Дневник
«Благородство» — синоним жизни окрыленной, призванной перерасти себя и вечно устремленной от того, чем она становится, к тому, чем должна стать. Словом, благородная жизнь полярна жизни низменной, то есть инертной, закупоренной, осужденной на саму себя, ибо ничто не побуждает ее разомкнуть свои пределы. И людей, живущих инертно, мы называем массой не за их многочисленность, а за их инертность.
Хосе Ортега-и-Гассет
* * *
Массовый человек, верный своей природе, не станет считаться ни с чем, помимо себя, пока нужда не заставит. А так как сегодня она не заставляет, он и не считается, полагая себя хозяином жизни. Напротив, человек недюжинный, неповторимый внутренне нуждается в чем-то большем и высшем, чем он сам, постоянно сверяется с ним и служит ему по собственной воле. Вспомним, чем отличается избранный от заурядного человека — первый требует от себя многого, второй в восторге от себя и не требует ничего! Вопреки ходячему мнению служение — удел избранных, а не массы. Жизнь тяготит их, если не служит чему-то высшему. Поэтому служение для них не гнет. И когда его нет, они томятся и находят новые высоты, еще недоступней и строже, чтобы ввериться им. Жизнь как испытание — это благородная жизнь. Благородство определяется требовательностью и долгом, а не правами. Noblesse oblige. «Жить как хочется — плебейство, благородны долг и верность» (Гете).
Привилегии изначально не жаловались, а завоевывались. И держались на том, что дворянин, если требовалось, мог в любую минуту отстоять их силой. Личные права — или privliegios — это не пассивное обретение, а взятый в бою рубеж. Напротив, всеобщие права — такие, как «права человека и гражданина» — обретаются по инерции, даром и за чужой счет, раздаются всем поровну и не требуют усилий, как не требуется их, чтобы дышать и находиться в здравом уме. Я бы сказал, что всеобщими правами владеют, а личными непрестанно завладевают. Досадно, что в обыденной речи плачевно выродилось такое вдохновляющее понятие, как «знатность». Применяемое лишь к «наследственным аристократам», оно стало чем-то похожим на всеобщие права, инертным и безжизненным свойством, которое обретается и передается механически. Но ведь подлинное значение — etymo — понятия «благородство» целиком динамично. Знатный означает «знаменитый», известный всему свету, тот, кого известность и слава выделили из безымянной массы. Имеются в виду те исключительные усилия, которым обязана слава. Знатен тот, у кого больше сил и кто их не жалеет. Знатность и слава сына — это уже рента. Сын известен потому, что прославился отец. Его известность — отражение славы, и действительно наследственная знатность косвенна — это отблеск, лунный отсвет умершего благородства. И единственное, что живо, подлинно и действенно, — это стимул, который заставляет наследника держаться на высоте, достигнутой предками. Даже в этом искаженном виде, noblesse oblige. Предка обязывало собственное благородство, потомка обязывает унаследованное. Тем не менее в наследовании благородства есть явное противоречие. У более последовательных китайцев обратный порядок наследования, и не отец облагораживает сына, а сын, достигая знатности, передает ее предкам, личным рвением возвышая свой скромный род. Поэтому степень знатности определяется числом поколений, на которые она распространяется, и кто-то, например, облагораживает лишь отца, а кто-то ширит свою славу до пятого или десятого колена. Предки воскресают в живом человеке и опираются на его действительное и действенное благородство — одним словом, на то, что есть, а не на то, что было.
«Благородство» как четко обозначенное понятие возникает в Риме уже в эпоху Империи — и возникает именно как противовес родовой знати, отчетливо вырождающейся.
Для меня «благородство» — синоним жизни окрыленной, призванной перерасти себя и вечно устремленной от того, чем она становится, к тому, чем должна стать. Словом, благородная жизнь полярна жизни низменной, то есть инертной, закупоренной, осужденной на саму себя, ибо ничто не побуждает ее разомкнуть свои пределы. И людей, живущих инертно, мы называем массой не за их многочисленность, а за их инертность.
