Дневник

Определить культуру человека можно по одному признаку: на что ему не наплевать. Жизнь каждого человека проходит в неких изолированных кругах. Один живет в маленьком кружке, другой — в круге побольше, третий — в еще большем. <…> Когда больно от чужой боли — это и есть самый большой круг, круг культурного человека. Конечно, нельзя сделать так: я сегодня проснулся, захотел стать культурным и начал сочувствовать униженным и оскорбленным. Так не бывает, и самые добрые намерения здесь не помогут. Надо вырабатывать душу.
Юрий Лотман

Мир изолгался. Люди становятся лжецами, они устроили себе еще одну совесть. Но я не могу становиться лжецом, не могу изменять свое «я» из-за того, что этого требует общество. Уж лучше я буду страдать.

Прп. Паисий Святогорец

Всякий писатель, который становится под партийные знамёна, рано или поздно оказывается перед выбором — либо подчиниться, либо заткнуться.

Джордж Оруэлл

Начиная войну с Украины, англосаксы перестраховались на случай возможной, хоть и невероятной новой победы над фашизмом —  обвинять и унижать в случае чего будут русских (как тогда — немцев), ведь украинцы — это русские.

Настоящее унижение в приобщении к фашизму и состоит: русские, грезившие о Всечеловеке, и фашизм — две вещи несовместные, а вот взяли и совместили.

Этого рода унижение началось, когда после распада СССР русским предложили относиться к некоторым народностям, бывшим братьям по СССР, как к людям второго сорта, «русским неграм»  - платить им меньше, они и на то согласятся. Братство народов СССР превратилось в свою противоположность. Россию (всех нас бывших советских) встраивали в западную матрицу, которая базируется на колониальных принципах. То есть, приобщение к реальным, а не мифическим западным ценностям было обязательным - иного способа сломать русскую матрицу не было. Мифические ценности работали в качестве приманки.

Позволив унизить других, русские унизились сами. Приняв за норму ненормальное, утратили нечто существенное. Ибо русский, по определению Достоевского, даже если безобразничает, то знает это — не возводит безобразие в норму: «Пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нём неоспоримо: это именно то, что он, в своём целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности) никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду!». Ошибся Фёдор Михайлович? Или это мы уже не вполне русские?

«Значительная часть русской эмиграции в Германии и странах сферы влияния немецкой культуры, мечтают о введении в России гитлеровских порядков. Идеи «расизма» усиленно пропагандируются в русской среде, притом, конечно, не против воли немецкого правительства. Готовя нападение на СССР с целью захвата Украины, немецкий генеральный штаб заинтересован в том, чтобы в России и на Украине иметь как можно более сочувствующих элементов. А так как идея немецкого владычества в чистом виде никого, кроме самих немцев (да некоторых уж чересчур шкурнически настроенных недальновидных помещиков), прельстить не может, то в качестве средства притяжения русских к современной Германии выдвигается антисемитизм. Большинство русских и украинцев, втянутых в эту полемику и пропагандирующих расовые теории среди своих соплеменников, разумеется, и не подозревают, что являются простым орудием, игрушкой в руках немецкого империализма, которому нужно только одно – украинский чернозем. Но такова уж судьба всех агентов того или иного чужого империализма: большинство их всегда бессознательно и думает, что заботится лишь об интересах своего собственного народа...»

"О расизме". Кн. Н.С. Трубецкой. Издана в Праге в 1935г.

