Лоза

Дай же, Господи, моей печали...

Дай же, Господи, моей печали 
милость разглядеть Тебя в другом.
Жест приязни детской изначален —
он взыскует небо в дорогом.

Горький вкус — уже почти солёный —
я привыкла, что любовь горчит.
Пусть молчит ничем не изумлённый
вздох заботы — горем нарочит.

У меня беспечности навалом —
я смогу лететь и за двоих.
Два крыла двоим не будет мало,
раз уж нам хватало рук Твоих.

Из-под ног плывёт куда-то почва...

Из-под ног плывёт куда-то почва,
мы  — ручей, бегущий в никуда.
Карта ль нарисована неточно
или жизнь избыточно худа?

Небеса, как прежде, смотрят в душу —
долго ли продлится вечный день? 
Мой народ бездушно благодушен,
вместо солнца выбирая тень.

Кажется себе. И я, наверное,
растеряла многое в пути.
Не вмени нам, Боже, глупость — в скверное,
если зов в нас не совсем утих...

Клеть

Клетка-жизнь и свобода-клетка —
разносортицы наглой метка.
Разве в клетке летают люди?
Значит, в клетке мы птиц забудем?

Знаешь, прутья уже не те —
не подвержены высоте.
Всё лежат и лежат —
жужжат:
человек меж низов зажат.

Мы, устроив судьбу в клеть,
вмиг поверим не в песнь — в плеть.

И забудется сон-явь,
и отнимется синь-плавь.

Даже рыбой не стать — вглубь
разрастается лишь глупь.

Слова-заплаты

Слова-заплаты
на прорывы жизни
накладывают —
пластырь на глаза.

Болит? Заклеим!
Слой за слоем
слова укладывают,
как асфальт.

Слова — для сна,
от зрячести —
слова.

А мне нужны слова —
для жизни.

Мне нужно Слово:
рву заплаты...

Нет сил...

Нет сил ни плакать, ни бороться,
ни погибать...
Хочу прилечь поближе к солнцу
и горевать;
согреться чтоб душой исподней
иль умереть;
проснуться, чтоб в саду Господнем
и песни петь.

Если голос есть...

Если голос есть,
значит, есть и весть:
голос — для говорения.

Кто сумел неска́занное
прочесть,
примет благословение.

Если длится слог —
вслух читает Бог:
в слове ищут прозрения.

Разъедает губы
солоность строк:
правда слова — спасение.

Глохнем все мы...

Господи! Ну как же Ты всех слышишь...
Ведь оглохнуть можно...
Сергей Белорусов

Глохнем все мы — видно, слишком громко 
мир кричал за нас и против нас. 
Мы теперь того всего обломки, 
что когда-нибудь нас вновь создаст. 

Господи, а если на молекулы 
и обломки эти разберут? 
Ты — един, да убежать нам некуда: 
вновь хитон Твой негодяи рвут. 

Господи, Ты слышишь и безбожников,
и святых? И жертв, и палачей... — 
у кого из них теперь в заложниках? 
Чей Ты Бог? Иль Ты уже ничей?..

Эта боль бесконечно длится...

Эта боль бесконечно длится,
эта боль и во гробе снится —
и в аду, и в раю. У неба
устранить эту боль не требуй —
принуждай лучше землю к раю:
этой болью и Бог страдает.

Мир — Иуда, его возня 
иссушает. Когда казнят,
искушают всё то, что живо.
Вновь поклон тебе, славный Иов!

Та горстка пепла...

Та горстка пепла, что бывала мной,
бывала и Христом — зовущих ради
она рядилась в свадебное платье,
но всякий раз кромсал его нагой.
Так, словно кошка, я меняла души:
гореть горела, но сгорала тоже —
меня сжигали сумерки прохожих.
Терзали, рвали, как и я рвалась,
лоскутья жгли — и я вполне сожглась.
Но дружбу не снимала — даже с кожей,
и потому мой прах меня не гложет.

Росток словесный

Мы люди — это всё, что мне известно,
а человек без Бога — ни ногой;
без Бога он, росток словесный,
в одежды рядится, а всё равно нагой.

Идти своим путём — себе дороже,
пока слова предшествуют Словам.
Дожди Господни впитываем кожей,
и свет Его течёт по головам.

Обыденность и вечность — не подруги:
они — как сёстры, но враги до встречи...

Рождалось слово...

Рождалось слово,
слово было болью.
Вся жизнь болела —
жизнь была гангреной.

Я умирала вновь,
давилась солью,
и возрождалась
через боль из тлена.