Чем дольше существуешь, тем тягостней убеждаться, что большинству не доступно никакое усилие, кроме вынужденной реакции на внешнюю необходимость. Поэтому так редки на нашем пути и так памятны те немногие, словно изваянные в нашем сознании, кто оказался способен на самопроизвольное и щедрое усилие. Это избранные, нобили, единственные, кто зовет, а не просто отзывается, кто живет жизнью напряженной и неустанно упражняется в этом. Упражнение — askesis. Они аскеты.
Хосе Ортега-и-Гассет. Восстание масс
Обычно, говоря об "избранном меньшинстве", передергивают смысл этого выражения, притворно забывая, что избранные не те, кто кичливо ставит себя выше, но те, кто требует от себя больше, даже если требование к себе непосильно.
Хосе Ортега-и-Гассет
* * *
В сущности, чтобы ощутить массу как психологическую реальность, не требуется людских скопищ. По одному-единственпому человеку можно определить, масса это или нет. Масса - всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, "как и все", и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью. Представим себе, что самый обычный человек, пытаясь мерить себя особой мерой - задаваясь вопросом, есть ли у него какое-то дарование, умение, достоинство, - убеждается, что нет никакого. Этот человек почувствует себя заурядностью, бездарностью, серостью. Но не массой. Обычно, говоря об "избранном меньшинстве", передергивают смысл этого выражения, притворно забывая, что избранные - не те, кто кичливо ставит себя выше, но те, кто требует от себя больше, даже если требование к себе непосильно. И, конечно, радикальнее всего делить человечество на два класса: на тех, кто требует от себя многого и сам на себя взваливает тяготы и обязательства, и на тех, кто не требует ничего и для кого жить - это плыть по течению, оставаясь таким, какой ни на есть, и не силясь перерасти себя*. Это напоминает мне две ветви ортодоксального буддизма: более трудную и требовательную махаяну - "большую колесницу", или "большой путь", - и более будничную и блеклую хинаяну - "малую колесницу", "малый путь"[1]. Главное и решающее - какой колеснице мы вверим нашу жизнь. Таким образом, деление общества на массы и избранные меньшинства - типологическое и не совпадает ни с делением на социальные классы, ни с их иерархией. Разумеется, высшему классу, когда он становится высшим и пока действительно им остается, легче выдвинуть человека "большой колесницы", чем низшему. Но в действительности внутри любого класса есть собственные массы и меньшинства. Нам еще предстоит убедиться, что плебейство и гнет массы даже в кругах традиционно элитарных - характерное свойство нашего времени. Так интеллектуальная жизнь, казалось бы взыскательная к мысли, становится триумфальной дорогой псевдоинтеллигентов, не мыслящих, немыслимых и ни в каком виде неприемлемых. Ничем не лучше останки "аристократии", как мужские, так и женские. И, напротив, в рабочей среде, которая прежде считалась эталоном "массы", не редкость сегодня встретить души высочайшего закала. <...> Масса - это посредственность, и, поверь она в свою одаренность, имел бы место не социальный сдвиг, а всего-навсего самообман. Особенность нашего времени в том, что заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду. Как говорят американцы, отличаться - неприлично. Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее. Кто не такой, как все, кто думает не так, как все, рискует стать отверженным. И ясно, что "все" - это еще не все. Мир обычно был неоднородным единством массы и независимых меньшинств. Сегодня весь мир становится массой. Такова жестокая реальность наших дней, и такой я вижу ее, не закрывая глаз на жестокость.