быть в суматохе дней 
это еще не всё
и чтоб как у людей
это еще не всё
сладкое на десерт
это пожалуй всё
ну и заклеем конверт
пусть его унесет
с воем осенний ветер
через квартал навсегда
нету на карте отметки
мест где живая вода
лучше уж в сказки верить
чем не глядя в глаза
ласково лицемерить
занавешивая образа

Людмила Журбицкая

• «...Вздумалось песчинке летать. И понёс её ветер своим дыханьем дальними морями и крутыми берегами... Что смогла увидеть песчинка – равняется ей самой, столь же мало, как её поверхность, на которой отображались море, горы и облака, а главное – солнце, великое солнце... И всякий слушающий знает – что это лишь песчинка – что ж с неё взять...»
• Говорят, что Господь по-разному утешает не только разных людей, но даже и одного и того же человека каждый раз – как-то по-новому... Господь – Он всегда Новый... А ещё я слышал, что Он утешает не только святых, но и грешных тоже – ведь Он есть любовь. – Откуда мне знать, что это Господь? – Не знаю... Было так, что и говорить о том не хочется, и вдруг – тишина. Кто ещё так может? Хотя я не утверждаю. Что я могу утверждать? И святые о себе говорили, что они идут между страхом и надеждой.
• Когда за окном ветер – нужна колыбельная. Летом поют её птицы.
• Только... Ну попробуй хотя бы, хотя бы часть попробуй запомнить. Согрей дыханьем руки, положи на глаза – и плачь
• Песнь поют... Вдалеке... Только ветер... Что же? Разве ты уже не умеешь сжать зубы? Или стыдишься смрадного пота? Трудись! При всяком рождении здесь на земле проливают кровь.
• Что же, приходится иногда увещевать себя, как чужого...
• Если можешь быть птицей, как он, то пусть даже снег попытается догнать тебя, – он не сможет. Свобода... Он уходит по сторонам, он тает, лишь только пытаясь приблизиться.
• Твоё дыханье, олень, соделывает невидимый, неосязаемый воздух видимым.
• Вопли ран столь сильны, что как будто их вовсе нет. Утеряна самая способность чувствовать. Это зимние путы, мучительный в своей безчувственности сон. Пространство вокруг поглощает звуки. Но всё равно – и кричать не можешь, потому что мёртв. Я увидел себя и умер. Но ведь это ещё не всё... Сколько ещё... Я даже не смог увидеть всего, и уже – мёртв.
• Зрящий воин подобен птице... Он знает ветер на вкус.
• Теперь мельчайшими, истирающими как жернова пшеницу, изменениями дыхания, когда вокруг уже простёрто бывает небо, изглаждается лик камня. Решетчатой власяницей истираются рваные края ран – говорят, так заживает лучше. Вязкою кожей, кожаными ризами, истирается с лика его самый налёт мечтательности.
• Это теперь уже – лик, и хотя он уже почти гладок, но шрамы его – в нём. Это его узор, его прекрасная, как полёт птицы, неповторимость. 
• Слава Тебе, Боже, за скорбь, за лишение благодати, слава Тебе, что душа ещё может испытывать страдание. Только не мёртвость, Господи, только не вакуум, только не окаменевшая бездвижность, нет, только не молчи, Господи.
• И пустынная мёртвость прерывается страданием, исторгающим слёзы. Это – прохладный ветер. Кажется, голос холода? Но в нём – Жизнь.
• где птицы сокроют небо – своё богатство, и где покой обретёт своих птиц.

Игумен Паисий (Савосин). Камень для одного

Очевидно и явно стремление жить, 
Не рывками, а плавно, не дергая нить. 

Лариса Миллер

Тел. звонок: - Алексей 25 лет. Многие говорят мне, чтоб я стал священником. Но я понимаю, что я недостоин, и у меня нет таких сил. Думаю пойти по пути художника. С детства увлекаюсь живописью. Вы, отец Дмитрий тоже в молодости занимались искусством. А почему вы стали священником? И что лучше быть - священником или художником?

О.Дмитрий Смирнов: - Быть священником лучше всего на свете. Один из самых моих любимых художников Поль Сезанн, когда к нему приходил молодой человек, который уже пишет что-то на холсте или бумаге. Он всегда у него спрашивал: а у вас папа банкир? Если говорил: папа не банкир - он говорил: тогда бросьте это дело. Потому что у самого Сезанна папа был банкир и поэтому давал ему деньги на жизнь. Потому что художник при жизни выйти в люди и чтоб живописью зарабатывать деньги - это практически невозможно, надо ещё чем-то заниматься. Стать художником - это обречь свою семью на голод. Неполный, конечно. Я много знаю художников, которые даже выбились в люди, стали академиками. Они в доме пионеров деткам преподавали за 60 рублей живопись. У самого Сезанна при жизни была только одна выставка. Если б не папа, то не выжил бы. Поэтому художником стать - это желание, с одной стороны, приятно картины писать, но совершенно неясна перспектива.