Отбросив жизнь,
спилив её, как ветку,
я умолкала,
но росла, как прежде...

В одной чаше

Как Ты несправедлив, Господь:
палач и жертва, их кровь —
в единой чаше?!

Ты — справедлив,
мы правды не вмещаем:
мы — чаша, мы с Тобой,
и эти оба — наши.

Томимся вместе:
мы — один Адам

Выпустила из рук...

Выпустила из рук
слов пух,
высказала тебя
чужим вслух.

Внешнему отдала
тебя зря,
вытерла пот надежд
близ алтаря.

Ласточкою лететь
в твой ад-рай,
с ангелами теперь
жди-встречай.

Светочка

Светлане Новомлинской

Светочка — веточка цвета и света.
Девочка-ласточка, Божия мета.
Девочка-душечка, девочка-крошечка,
ангел мой ласковый, друг мой хороший!
Светом своим освети меня зябкую,
светом иди, как дорогою зыбкою:
будь окружающим Божьей улыбкою —
словно цветов ты мне даришь охапку.

Глаза другого смотрят на меня

Глаза другого смотрят на меня
и ждут чего-то. Встречи или службы?
Я инструмент иль повод к светлой дружбе?
Зависит всё от щедрости огня,
живущего в душе, огню послушной.

Мне мир огромный — только келия

Мне мир огромный — только келия,

В ней отлучаюсь от неверия,

От самоволия и самомнения,

И в покаянии ищу прощения…

Не грежу — на земле стою...

Не грежу — на земле стою,
руками в небо упираюсь.
И Бога, кажется, люблю —
в доверии пред Ним склоняюсь.

Зов неба, накрест — зов земли.
В гармонии и совершенстве
родится вечный крест любви,
но как вместить его блаженство?

Ни живы, ни мертвы...

Ни живы, ни мертвы,
ни люди и ни звери:
шаблон, разлёт листвы —
наш зов не достоверен.

Трава цветёт щедрей,
чем наша человечность
в подобии камней —
свята её беспечность...

Снегом пали вчерашние песни...

Снегом пали вчерашние песни —
иней в душах, замёрзли слова.
Озаботился радостей вестник:
неужели напрасно он зван?

Кем изношен кафтан? Кем изранен
долговязый застенчивый слог?
Отчего каждый слышащий странен,
если вступит с глухим в диалог?...

Обнять бы вас, да вы рукам солжёте...

Обнять бы вас, да вы рукам солжёте,
отряхивать придётся прах веков
и наблюдать как врёте мне в просчёте,
терзая нежность дружбы черенков.

Любовь смирить пред вами — дар стократен,
лицо прикрою винограда гроздью
и улизну от глупых бюрократий,
не впечатлившись бессердечной рознью.

Душа — где больно...

Душа — где больно, сердце — что болит:
немеет жизнь в зажиме злобы пекла.
И эту боль Господь не исцелит,
лишь за руку ухватит брата крепко
и поведёт над пропастью и ложью.
А боль — останется, лишь ею выжить можно.

Кассандра

Кассандра, голос твой зачем моим устам?
Он горек слишком. Он напитан горем
и каплет кровью на кровь.

Ужель никто не видит?

Безумие творящие — ослепли,
слепцы — оглохли...

Не изменишь эхом
вопль плакальщиц.

С  глазницами из соли
они, как слёзы неба, — солоны:
кровь — солона, но слёзы — солонее.

Пугается народ кристаллов этих,
им нужен сахар из медовых бочек...

И снова рвут его платье...

И снова рвут его платье —
рвут, как прежде,
не ведая, что творят.
Словно смысл их в том,
чтобы целое разрывать на части.
И что потом делать с этим рваньём?
Кому оно нужно?
Никому!
И всё-таки рвут, рвут целое,
словно получают радость от этого.
Кто не умеет сшивать лоскуты
и штопать дыры,
тот рвёт платье на лоскуты,
чтобы потом плакать над ним.
А что ещё остаётся тем,
кто плакать над собой не может?

Если его убили — и я мертва...

Если его убили — и я мертва, 
раз у него отняли — и я лишилась...
Созданы мы из странного вещества —
телу души необходима милость.

Сколько раз умерла я — не сосчитать,
жизнь после смерти тоже не первая.
И неизвестно чья во мне нынче стать —
раз не себе, а другому верная.

Врут, кто не плачет — колоколам скажи:
все мы мертвы, если жизнь руки коснулась.
Тайну отведав, прочь бегут от нажив —
главное, чтобы тайна не оглянулась.