическая философия готовы исчерпать типы отношения человека к миру.
Если ты ещё не продумал что-то в этом духе, с мировоззрением у тебя всё обстоит неважно. Если мировоззрение вообще имеется. Такое-то отсутствие случается сплошь и рядом.
Максим Бутин
Когда его уводили с родной земли, Слободан Милошевич обернулся и сказал: «А вы знаете, какой сегодня день? Сегодня - Видовдан»
* * *
Легенда гласит, что накануне битвы князь Лазарь получает с неба от Ангела письмо, в котором ему передано: в завтрашнем бою он одолеет турок, если предпочтет Земное царство, и будет побежден и погибнет, если выберет Царство Небесное. Лазарь выбрал Небесное — и на следующий день проиграл сражение и потерял жизнь.
* * *
Многие судьбоносные для сербов исторические события приходились именно на день святого Вита (Вида).
В 1389 году войска князя Лазара потерпели поражение в битве на Косовом поле, что привело к потере независимости на долгих пятьсот лет. В фольклоре появилась легенда о том, что царю Лазару было видение, и перед ним был поставлен выбор: избрать царство земное и кратковременную победу над противником или царство небесное и жизнь своего народа ценою собственной жизни. Царь выбрал второе, и это превратилось в его духовный завет: «Земное царство — на миг, а небесное царство — навек» («Земаљско је за малена царство, а небеско увек и довека»).
В 1914 году в этот день в городе Сараево прогремел выстрел, убивший мир, не знавший глобальных войн, посеяв хаос на просторах всей Европы и не в последнюю очередь — на Балканах, взорвав пороховую бочку противоречий этого удивительного региона.
В этот же день в 2001-м году Слободан Милошевич был отправлен в Гаагу, а спустя еще пять лет Черногория, последняя часть объединенной Югославии, отправилась в свободное политическое плавание, став 192-м государством-членом ООН.
* * *
Куда б я не пошел,
Опять сюда вернусь,
Никто из души моей
Не может вырвать Косово…
Из сербской песни «Видовдан»
28 июня сербы отмечают национальный праздник «Видовдан» (Видов день) — в память о знаменитом сражении на Косовом поле в 1389 году и Лазаре Хребеляновиче (последнем независимом правителе Сербии), погибшем в этой битве и впоследствии канонизированном. Надо сказать, что сама битва произошла 15 июня 1389 года (по старому стилю), но по правилам Сербской православной церкви днем гибели Лазаря считается — по новому стилю — 28 июня, поэтому праздник и был установлен на эту дату. «Видовдан» отмечался в Сербии и ранее: это был праздник, посвященный языческому богу Виду, однако, вот уже более 600 лет день 28 июня в сербской памяти связывается исключительно с битвой, в которой сербское войско противостояло в десять раз более сильному неприятелю. Тогда сербское ополчение, ведомое князем Лазарем, все полегло на Косовом поле — однако, и турецкая армия понесла тяжелейшие потери, которые значительно замедлили ее продвижение в Европу.
После Косовской битвы Сербия стала вассалом Турции, а в 1459 году была включена в состав Османской империи. Вместе с тем, после своей «победы» турки повернули назад, приостановив шествие вглубь Балканского полуострова. В христианском мире даже долго ходили слухи о победе сербов на Косовом поле. Косовское сражение памятно и гибелью турецкого султана Мурада I. Сербский герой Милош Обилич пошел на верную смерть: притворившись перешедшим на сторону неприятеля, он пробрался в турецкий лагерь. После того как Обилича привели в шатер Мурада I, сербский воин ударом кинжала убил султана и погиб сам. Князю Лазарю, которого многие сербы и до сих пор величают своим царем, турки отрубили голову, а затем его изрубили. Святые мощи Лазаря хранятся в монастыре Раваница в Косово, отрубленная же голова и сегодня находится в Турции — на протяжении веков турки упорно отказываются вернуть ее сербам.
ИНТЕЛЛЕКТУАЛИЗАЦИЯ БОГОСЛОВИЯ, ИЛИ СЕРДЦЕ ВАМ БОЛЬШЕ НЕ ПОНАДОБИТСЯ...