Радонеж

Чтобы отличать, надо разграничивать, а чтобы разграничивать, надо проводить границу.
Алексей Лосев

Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение.
Эдмунд Бёрк. Заметки к «Евгению Онегину»

Делая что-либо ближнему, ты это делаешь Самому Христу! Порой, не знаешь, что больше благодати принесёт: всю ночь молиться или бедному сиротке штаники заштопать! Важно не что ты делаешь, а как, с каким настроем своей души! С любовью почищенная и картошка исцелить может, с любовью сказанное слово душу воскрешает — об этом помни! Никого от себя, не одарив хоть чуточку любовью, не отпускай!...

Селафиила – прот. Александр Торик

Сегодня у меня очень «хорошее» настроение. Еще позавчера я думал, что жить сквернее нельзя. Вчера я убедился, что может быть еще хуже — значит, позавчера было не так уж плохо.
Владимир Владимирович Маяковский

Когда я родился — я заплакал; впоследствии каждый прожитой день объяснял мне, почему я заплакал, когда родился...

Александр Иванович Куприн

Вернее жить, приходя от собственного опыта к известным идеям, чем обратное - судить только словесно о чужом опыте, а именно к этому, к сожалению, обычно сводится весь наш интерес к вещам духовного порядка.
Свящ. Александр Ельчанинов

Так и живу :)

Не умею быть приветливым поверхностно для приличия светского, – приветлив ради Христа. Христос вечен и пресвят: Он хранит любовь, которая ради Него, в святыне, в неизменяемости, в ровности, в мире, в постоянстве.

Свт. Игнатий, Письмо 165 по собранию игум. Марка (Лозинского)

Искренность поэзии

   Эта искренность подчас может быть сочтена за юродство, поскольку она означает отсутствие в поэте актёрства. Может быть, именно потому он и поэт. Это качество позволяет Жизни отражаться и в самых маленьких осколках зеркала, в каплях росы, создавать светлячков, своим слабым, хотя и отражённым светом, создавать хотя бы какое-то подобие уюта в длительном (по причине лишения света) странствии среди нашей собственной тьмы. И если святитель Иоанн Златоуст повторяет(1) слова апостола Павла, что он из грешников – первый(1 Тим. 1, 15), то это никакое не смиренничанье и не притворство. Он действительно так видит. И все спасшиеся на протяжении своей жизни приобретали сколько возможно точнейшее познание своего (а значит и всех) состояния, состояния падшести.
   Искренность поэзии всегда бывает связана с кротостью и какой-то щемящей беззащитностью настоящего поэта. И тогда прохлада христианского отношения к человеку(2) озаряется простой и искренней теплотой христианского милосердия, чистого от пристрастия: «Не умею быть приветливым поверхностно для приличия светского, – приветлив ради Христа. Христос вечен и пресвят: Он хранит любовь, которая ради него, в святыне, в неизменяемости, в ровности, в мире, в постоянстве»(3).
   Эта живость есть истинное качество поэзии: «Я убежден, что бабушка, сама того не подозревая, находила в комбрейской колокольне то, что она ценила больше всего: естественность и изящество. Ничего не понимая в архитектуре, она говорила: “Дорогие мои! Смейтесь надо мной: быть может, она и не безупречна, но ее древний необычный облик мне нравится. Я уверена, что если б она играла на рояли, то играла бы не сухо”»(4).
   Но искренность эта при всём при том никогда не бывает заискивающей.

(1) Молитва перед Причащением.
(2) Святитель Игнатий Брянчанинов в письмах «к брату, занимающемуся Иисусовой молитвой», называл это качество христианина «характером Христовым».
(3) Свт. Игнатий, Письмо 165 по собранию игум. Марка (Лозинского).
(4) М. Пруст, «По направлению к Свану».