* * *
Пора уже наметить первыми двумя штрихами психологический рисунок сегодняшнего массового человека: эти две черты — беспрепятственный рост жизненных запросов и, следовательно, безудержная экспансия собственной натуры и, второе, врожденная неблагодарность ко всему, что сумело облегчить ему жизнь. Обе черты рисуют весьма знакомый душевный склад избалованного ребенка. И в общем, можно уверенно прилагать их к массовой душе как оси координат. Наследница незапамятного и гениального былого, гениального по своему вдохновению и дерзанию, современная чернь избалована окружением. Баловать — это значит потакать, поддерживать иллюзию, что все дозволено и ничто не обязательно. Ребенок в такой обстановке лишается понятий о своих пределах. Избавленный от любого давления извне, от любых столкновений с другими, он и впрямь начинает верить, что существует только он, и привыкает ни с чем не считаться, а главное, никого не считать лучше себя. Ощущение чужого превосходства вырабатывается лишь благодаря кому-то более сильному, кто вынуждает сдерживать, умерять и подавлять желания. Так усваивается важнейший урок: "Здесь кончаюсь я, и начинается другой, который может больше, чем я. В мире, очевидно, существует двое: я и тот другой, кто выше меня". Среднему человеку прошлого мир ежедневно преподавал эту простую мудрость, поскольку был настолько неслаженным, что бедствия не кончались, и ничто не становилось надежным, обильным и устойчивым. Но для новой массы все возможно и даже гарантировано и все наготове, без каких-либо предварительных усилий, как солнце, которое не надо тащить в зенит на собственных плечах. Ведь никто никого не благодарит за воздух, которым дышит, потому что воздух никем не изготовлен — он часть того, о чем говорится "это естественно", поскольку это есть и не может не быть. А избалованные массы достаточно малокультурны, чтобы всю эту материальную и социальную сложность, безвозмездную, как воздух, тоже считать естественной, поскольку она, похоже, всегда есть и почти так же совершенна, как и природа...
Массовый человек ощущает себя совершенным. Человеку незаурядному для этого требуется незаурядное самомнение, и наивная вера в собственное совершенство у него неограничена, а внушена тщеславием и остается мнимой, притворной и сомнительной для самого себя. Поэтому самонадеянному так нужны другие, кто подтвердил бы его домыслы о себе. И даже в этом клиническом случае, даже ослепленный тщеславием, достойный человек не в силах ощутить себя завершенным. Напротив, сегодняшней заурядности, этому новому Адаму, и в голову не взбредет усомниться в собственной избыточности. Самосознание у него поистине райское. Природный душевный герметизм лишает его главного условия, необходимого, чтобы ощутить свою неполноту,— возможности сопоставить себя с другим. Сопоставить означало бы на миг отрешиться от себя и вселиться в ближнего. Но заурядная душа не способна к перевоплощению — для нее, увы, это высший пилотаж.
Словом, та же разница, что между тупым и смышленым. Один замечает, что он на краю неминуемой глупости, силится отпрянуть, избежать ее и своим усилием укрепляет разум. Другой ничего не замечает: для себя он — само благоразумие, и отсюда та завидная безмятежность, с какой он погружается в собственный идиотизм. Подобно тем моллюскам, которых не удается извлечь из раковины, глупого невозможно выманить из его глупости, вытолкнуть наружу, заставить на миг оглядеться по ту сторону своих катаракт и сличить свою привычную подслеповатость с остротой зрения других. Он глуп пожизненно и прочно. Недаром Анатоль Франс говорил, что дурак пагубней злодея. Поскольку злодей иногда передыхает.
Речь не о том, что массовый человек глуп. Напротив, сегодня его умственный способности и возможности шире, чем когда-либо. Но это не идет ему впрок: на деле смутное ощущение своих возможностей лишь побуждает его закупориться и не пользоваться ими. Раз навсегда освящает он ту мешанину прописных истин, несвязных мыслей и просто словесного мусора, что скопилось в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте душевной, а потому без страха и упрека...
Сегодня, напротив, у среднего человека самые неукоснительные представления обо всем, что творится и должно твориться во вселенной. Поэтому он разучился слушать. Зачем, если все ответы он находит в самом себе? Нет никакого смысла выслушивать, и, напротив, куда естественнее судить, решать, изрекать приговор. Не осталось такой общественной проблемы, куда бы он не встревал, повсюду оставаясь глухим и слепым и всюду навязывая свои "взгляды".