Рационализация и интеллектуализация богословия (теологии) - это движение в противоположную от Бога сторону, связанную с усилением позиций ума головы (рацио), а не ума сердца (совести).
* * *
Как известно, богословие вообще - это систематическое, т.е. рациональное изложение и истолкование какого-либо религиозного учения на основе догматов данной религии. Иными словами, богословие – это комплекс дисциплин, занимающихся изучением, изложением, обоснованием и защитой вероучения о Боге, его откровении и связанных с ним учениях о нравственных нормах и формах Богопочитания.
Специалистами Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета дано такое определение богословия.
«Теология — это комплекс наук, которые изучают историю вероучений и институционных форм религиозной жизни, религиозное культурное наследие (религиозное искусство, памятники религиозной письменности, религиозное образование и научно-исследовательскую деятельность), традиционное для религии право, археологические памятники истории религий, историю и современное состояние взаимоотношений между различными религиозными учениями и религиозными организациями. Предметом теологии являются накопленные в течение длительного исторического срока религиозный опыт, памятники религиозной культуры, а также интеллектуальное и духовное богатство».
Общая структура христианского богословия (теологии) на сегодняшний день выглядит следующим образом через призму основных отраслей богословия:
1. Фундаментальное богословие (теоретическое)
2. Догматическое богословие (на основе догматов)
3. Апологетическое богословие (рациональное обоснование)
4. Сравнительное богословие (сравнение с другими религиями)
5. Пастырское богословие (об обязанностях пастыря)
6. Нравственное богословие (о нравственном сознании)
7. Библейское богословие (библеистика)
8. Историческое богословие (об истории церкви и Вселенских Соборов)
9. Аскетическое богословие
В каждой из отраслей имеется ряд соответствующих дисциплин:
• Фундаментальное (теоретическое) или систематическое богословие:
• триадология - учение о Святой Троице
• ангелология - учение об ангелах
• антропология - учение о человеке
• хамартология - учение о грехе
• понерология - учение о зле
• христология - учение о природах и лице Иисуса Христа
• сотериология - учение о спасении
• экклезиология - учение о Церкви
• иконология - учение об иконе
• сакраментология - учение о таинствах
• эсхатология - учение о последних судьбах мира
• Догматическое богословие (догматика) - интерпретация догматов вероучения
• Апологетическое богословие (апологетика) – рациональное обоснование вероучения
• Сравнительное богословие - анализ вероучения с положениями других религий
• Пастырское богословие:
• литургика - теория и практика богослужения
• гомилетика - теория и практика проповеднической деятельности
• катехитика - первоначальное учение о вере
• каноника - теория церковного права
• Нравственное богословие - учение Церкви о нравственном сознании и нравственном поведении человека
• Библейское богословие:
• экзегетика - критическое объяснение или интерпретация библейских текстов
• герменевтика - теория и методология истолкования религиозных источников
• исагогика - раздел библеистики, предметом которого являются исторические источники религиозных текстов в авторском, культурном, хронологическом и других аспектах
• Историческое богословие:
• церковная археология - история церкви, история Библии и её истолкований и др.
• библейская история
• история Древней Церкви
• византология
• история поместных церквей
• история РПЦ
• Аскетическое богословие
Глядя на этот внушительный перечень богословских дисциплин ни у одного образованного и рационально мыслящего человека не возникнет и тени сомнения в основательности и фундаментальности христианского богословия, которое выглядит на голову «фундаментальней» любой гуманитарной дисциплины.
Именно из этого положения о фундаментальности богословия, как комплекса наук о вероучении, вытекает хрестоматийная убеждённость церковных институтов, общественного и индивидуального сознания в том, что духовность человека и священника в первую очередь связаны с его богословской образованностью, т.е. глубокой интеллектуальной подготовкой по соответствующим дисциплинам.
С точки зрения формальной логики всё тут вроде бы аксиоматично верно и безупречно. Да, но верно это именно с точки зрения логики формальной (рациональной). С точки зрения логики духовной (иррациональной) именно в этой «логичности», не подлежащей сомнению и кроется главный подвох, о котором знают только практики духовности и посвящённые в духовное знание люди.