О прекрасном

   Прекрасное – это то, что превосходит самую красоту. Это слово – отображение восхищения непостижимой, премирной и превосходящей всякое сотворённое естество красотой.
   Прекрасное – то, что превосходит этот мир и его потребности: «Мне кажется, что своей верой в Божественное Провидение мы обязаны цветам. Всё остальное – наши способности, наши желания, наша пища – необходимо нам в первую очередь для существования. Но роза дана нам сверх всего. Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием её существования. Только Божественное Провидение может быть источником прекрасного. Вот почему я и говорю: пока есть цветы, человек может надеяться»(1).
   Конечно, приведённое утверждение нуждается в одном уточнении: эти цветы должно принимать как образ, вообще выражающий прекрасное, а главное здесь конечно то, что человек способен постигать, что это прекрасное – действительно прекрасно, и – далее – любить не только это вышеестественное прекрасное, но и самый его Источник.
   Но и ещё более: человек участвует в создании прекрасного: «Если ты поэт, ты создаешь красоту! Понимаешь, поэт должен оставить в нас ощущение чего-то прекрасного, когда читатель переворачивает страницу»(2).
   Но что же почитается красивым? Исповедание красоты бывает тогда, когда человек испытывает некую внутреннюю встречу, восхищение. Красота – это тоже место этой встречи.
   То есть, важен для человека этот момент внутреннего насыщения (где же найти подходящий термин?), причём есть предел для восприятия, когда больше невозможно смотреть или слушать, поскольку цель достигнута. Нужна эта внутренняя причастность к Великому, к Бытию.
   Люди с извращённым вкусом создают свои идеалы, созвучные характеру излюбленного ими состояния. Но всякое древо познаётся по плодам(Мф. 7, 15-20).
   И если говорят, что каждое слово богослужения может быть названо таинством, поскольку с каждым словом сопряжена сокровенно действующая сила, благодать, то и красота – тоже таинство. В конечном счёте, красота – это Господь: «живу не ктому аз, но живёт во мне Христос»(Гал. 2, 20). Причём с понятием красоты связано другое – гармония, единство, отсутствие внутренних противоречий, безмятежность, мир, смирение, простота.
   О красоте уже многое сказали другие, и гораздо лучше, но всё же совсем ничего не сказать об этом, хотя бы нечто повторяя за другими, совсем миновать эту тему не получается.
   «Красота является одним из Божественных имён, возможно, самым забытым, но в ней импульс созидания, как печать любимого: “Положи меня, как печать, на сердце твое, ибо крепка, как смерть, любовь... Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её”(Песн. 8, 6-7). Если есть слово, которое наиболее часто повторяется в Библии, чтобы напомнить о Боге, то это слава...»(3), слава Божия. Слава – есть благодать Его, жизнь, подаваемая Им твари.
   «Под сердцем разумеется здесь умозрительное свойство души, а под именем мышцы деятельная её сила... Ибо хочет Спаситель наш, дабы Его как при умозрении, так и в делопроизведении имели вместо печати, и знамение его изображали на всех словах, и на всех делах наших...»(4) Любовь есть пламень Божий(5), возжигаемый в сердце.
   Один из поэтов сказал: «Любовь – всецелое и всеохватное поющее состояние»(6).
   И тогда качества истинной красоты определяются качествами истинной любви и истиной премудрости. Первую апостол Павел определяет так: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает...»(1 Кор. 13, 4-8)
   Вторую определяет апостол Иаков: «Мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна»(Иак. 3, 17).

(1) Артур Конан Дойл, «Морской договор».
(2) Дж.Д. Сэлинджер, «Фрэнни».
(3) О. Клеман, «Отблески света. Православное богословие красоты».
(4) Блж. Феодорит Кирскиий, цитата по: протоиерей Геннадий Фаст, Толкование на книгу Песнь песней Соломона.
(5) Перевод 7 стиха 8 главы архимандритом Макарием (Глухарёвым), цитата по прот. Геннадий Фаст...
(6) Поль Валери, Тетради.