Хосе Ортега-и-Гассет. Восстание масс
--
* у русских есть и третий класс - требующие всего от других, или же это дополнительное свойство второго класса
Истина такова, что убери ее — и видна останется одна лишь смерть (как говорят: жизнь более не стоит труда быть прожитой). Это как имя Голема: Эмет зовется он — Истина; если убрать одну букву, он становится Мет (умер). Или иначе: истина — это та часть фантазма, которая должна быть отложена на будущее, но не отринута, остаться нетронутой, непреданной; та его неустранимая часть, которую я все время стремлюсь хоть раз узнать, прежде чем умру (другая формулировка: «Значит, я так и умру, не узнав, и т. д.»).
Ролан Барт
Внутри растений вырастили электрические цепи
Растения питают жизнь на Земле. Они представляют собой изначальный источник пищи, снабжая энергией почти все живые организмы, и лежат в основе ископаемых видов топлива, которые питают энергетические потребности современного мира. Но сжигание давно умерших лесов меняет мир опасным образом. Можем ли мы как-нибудь получше использовать силу живых растений?
Например, можно было бы превратить растения в природные солнечные электростанции, которые могут преобразовывать солнечный свет в энергию эффективней, чем мы. Для этого нам нужно найти способ извлекать из них энергию в форме электричества. Одна компания нашла способ собирать урожай электронов, депонируемых растениями в почву под ними. А новое исследование из Финляндии рассматривает возможность прямого забора энергии из растений за счет превращения их внутренних структур в электрические цепи.
Растения содержат трубки, заполненные водой, которые называются «элементами ксилемы», они переносят воду от корней к листьям. Вместе с потоком воды также переносятся и распространяются растворенные питательные вещества и другие вещи вроде химических сигналов. Финские исследователи, работа которых была опубликована в PNAS, разработали химическое вещество, которое скормили розе, способное переносить и хранить электричество.
В ходе предыдущих экспериментов использовали химическое вещество под названием PEDOT, образующее проводящие провода в ксилеме, но не проникающее дальше в растение. Для нового исследования была разработана молекула ETE-S, формирующая аналогичные электрические проводники, но которые также можно проводить везде, где протекает поток воды через ксилему.
Этот поток движется за счет притяжения между молекулами воды. Когда вода в листе испаряется, она тянет за собой цепочку молекул, вытягивая воду вверх от корней через все растение. Можно увидеть это своими глазами, если поместить в растение пищевой краситель и наблюдать за тем, как цвет движется вверх по ксилеме. Метод исследователей был так похож на эксперимент с пищевым красителем, что они могли видеть, куда в растении проник электрический проводник, по его окраске.
Результатом стала сложная электронная сеть, пронизывающая листья и лепестки, окружающая их клетки и повторяющая их структуру. Образовавшиеся провода проводили электричество в сто раз лучше, чем провода из PEDOT, и могли хранить электроэнергию так же, как это делает электронный компонент под названием конденсатор.
Электрастения?
То, как хорошо сформировались электрические сети, удивило даже экспериментаторов. Возможно, это благодаря тому, что когда розы обрабатывали ETE-S, они производили те же самые химические вещества, которыми они убивают вторгающихся микроорганизмов. Эти химические вещества привели к тому, что образованный твердый электрический проводник работал куда лучше внутри растения, чем когда его испытывали в лаборатории.
Остаются проблемы, которые необходимо решить, прежде чем это открытие сможет продемонстрировать свой потенциал на полную. Что важно, нужно найти способ помещать ETE-S (или другое, улучшенное вещество) в нетронутые, живые растения. Однако создание электрического растения, то есть растения с интегрированной электрической цепью, теперь кажется вполне возможным.
Каким образом их можно было бы использовать? Самая захватывающая возможность — если бы мы могли объединить электрический накопитель и схемы с возможностью напрямую использовать энергию фотосинтеза и создали таким образом буквальный зеленый источник энергии. Но чтобы такая технология появилась, нам придется лучше понять обычные растения. У них нет нервной системы, как у растений, но они используют электрические сигналы для управления отдельными клетками и передачи сигналов между разными частями растения. Например, венерина мухоловка активирует ловушку при помощи электрического сигнала.