Подвох, о котором идёт речь, называется рационализацией или точнее интеллектуализацией богословия, как своего рода попыткой «оземления» высшего духовного знания со стремлением сделать духовное знание массовым и рациональным, т.е. понятным рассудочно и интеллектуально каждому, а любая массовость - схоластически губительна.
В этом и состоит самый главный подвох современного богословия, которое фактически с уровня абстрактного и духовного знания для посвящённых, ниспало до уровня профанного рационального знания
(схоластического) и превратилось из системы духовных посвящений в тайны устроения духовного мира в разновидность рациональной философии религиозного морализма, которая ничем не отличается от любой другой философии, кроме терминологии.
Проще говоря, благодаря такой вот рациональной интеллектуализации, христианское вероучение из глубинной системы сакрального знания об энергийной природе души, её структуре и принципе перехода в вечность, стало разновидностью обычной моральной философии с элементами обрядоверия. Этот процесс и называется гибельным моральным упрощением, рационализацией и схоластизацией («школяризацией») современного синодального богословия.
В чём же причины этого усиливающегося процесса рационализации богословия и вероучения с утратой сакральности и всей бездонной глубины духовного знания о спасении, изложенного в святоотеческом духовном наследи и предании ?
Причины этого явления связаны в первую очередь с природой человеческого ума, как рационального инструмента, и спецификой духовного знания, которое по своей природе глубоко иррационально и абстрактно, а потому рационально и без искажений невыразимо.
Суть этого парадокса невыразимости высшего духовного знания формальными средствами любого синтаксиса и языка очень точно выразил апостол Павел:
«Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем» (1Кор.2:14–15).
«Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их». (1.Кор. 3:18-19)
В данных двух цитатах апостол Павел фактически сформулировал невыразимость духовного знания рационально с одной стороны и невозможность его рационального усвоения (правильного понимания) душевным человеком (обращённым) с другой.
Речь в цитате не идёт о «безумии» в плане сумасшествия или патологии, но говорится о пользовании умом совершенно иного типа в сравнении с умом рациональным, а точнее об уме духовном, как прямом знании сердца, а не логического рассудка. Душевные же люди - это рационально мыслящие люди, пытающиеся всё понимать рассудочно, т.е. рационально и логически, а к духовному знанию это неприменимо, ибо оно не связано с формальной логикой.
Об этом же, т.е. об ограниченности рассудка для вмещения глубины и полноты духовного знания говорил и Иисус Христос, обращаясь к своим ученикам:
«Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить.» (Ин. 16;12)
Таким образом, любые попытки рационализации и интеллектуализации духовного знания с благой целью сделать его массовым и общедоступным рассудочно, неминуемо влекут за собой его примитивизацию, упрощение (схоластизацию) и искажение духовной сути.
Именно поэтому глубокая рационализация и интеллектуализация христианского богословия – это вовсе не признак его «фундаментальности» и «теоретического развития», как любой естественной науки. С духовной точки зрения это в точности наоборот - признак оторванности богословия от сакральности и невыразимой духовной основы с надуманной философизацией и теоретизацией невыразимого и сверхчувственного.
В основе этого процесса, продолжающегося несколько последних столетий лежит сама природа человеческого ума, которая остаётся загадкой для науки, психологии и самого современного богословия.
Таким вот образом, мы подошли к ответу на самый главный вопрос христианства о тайне ума, а точнее двух умов, который есть в недрах святоотеческого наследия, но тщательно прячется и скрывается церковными богословами и клерикалами по ряду причин.
Из основных причин того, почему знание о подлинной структуре ума, имеющего два центра локализации: ум головы (рассудок) и ум сердца (совесть), прячется от простых верующих, можно назвать желание не потерять массовости религии и стремление обусловить частичным (половинчатым) знанием как можно больше людей, которые оказываются в состоянии духовной зависимости от пастыря и церкви.
Проще говоря, церкви и пастырям, работающим сегодня преимущественно в социально-нравственном формате и в основном с болящими и малообразованными людьми, как бы не выгодно давать откровенное и прямое (сакральное) духовное знание своим пасомым.