О поэтическом мировосприятии

Христос говорит людям, желавшим Его смерти:

Ваш отец — диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи. 
Ин. 8:44

У прп. Иустина Поповича есть такая мысль: человек мыслит либо Богом, либо диаволом. А Мамардашвили как бы уточняет: когда мы не мыслим точно, нами играет дьявол. Точность зависит от многих параметров: глубины, широты и, главное, чистоты (бескорыстия) - высоты. Корысть имеется в виду не обязательно грубая, но и тонкая, незаметная - всегда самолюбивая и самооправдательная.

Ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение.

Эдмунд Бёрк. Заметки к «Евгению Онегину»

   Речь поэтическая вообще-то не предполагает сносок и пояснений. Это всё равно, как если бы какой-нибудь певец остановил песню и стал разъяснять встретившееся в ней трудное для понимания слово.
   И тем не менее. Иногда песнь бывает многоликой, когда после тех или иных слов поющего вступает лик, как, например, в заключительной песни в «Пире десяти дев», где десять дев воспели прежде каждая свою пространную песнь (как некий малый мир начертали) Господу: «Сказав это, Арета приказала всем встать, – говорила Феопатра, – и вместе под агносом благоговейно воспеть Господу благодарственную песнь, а начинать и предшествовать – Фекле. И так, когда все встали, – говорила она, – то Фекла, ставши посреди дев и по правую сторону Ареты, начала стройно петь; а прочие, ставши кругом, как бы в виде хора, подпевали ей»(1).
   И тогда певец воспевает песнь – psalmos, прочие же певцы являют собою припев – ypakoi, послушание. Подобно этому Богослужение, особенно литургия, это – «время сотворити Господеви» – пришло время, когда будет творить Господь. И тогда, на богослужении, когда человек служит Всеблаженному и Всеблагому Богу, и Он, Господь, служит человеку, продолжая, как и апостолам когда-то, как раб, омывать ему ноги и гниющие язвы сердца. И тогда (то есть всегда) человеческое богослужение бывает Богослужением.
   Вот так и в цитатах воспевают цитируемые припев к поющему, исполняя ypakoi, послушание. И внимательно поющий не может не плакать – ему, пыли(2), трупу – подпевают живые бисеры... Откуда известно, что подпевают? Если не подпевают, то ложь видна, потому что и цитирующий тогда не поёт.
   Сноски это поэзия цитат, опора на опыт преждебывших, дыхание поколений. Это единство христианского и вообще правильного человеческого ведения через минуты и тысячелетия при разности личного опыта. Святитель Игнатий был потрясён в своё время удивительным единогласием отцов. И речь его, святителя Игнатия, одного из самых поэтичных русских писателей является, можно сказать, сплошной цитатой и сплошной сноской.
   Но иногда и «внешние» певцы нечто дают. Это единение с другими поющими, заимствование у них тепла, некое дружество взаимопонимания, выражение любви: «Я вовсе не считаю, что непременно надо искать уважительный повод, для того, чтобы процитировать своего любимого автора, но, честное слово, это всегда приятно»(3).
   Украшающий свою песнь цитатами и сносками подобен составляющему букет, накрывающему роскошную трапезу. Это есть выражение многообразного действия в мире благодати Святого Духа, именно это выражает украшение на праздник Святой Троицы храмов цветами, ветвями деревьев и прочим. И в этом многообразии выражается совершенство любви, потому что если бы все были равны, в равной степени совершенны, то где было бы пространство или место ей, всегда жертвенной, милующей, вспомощствующей в страданиях и снисходящей в немощах(4).
   Но и будучи вплетены в ткань повествования, они самому повествованию бывают большим подспорьем – они подобны лесам строящегося здания, без которых невозможно ни самое строительство, ни отделка его, или древним ряснам на одеждах – «рясны златыми одеяна, преиспещрена» – золотым или голубым (цвет неба) нитям, вплетённым в ткань.
   Это хорошо, хотя и несколько грубовато и как-то по-юродски, выражено у одного удивительно поэтичного и на редкость (для «внешних») целомудренного писателя, который, хорошо начав(5), потом всё более уклонялся к чему-то бесплодному(6): «Знаю, что многие вполне интеллигентные люди таких комментариев в скобках не выносят, потому что они только тормозят изложение... Кстати, хочу предупредить читателя, что я не только буду отвлекаться от основной темы (я даже не уверен, что не сделаю две-три сноски), но я твердо решил, что непременно сяду верхом на своего читателя, чтобы направить его в сторону от уже накатанной проезжей дороги сюжета, если где-то там, в стороне, что-то мне покажется увлекательным или занятным»(7).
   Вот так. Действительно – используется всё, что может быть полезного.
   Есть древний принцип – Священное Писание объясняется тем же Священным Писанием(8).
   Точно так же при речи о каком-нибудь человеке (а каждый человек – своего рода таинство) одно его какое-нибудь качество или какой-нибудь поступок объясняется другим, и это подобно вкраплению цитат или уклонению сноски. Такой подход предполагает, что человек остаётся всегда неохватным, ускользающим из пределов определения. Такой подход благоговейно относится к его свободе.
   Есть и ещё одно побуждение, могущее руководствовать к использованию цитат, сносок и подобного – это желание сделаться ясным для слушателя и читателя, как-то объяснить сказанное, и ни по какой иной причине, как по любви к нему и желанию обрести наконец прекрасное и непостижимое, драгоценное смирение.
   И тогда поэзия (если это поэзия), стараясь сделаться более понятной, делается глубже, поскольку, не теряя своего первоначального сокровенного плана, приобретает ещё один, и не такой уж, кстати, внешний.