Создание электрических цепей в растении позволит нам с легкостью улавливать эти сообщения. Возможно, когда мы лучше узнаем их «язык», мы научимся посылать растению инструкции. Например, чтобы активировать защитную систему растения, если оно будет под угрозой болезни.
Или мы могли бы создать электронные растения, которые работают подобно машинам. Если урожай мог бы рассказать нам, что ему не хватает воды или удобрений или что его атакуют насекомые, мы могли бы направить необходимые ему ресурсы и повысить эффективность сбора урожая. Возможно, однажды при помощи этой технологии можно будет заставить розы пахнуть подснежниками. Потому что мы можем.
Brain IQ
Прежде всего сознание не может быть непосредственным пределом исследования мысли. На самом деле нам известно, что мыслить начинают лишь по принуждению, под воздействием силы, при аскетическом принятии на себя безличного повеления внешнего.
В этих условиях мысль никоим образом не проистекает из сознания. В действительности, дабы начать мыслить, необходимо отдалиться от сознания, необходимо, если можно так сказать, «обессознаниться». Как провозглашает Делёз, опираясь на Маркса, «по своей природе задачи ускользают от сознания, сознанию свойственно быть ложным сознанием» (Р.П., 255).
Затем, что самое важное, интенциональность представляет мысль как зависящую от заключенного внутрь отношения, как сознание и его предмет, идеацию и идеат, ноэтический полюс и ноэматический полюс, или, в сартровском варианте, для-себя и в-себе. Итак, именно потому, что мысль это развертывание Бытия-единого, ее составляющая никогда не бывает заключенным внутрь отношением, репрезентацией, со-знанием-о. Мысль предполагает, что многочисленные проявления Бытия являются внешними по отношению друг к другу, что ни одно из них не может обладать преимуществом (как того хочет сознание) заключать внутри себя другие. Здесь решается именно равенство Бытия, и равенство это означает, без всякого парадокса, что ничто сущее никогда не имеет даже малейшего внутреннего отношения к чему бы то ни было другому. Можно даже полагать, что безусловное соблюдение Бытия как Единого требует, в конечном счете, чтобы все его имманентные актуализации
находились в положении не-взаимоотношения одни с другими. Делёз, скрытый под именем Фуко (или под принуждением Фуко-как-случая), указывает, таким образом, что видение и говорение, вещи и слова представляют собой полностью раздельные регистры бытия (мысли): «то, о чем говорят, не видят, и не говорят о том, что видят» (Ф., 143), так что «знание неизбежно имеет две стороны: видение и говорение, язык и свет, что и объясняет, почему никакой интенциональности не существует» (там же).
Ален Бадью
«Делез. Шум бытия». Перевод с франц. Д. Скопин
Одна из проблем, которую нельзя решить высокоточными ракетами, - миллиарды недорослей, недоучек, недоразвитков. Примитивные народы умели воспитывать своих мальчиков и девочек. Простая культура целиком влезала в одну голову, и в каждой голове были необходимые элементы этики и религии, а не только техническая информация. Культура была духовным и нравственным целым. Естественным примером этой цельности оставались отец с матерью. Сейчас они банкроты. Тинейджер, овладевший компьютером, считает себя намного умнее деда, пишущего авторучкой. Мир изменился, каждые пять лет он другой, и все старое сбрасывается с корабля современности. Растут миллиарды людей, для которых святыни, открывшиеся малограмотным пастухам, не стоят ломаного гроша. Полчища Смердяковых, грядущие гунны, тучей скопились над миром. И они в любой день готовы пойти за Бен Ладеном или Баркашовым. Записку Иконникова гунны не прочли (а если б и прочли - что им Иконников? Что им князь Мышкин?). Судьбу Другого они на себя не возьмут…
Одно из бедствий современности - глобальная пошлость, извергаемая в эфир. Возникает иллюзия, что глобализм и пошлость - синонимы. И глобализм уже поэтому вызывает яростное сопротивление. Не только этническое. Не только конфессиональное...