С одной стороны, есть огромный риск того, что глубокое сакральное знание не будет верно понято простыми прихожанами и новообращёнными и тогда либо батюшка будет выглядеть «безумным еретиком» по слову апостола Павла, либо прихожане, не понявшие сути, обратятся против «безумного проповедника»:
«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас.» (Мф. 7;6)
С другой стороны, священник снимает с себя огромную ответственность за возможные последствия для психического здоровья своих прихожан, когда избегает самых сакральных моментов, связанных с глубиной духовных откровений, ограничиваясь поверхностной философией душевного морализма и обрядовериея. Отсюда и стремление водить паству одними и теми же «кругами» вокруг своего прихода десятилетиями без каких либо качественных и душевно-духовных изменений с упованием на «чудо» спонтанной благодати, которой так и не ощущается.
С третьей стороны, как мы уже выяснили, само священство, получая современное, т.е. выхолощенное, рационализированное и интеллектуализированное богословское образование, не владеет духовной «сакраликой» христианства во всей его полноте и глубине, поскольку эта «сакралика», как результат прямого богообщения, попросту не преподаётся сегодня ни в одной дисциплине, ни одного духовного учреждения. Сакральное духовное знание, о котором идёт речь, содержится сегодня только в святоотеческом духовном наследии и предании, причём, преимущественно отцов первых веков христианства, когда имело место прямое преемство в передаче духовного знания. Впоследствии по мере сращивания церкви с государством и формализации вероучения, это преемство было утрачено.
Таким образом, главной тайной современного христианства, которая по сей день тщательно сокрыта от многих верующих и самого священства, можно считать тайну устройства человеческого сердца, как важнейшего душевно-духовного центра из которого открывается прямое богообщение и исповедание Христа.
Именно этот сакральный момент и путь, ведущий прямо к Богу, тщательно маскируется и скрывается во всех источниках, а любые попытки самостоятельного сведения ума в сердце и обучения умной молитве обставляются многочисленными страшилками и табу.
В этой связи, становятся понятны подлинные причины духовного бесплодия современного христианства при богатстве душевности, которое в своём теоретическом богословском развитии и нравственно-социальном служении попросту обходит стороной категорию сердца, как главную дверь и вход к Богу. И только считанные единицы подвижников, проделав титаническую работу с первоисточниками и святоотеческими трудами, находят эту дверь, о которой говорит сам Спаситель и используют её в молитвенной практике.
«Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.» (Откр. 3;20)
Овладение духовным сердцем – это и есть суть обожения человека и возвращения его к адамному состоянию прямого духовного знания всего обо всём через сердце, как безмолвное и непрерывное знание, а не рассудок и интеллект, как знание дискретное и обусловленное эго.
Прямое знание сердца — это и есть ответ на вопрос о том, почему апостолы и прочие ученики Христовы, не имея вообще никакого богословского образования, в духовных вопросах были на порядок глубже и осознаннее любого современного богослова только по той причине, что развивали не рациональный ум и не интеллект, а открывали Духу своё сердце и совесть, через которые Сам Господь и учил их всему.
Подтверждением этому являются многие отцы первых веков христианства, которые также, как и апостолы безо всякого духовного образования достигали таких вершин познания, водимые одним лишь пробужденным духом через сердце, что потрясали своими глубочайшими знаниями самых образованных людей своего времени.
Это повод для перенесения акцента с развития богословского «интеллекта», как сугубо рационального эго ума головы, на раскрытие духовного потенциала ума сердца и сознания совести. К сожалению современное синодальное богословие по-прежнему не имеет полного представления об устройстве сердца и технике сердечной молитвы, а делает гибельный упор на рационализацию и интеллектуализацию богословия, превращая его из священного предания отцов в разновидность нравственной философии и идеологии душевного морализма ?
Как говорил Алексей Ильич Осипов в ряде своих лекций, — «любой бес знает всю догматику, историю церкви и Вселенских Соборов лучше самого образованного богослова и всё равно остаётся бесом» — только потому, что держит закрытым для молитвы главный духовный инструмент богообщения — сердце.
Константин Яцкевич
--
(я): Не нравится мне формулировка «духовное знание для посвящённых» - христианство совершенно открыто для всех как раз в самом главном, сердцевинном. Не зря же завеса разодралась. Христос в нас, в каждом из нас - профане из профанов. Другое дело, как он сам к этому относится и что с этим делает. А так есть о чем поразмышлять.
