Евгений Витковский

Спокойный кров среди гробниц и пиний,
Где ходят голуби, где трепет синий;
Здесь мудрый Полдень копит пламена,
Тебя, о море, вновь и вновь слагая!
Внимать покой богов – сколь дорогая
За долгость мысли плата мне дана!..

В некой сказочной стране,
     В древнем замке, в дивой чаще
     Спит принцесса, — в тишине
     Принца ждет в волшебном сне:
     Только он поможет спящей.

     Силы исчерпав почти,
     Он войдет в глубины леса,
     Чтоб, добро и зло в пути
     Одолев, тропу найти
     В тот чертог, где спит принцесса.

     Сон принцессы — долгий плен,
     Но в глуби его бездонной
     Луч надежды сокровен.
     Вкруг принцессы с древних стен
     Виснет плющ темно-зелёный...

Как птицы, позабывшие полёт,
давно отяжелевшие в бессилье,
которым стали бесполезны крылья,
и выпито из них земною пылью
всё светлое, чем дарит небосвод;
они хотят, почти как листопад,
к земле приникнуть, —
как ростки, едва
взошедшие, в болезнетворной дрёме
и мягко и безжизненно лежат,
перегнивая в рыхлом чернозёме, —
как дети в темноте, — как мутный взгляд
покойника, — как радостные руки,
бокал поднявшие, дрожат от муки
и прошлое далекое зовут, —
как крики тонущего, что замрут...

То были дни, когда в огне и дыме
сходились горы; водами живыми
река гремела, в берега бия, —
два странника призвали Божье имя,
и, хворость одолевши, перед ними
встал богатырь из Мурома, Илья.

Состарились родители, дотоле
от пней и камня расчищая луг, —
но взрослый сын воспрянул, вышел в поле
и в борозду вогнал тяжёлый плуг.
Он вырывал деревья, что грознее
бойцов стояли твердо сотни лет,
и тяжесть поднимал, смеясь над нею...

Ты к Господу не ближе нас,
Он ото всех далёк.
Но лишь тебя в чудесный час
благословляет Бог:
ведь так ни у одной из жён
не светятся персты.
Я — день, я — влагой напоён,
но древо только ты.

Я утомлён, путь долог мой,
прости, не я сказал,
что Тот, кто в ризе золотой,
как солнце, восседал,
послал тебе, мечтающей,
виденье с высоты:
смотри: я — возвещавший,
но древо только ты...

«Нас не лишить ни гения, ни страсти»:
одно другим по воле вечной власти
должны мы множить, — но не всем дано
в борьбе до высшей чистоты подняться,
лишь избранные к знанию стремятся, —
рука и труд сливаются в одно.

Чуть слышное от них не смеет скрыться,
они должны успеть поднять ресницы...

Ангел, в милости сторожкой
Мне к столу твоя рука
Подаёт поднос с лепёшкой,
Чашу с гладью молока;
Мне мигает ангел, с верой,
Что воздастся полной мерой
За небыстрые труды:
— Все тревоги да отлягут,
Постигай величье тягот
Пальмы, зиждущей плоды!

Крона клонится под грузом,
Совершенству дан прирост;
Для ствола — подобен узам
Наливающийся грозд...

Неуютство и невзгода,
Мной владевшие в ночи,
Исчезают в миг восхода:
О Заря, смелее мчи!
Я оковы сна разрушу,
Окрылю доверьем душу,
Вот — молитва в ранний час:
Должно бережно и чутко
Сделать первый шаг рассудка,
Отряхнув песок от глаз.

Славно! Из глубин дремоты
Улыбнитесь, близнецы:
Вы, сравнений обороты,
Вы, словесные концы.
С осторожностью предельной
Наблюдаю вылет пчельный...

О колоннада, чей
Так нежен ряд волют!
Меж солнечных лучей
Там птицы гнезда вьют;

О нежный ряд колонн,
Звучащих веретён,
Слиявших тишину
В мелодию одну.

— Зачем вы так чисты,
Столь явно и взаимно?
— Алканью красоты
Несём аккорды гимна!

Поём, — взамен опор
Мы служим небесам!
Единый, мудрый хор,
Любезный очесам!..

Ты клонишься, Платан, блистая наготой,
          Стоишь, как скиф-подросток;
Ты просветлённо — чист, но в землю врос пятой.
          И плен объятий жесток.

Озвученная сень влечётся к забытью,
          К покою горней сини;
Праматерь чёрная томит стопу твою
          В живородящей глине.

Ветрам не обласкать блуждающего лба;
          Земля дарует влагу.
Но тень твоя, Платан, уж такова судьба,
          Не сделает ни шагу!..

Зимою жаждем мы весны,
И лета ждём весною ранней.
Когда сады плодов полны —
Опять зима всего желанней.
Придёт зима, но в тот же час
Возжаждем мы весенней воли,
Не зная, что в крови у нас
Тоска по смерти, и не боле.

Да завершится летний зной, — пора, 
Всевышний, брось густую тень на гномон
в умолкший гомон пашен кинь ветра… 

Плодам последним подари тепло 
календ осенних, солнечных, отрадных, 
и сделай сладость гроздий виноградных 
вином, что так темно и тяжело. 

Бездомному — уже не строить дом...

А Смерть останется за дверью
Николай Клюев
Нам уже не обойтись без него. Хотим мы этого, не хотим ли, но на исходе XX века приходится констатировать, что величайшим европейским поэтом столетия был именно Райнер Мария Рильке. Не величайшим немецким, нет — Рильке и по крови-то едва ли был немцем; не величайшим австрийским или австро-венгерским...