Одна из особенностей великих культурных миров - способность к историческому повороту, переходу от расширения вовне к внутреннему росту, от захваченности центробежными процессами к созерцанию духовного центра и покаянию за отрыв от него…. Лидерами станут страны, которые лучше других сумеют создать новый стиль жизни, включить паузу созерцания в череду дел, избавиться от лихорадки деятельности, от "блуда труда, который у нас в крови" (Мандельштам). Пионерами могут быть и большие и маленькие страны, сильные и слабые. Мы не знаем, кто вырвется вперед. Но начинать должны все.
Решающей становится не экономика, а педагогика, начиная с детского сада. Дети схватывают начатки нового быстрее взрослых. Я вспоминаю слова девочки четырех лет: "Мама, не говори громко, от этого засыхают деревья"…. С самого раннего детства можно воспитывать понимание радости, которую дает созерцание. И это подготовит людей к переоценке ценностей, к переходу от инерции неограниченного расширения техногенного мира к цивилизации созерцания, духовного роста и равновесия с природой.
Если мы будем просто звать людей ограничить свои потребности, ничего не выйдет, кроме раздора. Петр кивнет на Ивана, Европа на Америку, Азия на Европу. Поворот может дать только открытие ценности созерцания, паузы созерцания в делах, в диалогах и дискуссиях, в развитии мысли…
Школа не может отвлечься от сегодняшнего дня, не может не готовить программистов, юристов, менеджеров. Но сегодняшний день скоротечен, и течение несет его к смерти. Слово "кала" на санскрите - омоним: и время, и смерть. Культура, не нашедшая опоры в вечном, падет под напором перемен.
Школы могут и должны учить паузе созерцания: через искусство, через литературу. Со временем - используя телевидение, если оно повернется к величайшей проблеме века….
Григорий Соломонович Померанц
Слепоглухонемой
По темноте наощупь
Вытянутой рукой
Мир наугад полощет.
Кожа его тонка -
Чувствует светотени,
В шёпоте ветерка
Слушает звуки телом.
Ловит любую дрожь
Нервами наизнанку
В губы целует дождь,
Снежную лижет манку…
***
Чёрный квадрат ли мир
Если не знать квадрата?
Слепоглухие - мы!-
Верящие стандартам.
Глухонемы душой,
Если не чуем сердцем
Голос земли родной -
Иноки, чужеземцы!
Просится, бьёт о клеть
Жизнь изнутри — на волю.
Хочется звёздам петь
В каждом засохшем горле.
Жаждет высокий звон
Сбросить свои созвучья
В этот глухой притон
Ветхим тряпьём трясущий.
***
Льётся далёкий свет,
Гладит по грубой коже -
Вытеплит первоцвет
В заледенелом ложе.
Тереза Магди
В одном цирке жил слон. Его звали Бозо и он был просто потрясающим слоном! Во-первых, он очень помогал цирку: когда переезжали на новое место (это был цирк шапито), то слон таскал тяжёлые брёвна, втыкал в землю шест, на котором держался шатёр, а также делал ещё много полезного.
А во-вторых, он участвовал в представлениях: Бозо вставал на задние лапы, поднимал на хоботе прекрасную танцовщицу, и она танцевала у него на голове. А ещё Бозо катал на спине детей, и все очень любили его.
Но однажды со слоном что-то случилось… Вначале он отказался от еды, бродил по клетке, перетаптывался с ноги на ногу, а глаза его покраснели. А ещё он ужасно громко трубил!
Вызвали ветеринара: тот осмотрел Бозо, поставил ему градусник, заглянул в пасть… Но все было в полном порядке. Ветеринар так и сказал:
— Физически слон совершенно здоров.
Но что-то происходило с Бозо. Он стал очень агрессивным, метался по клетке, трубил и не подпускал к себе людей. А однажды он даже набросился на дрессировщика!
И тогда директор цирка сказал:
— Мы должны избавиться от слона: не-возможно давать представления,- цирк терпит значительные убытки. Да, Бозо нужно убить!
И директор решил устроить из его смерти представление. Но тут на арене появился маленький человек в сюртучке, со шляпой на голове, с чемоданчиком в руках.
— Позвольте мне попробовать помочь, — сказал он.