Отец тем временем — к марту месяцу — сделал не спеша в подарок молодым большой шкаф, подобный тому, который стоял в квартире Любы, когда еще ее мать была приблизительной невестой отца Никиты. На глазах старого столяра жизнь повторялась уже по второму или по третьему своему кругу. Понимать это можно, а изменить пожалуй что нельзя, и, вздохнув, отец Никиты положил шкаф на санки и повез его на квартиру невесты своего сына. Снег потеплел и таял против солнца, но старый человек был еще силен и волок санки в упор даже по черному телу оголившейся земли, Он думал втайне, что и сам бы мог вполне жениться на этой девушке Любе, раз на матери ее постеснялся, но стыдно как-то и нет в доме достатка, чтобы побаловать, привлечь к себе подобную молодую девицу. И отец Никиты полагал отсюда, что жизнь далеко не нормальна. Сын вот только явился с войны и опять уходит из дома, теперь уж навсегда. Придется, видно, ему, старику, взять к себе хоть побирушку с улицы — не ради семейной жизни, а чтоб, вроде домашнего ежа или кролика, было второе существо в жилище: пусть оно мешает жить и вносит нечистоту, но без него перестанешь быть человеком.
Сдав Любе шкаф, отец Никиты спросил у нее, когда ему нужно приходить на свадьбу,
— А когда Никита приедет: я готова! — сказала Люба.
Отец ночью пошел на деревню за двадцать верст, где Никита работал по изготовлению школьных парт. Никита спал в пустом классе на полу, но отец побудил его и сказал ему, что пора идти в город — можно жениться.
— Ты ступай, а я за тебя парты доделаю! — сказал отец. Никита надел шапку и сейчас же, не ожидая рассвета, отправился пешком в уезд. Он шел один всю вторую половину ночи по пустым местам; полевой ветер бродил без порядка близ него, то касаясь лица, то задувая в спину, а иногда и вовсе уходя на покой в тишину придорожного оврага. Земля по склонам и на высоких пашнях лежала темной, снег ушел с нее в низы, пахло молодою водой и ветхими травами, павшими с осени. Но осень уже забытое давнее время, — земля сейчас была бедна и свободна, она будет рожать все сначала и лишь те существа, которые никогда не жили. Никита даже не спешил идти к Любе; ему нравилось быть в сумрачном свете ночи на этой беспамятной ранней земле, забывшей всех умерших на ней и не знающей, что она родит в тепле нового лета.
Под утро Никита подошел к дому Любы. Легкая изморозь легла на знакомую крышу и на кирпичный фундамент, — Любе, наверно, сладко спится сейчас в нагретой постели, и Никита прошел мимо ее дома, чтобы не будить невесту, не остужать ее тела из-за своего интереса.
К вечеру того же дня Никита Фирсов и Любовь Кузнецова записались в уездном Совете на брак, затем они пришли в комнату Любы и не знали, чем им заняться. Никите стало теперь совестно, что счастье полностью случилось с ним, что самый нужный для него человек на свете хочет жить заодно с его жизнью, словно в нем скрыто великое, драгоценное добро. Он взял руку Любы к себе и долго держал ее; он наслаждался теплотой ладони этой руки, он чувствовал через нее далекое биение любящего его сердца и думал о непонятной тайне: почему Люба улыбается ему и любит его неизвестно за что. Сам он чувствовал в точности, почему дорога для него Люба.
— Сначала давай покушаем! — сказала Люба и выбрала свою руку от Никиты.
Она приготовила сегодня кое-что: по окончании академии ей дали усиленное пособие в виде продуктов и денежных средств.
Никита со стеснением стал есть вкусную, разнообразную пищу. У своей жены. Он не помнил, чтобы когда-нибудь его угощали почти задаром, ему не приходилось посещать людей для своего удовольствия и еще вдобавок наедаться у них.
Покушав, Люба встала первой из-за стола. Она открыла объятия навстречу Никите и сказала ему;
— Ну!