— Но со слоном что-то не в порядке! Он опасен! – вскричал директор.
— Я знаю – ответил маленький человек, и директор согласился.
Тогда маленький человек снял сюртучок и шляпу, отложил свой чемоданчик и сунул в руки директора какую-то бумажку. Он подошёл к клетке: Бозо переминался с ноги на ногу, злобно осматривал всех своими маленькими, налитыми кровью глазками и громко трубил. Человечек медленно ходил вокруг клетки и что-то говорил слону, но никто не мог расслышать – что именно. И… Бозо стал успокаиваться!
А человечек всё ходил да ходил, шептал что-то слону; потом открыл клетку и вошёл в неё, все продолжая что-то нашептывать. Он погладил Бозо по хоботу и вывел его из клетки. Все увидели, что из глаз слона катятся слёзы. И вновь Бозо встал на задние лапы и за-трубил, но уже радостно, а вовсе не устрашающе!
Директор подбежал к человечку
— Как у вас это получилось?!
— Видите ли, — ответил тот, — Бозо родом из Индии, много лет он не слышал речи на своем родном языке, — хинди, а я поговорил с ним на хинди и теперь ещё долгое время всё будет в порядке.
С этими словами человечек взял чемоданчик, надел сюртучок и шляпу. Мы не знаем, то ли он не заметил протянутой руки директора, то ли по какой-то причине не захотел её пожать, но он повернулся и исчез в толпе.
Только тогда директор вспомнил о записке, которую человечек дал ему перед тем как войти к слону. В записке было написано: «Если со мной что-либо случится, администрация цирка не несёт за это никакой ответственности». И подпись – «Редьярд Киплинг».
Эта история произошла на самом деле.
Джин Береби
Мои милые, грех, который особенно тяжело было бы мне видеть в вас, это зависть. Не завидуйте, мои дорогие, никому. Не завидуйте, это измельчает дух и опошляет его. Если уж очень захочется что иметь, то добывайте и просите Бога, чтобы было желаемое у вас. Но только не завидуйте. Мещанство душевное, мелочность, дерзкие сплетни, злоба, интриги – все это от зависти. Вы же не завидуйте..., а я сколько можно мне будет, буду молить Господа о помощи вам...
Священник Павел Флоренский. Письма 1920
Мысль и слово всегда уже ворочаются во мне, ворочают мною без меня. Оттого, что я их причешу, введу в форму, придам им приемлемый вид, я стану скучен, неинтересен, они станут мертвые. Вот почему нам всегда нравятся дети. Вот почему развязная нецензурная речь иногда называется сочной. Это не потому что в нецензурных выражениях самих по себе есть какое-то достоинство, а потому что в сравнении с ней, непричесанной, пуста цензурованная мертвая речь, где человек дистанцируется от того, что в нем на самом деле само мыслится и проговаривается, бледная тень, недостойная человека. В развязной речи есть та и только та правда, что задача человека вовсе не в придании формы, не в дипломатии, а в том чтобы задуматься для начала над тем, какое на самом деле хозяйство ведется в нем как бы само собой до того как он в него заглянет. Люди отбрасывают как постороннее то, что им например подвертывается при написании важной статьи, — это им низко или наоборот слишком возвышенно, некстати, — но никакого смысла, никакой жизни и никакого будущего не имеют и никогда не будут иметь вымышленные тексты. Они ложатся каждый день тяжелым, лишним, ненужным грузом и хоронят сами себя, читателя и того, кто их написал.
Владимир Бибихин. «Понимание божественного слова»
Вся современная философия вышла из рационализма и насквозь пропитана предрассудком рационализма, даже там, где старается сознательно освободиться от него, что только логическое ясно и рационально, между тем как оно стихийно и темно вне ответственного сознания, как и всякое в себе бытие.
Логическая ясность и необходимая последовательность, оторванные от единого и единственного центра ответственного сознания, темные и стихийные силы именно вследствие присущего логическому закона имманентной необходимости. Та же ошибка рационализма отражается и в противопоставлении объективного как рационального субъективному, индивидуальному, единичному как иррациональному и случайному.