Никита поднялся и робко обнял ее, боясь повредить что-нибудь в этом особом, нежном теле. Люба сама сжала его себе на помощь, но Никита попросил: «Подождите, у меня сердце сильно заболело», — и Люба оставила мужа.
На дворе наступили сумерки, и Никита хотел затопить печку для освещения, но Люба сказала: «Не надо, я ведь уже кончила учиться, и сегодня наша свадьба». Тогда Никита разобрал постель, а Люба тем временем разделась при нем, не зная стыда перед мужем. Никита же зашел за отцовский шкаф и там снял с себя поскорее одежду, а потом лег рядом с Любой ночевать.
Наутро Никита встал спозаранку. Он подмел комнату, затопил печку, чтобы скипятить чайник, принес из сеней воду в ведре для умывания и под конец не знал уже, что ему еще сделать, пока Люба спит. Он сел на стул и пригорюнился: Люба теперь, наверно, велит ему уйти к отцу навсегда, потому что, оказывается, надо уметь наслаждаться, а Никита не может мучить Любу ради своего счастья, и у него вся сила бьется в сердце, приливает к горлу, не оставаясь больше нигде.
Люба проснулась и глядела на мужа.
— Не унывай, не стоит, — сказала она, улыбаясь. — У нас все с тобой наладится!
— Давай я пол вымою, — попросил Никита, — а то у нас грязно.
— Ну, мой, — согласилась Люба.
«Как он жалок и слаб от любви ко мне! — думала Люба в кровати. — Как он мил и дорог мне, и пусть я буду с ним вечной девушкой!.. Я протерплю. А может — когда-нибудь он станет любить меня меньше и тогда будет сильным человеком!»
Никита ерзал по полу с мокрой тряпкой, смывая грязь с половых досок, а Люба смеялась над ним с постели.
— Вот я и замужняя! — радовалась она сама с собой и вылезла в сорочке поверх одеяла.
Убравшись с комнатой, Никита заодно вытер влажной тряпкой всю мебель, затем разбавил холодную воду в ведре горячей и вынул из-под кровати таз, чтобы Люба умывалась над ним.
После чая Люба поцеловала мужа в лоб и пошла на работу в больницу, сказав, что часа в три она возвратится. Никита попробовал на лбу место поцелуя жены и остался один. Он сам не знал, почему он сегодня не пошел на работу, — ему казалось, что жить теперь ему стыдно и, может быть, совсем не нужно: зачем же тогда зарабатывать деньги на хлеб? Он решил кое-как дожить свой век, пока не исчахнет от стыда и тоски.
Обследовав общее семейное имущество в квартире, Никита нашел продукты и приготовил обед из одного блюда — кулеш с говядиной. А после такой работы лег вниз лицом на кровать и стал считать, сколько времени осталось до вскрытия рек, чтобы утопиться в Потудани.
— Обожду, как тронется лед: недолго! — сказал он себе вслух для успокоения и задремал.
Андрей Платонов. Река Потудань, 1936
Люба села на кровать к Никите, погладила ему лоб, протерла глаза концом своего носового платка и спросила:
— Ну что, где у тебя болит?
— Нигде, — сказал Никита.
Сильный жар уносил его в своем течении вдаль ото всех людей и ближних предметов, и он с трудом видел сейчас и помнил Любу, боясь ее потерять в темноте равнодушного рассудка; он взялся рукой за карман ее пальто, сшитого из красноармейской шинели, и держался за него, как утомленный пловец за отвесный берег, то утопая, то спасаясь. Болезнь все время стремилась увлечь его на сияющий, пустой горизонт — в открытое море, чтоб он там отдохнул на медленных, тяжелых волнах.
— У тебя грипп, наверно, я тебя вылечу, — сказала Люба. — А может, и тиф!.. Но ничего — не страшно!
Она подняла Никиту за плечи и посадила его спиной к стене. Затем быстро и настойчиво Люба переодела Никиту в свое пальто, нашла отцовский шарф и повязала им голову больного, а ноги его всунула в валенки, валявшиеся до зимы под кроватью. Обхватив Никиту, Люба велела ему ступить ногами и вывела его, озябшего, на улицу. Там стоял извозчик. Люба подсадила больного в пролетку, и они поехали.