Здесь объективному, абстрактно отделенному от поступка, придана вся рациональность поступка (правда, неизбежно обедненная), а все основное за вычетом этого объявлено [?] как субъективный процесс. Между тем как все трансцендентальное [?] единство объективной культуры на самом деле темно и стихийно, сплошь оторвано от единого и единственного центра ответственного сознания: конечно, сплошной отрыв в действительности невозможен и, поскольку мы его действительно мыслим, оно сияет заемным светом нашей ответственности.
Только поступок, взятый извне как физиологический, биологический и психологический факт, может представиться стихийным и темным как всякое отвлеченное бытие, но изнутри поступка сам ответственно поступающий знает ясный и отчетливый свет, в котором и ориентируется. Событие может быть ясно и отчетливо для участного в его поступке во всех своих моментах.
Михаил Бахтин. Философия поступка
«Монологическое слово Раскольникова поражает своей крайней внутренней диалогизацией и живой личной обращенностью ко всему тому, о чем он думает и говорит. И для Раскольникова помыслить предмет значит обратиться к нему. Он не мыслит о явлениях, а говорит с ними. Так он обращается к себе самому (часто на ты, как к другому), убеждает себя, дразнит, обличает, издевается над собой и т.п...»
«Таков его диалог с самим собою на протяжении всего романа. Меняются, правда, вопросы, меняется тон, но структура остается той же. Характерна наполненность его внутренней речи чужими словами, только-что услышанными или прочитанными им: из письма матери, из приведенных в письме речей Лужина, Дунечки, Свидригайлова, из только что слышанной речи Мармеладова, переданных им слов Сонечки и т.д. Он наводняет этими чужими словами свою внутреннюю речь, осложняя их своими акцентами или прямо переакцентируя их, вступая с
ними в страстную полемику. Благодаря этому его внутренняя речь строится как вереница живых и страстных реплик на все слышанные им и задевшие его чужие слова, собранные им из опыта ближайших дней. Ко всем лицам, с которыми он полемизирует, он обращается на "ты" и почти каждому из них он возвращает его собственные слова с измененным тоном и акцентом. При этом каждое лицо, каждый новый человек сейчас же превращается для него в символ, а его имя становится нарицательным словом: Свидригайловы, Лужины, Сонечки и т.п. "Эй вы, Свидригайлов! Вам чего тут надо?" - кричит он какому-то франту, приударившему за пьяной девушкой. Сонечка, которую он знает по рассказам Мармеладова, все время фигурирует в его внутренней речи как символ ненужной и напрасной жертвенности. Так же, но с иным оттенком, фигурирует и Дуня; свой смысл имеет символ Лужина. Каждое лицо входит, однако, в его внутреннюю речь не как характер или тип, не как фабулическое лицо его жизненного сюжета (сестра, жених сестры и т.п.), а как символ некоторой жизненной установки и идеологической позиции, как символ определенного жизненного решения тех самых идеологических вопросов, которые его мучат. Достаточно человеку появиться в его кругозоре, чтобы он тотчас же стал для него воплощенным разрешением его собственного вопроса, разрешением - не согласным с тем, к которому пришел он сам; поэтому каждый задевает его за живое и получает твердую роль в его внутренней речи. Всех этих лиц он соотносит друг с другом, сопоставляет или противопоставляет их друг другу, заставляет друг другу отвечать, перекликаться или изобличать. В итоге его внутренняя речь развертывается как философская драма, где действующими лицами являются воплощенные, жизненно осуществленные точки зрения на жизнь и на мир».
М.М.Бахтин. Проблемы творчества Достоевского. 1929 г.
«Как Вы знаете, у Ахматовой моментов философских в стихах совершенно не было, совершенно. Это была лирика, чисто интимная лирика, чисто женская лирика. Глубины большой у нее не было в стихах. Не было ее и в жизни, как мне показалось. Ее интересовали люди. Но людей она ощущала именно… по-женски, как женщина ощущает мужчину. Ну и поэтому мне она лично не очень понравилась.»
Михаил Бахтин в записи Дувакина. Стр. 46–47