— Не жилец народ живет! — сказал извозчик, обращаясь к лошади, беспрерывно погоняя ее вожжами на уездную мелкую рысь.
В своей комнате Люба раздела и уложила Никиту в кровать и укрыла его одеялом, старой ковровой дорожкой, материнскою ветхою шалью — всем согревающим добром, какое у нее было.
— Зачем тебе дома лежать? — удовлетворенно говорила Люба, подтыкая одеяло под горячее тело Никиты. — Ну зачем!.. Отец твой на работе, ты лежишь целый день один, ухода ты никакого не видишь и тоскуешь по мне…
Никита долго решал и думал, где Люба взяла денег на извозчика. Может быть, она продала свои австрийские башмаки или учебную книжку (она ее сначала выучила наизусть, чтобы не нужна была), или же она заплатила извозчику всю месячную стипендию…
Ночью Никита лежал в смутном сознании: иногда он понимал, где сейчас находится, и видел Любу, которая топила печку и стряпала пищу на ней, а затем Никита наблюдал незнакомые видения своего ума, действующего отдельно от его воли в сжатой, горячей тесноте головы.
Озноб его все более усиливался. Время от времени Люба пробовала ладонью лоб Никиты и считала пульс в его руке. Поздно ночью она напоила его кипяченой, теплой водой и, сняв верхнее Платье, легла к больному под одеяло, потому что Никита дрожал от лихорадки и надо было согреть его. Люба обняла Никиту и прижала к себе, а он свернулся от стужи в комок и прильнул лицом к ее груди, чтобы теснее ощущать чужую, высшую, лучшую жизнь и позабыть свое мученье, свое продрогшее пустое тело. Но Никите жалко было теперь умирать, — не ради себя, но ради того чтоб иметь прикосновение к Любе и к другой жизни, — поэтому он спросил шепотом у Любы, выздоровеет он или помрет: она ведь училась и должна знать.
Люба стиснула руками голову Никиты и ответила ему:
— Ты скоро поправишься… Люди умирают потому, что они болеют одни и некому их любить, а ты со мной сейчас… Никита пригрелся и уснул.
Недели через три Никита поправился. На дворе уже выпал снег, стало вдруг тихо повсюду, и Никита пошел зимовать к отцу; он не хотел мешать Любе до окончания академии, пусть ум ее разовьется полностью весь, она тоже из бедных людей. Отец обрадовался возвращению сына, хотя и посещал его у Любы из двух дней в третий, принося каждый раз для сына харчи, а Любе какой бы то ни было гостинец.
Днем Никита опять стал работать в мастерской, а вечером посещал Любу и зимовал спокойно; он знал, что с весны она будет его женой и с того времени наступит счастливая, долгая жизнь. Изредка Люба трогала, шевелила его, бегала от него по комнате, и тогда — после игры — Никита осторожно целовал ее в щеку. Обычно же Люба не велела ему напрасно касаться себя.
— А то я тебе надоем, а нам еще всю жизнь придется жить! — говорила она. — Я ведь не такая вкусная: тебе это кажется!..
Андрей Платонов. Река Потудань, 1936
Люба теперь жила лишь в одной комнате, — больше ей не надо. С замершим чувством Никита осмотрелся в этой комнате, где он в первый раз видел Любу, пианино и богатую обстановку. Сейчас здесь не было уже ни пианино, ни шкафа с резьбою по всему фасу, остались одни два мягких кресла, стол и кровать, и сама комната теперь перестала быть такою интересной и загадочной, как тогда, в ранней юности, — обои на стенах выцвели и ободрались, пол истерся, около изразцовой печи находилась небольшая железная печка, которую можно истопить горстью щепок, чтобы немного согреться около нее.
Люба вынула общую тетрадь из-за пазухи, потом сняла башмаки и осталась босая. Она училась теперь в уездной академии медицинских наук: в те годы по всем уездам были университеты и академии, потому что народ желал поскорее приобрести высшее знание; бессмысленность жизни, так же как голод и нужда, слишком измучили человеческое сердце, и надо было понять, что же есть существование людей, это — серьезно или нарочно?
Андрей Платонов. Река Потудань, 1936