(1) Свт. Мефодий Патарский, «Пир десяти дев».
(2) Митрополит Вениамин (Федченков), «Божие люди», рассказ «Церковная пыль».
(3) Дж.Д. Сэлинджер, Симор: Знакомство.
(4) Мысль св. прав. протоиер. Алексия Мечёва.
(5) Дж.Д. Сэлинджер, «Над пропастью во ржи».
(6) Восточные религии манят какой-то сокровенной как будто глубиной, за которой однако не наступает общения с Богом. Страшный обман!
(7) Дж.Д. Сэлинджер, Симор: Знакомство.
(8) Этого принципа придерживался, например, Ориген, хотя, надо сказать, и нередко от этого отклонялся, когда говорил от себя.

Игумен Паисий (Савосин). О поэтическом мировосприятии. Поэтизирование сносок

Начало премудрости – страх Господень(Пс. 60, 10). Естественным и живым голосом страха Божия бывает внимание к слышимому или читаемому слову Божию и молитве, внимание к своему сердцу. Это есть – иметь «уши еже слышати» и «очи еже видети». Дух Божий не действует блестяще и принудительно. Нужны очи и уши.
   И тогда внимание к «мелочам» – это благоговение и соблюдение заповедей(1 Ин. 2, 5).
   Начало любви Божией – страх Господень. Начало любви к ближним – внимание к ним, тонкий цветок, разрушаемый ветром, бережное, как на грязного, тощего и перезамёрзшего котёнка, дыхание. Поэтому и сказано, что бывает так, когда это и есть выражение и условие истинной любви.
   Человек, слышащий этот голос сквозь мелочи, и может быть назван поэтом.

      О поэтическом мировосприятии. О пронзительности мелочей

   Конечно, всё плохо, но будет и ещё хуже, а кончится хорошо. Вот его аксиома. И это касается и внутренних искушений, и внешних скорбей.
   Где-то было сказано на эту тему: «Пессимизм – вот что притаскивают победители к себе в дом вместе с награбленным. Они начинают слишком жирно есть. Желудок их не справляется с жирами и отравляет кровь отвратительными ядами. Они режут людей на куски, вешаются на подтяжках, кидаются с мостов. У них пропадает любовь к жизни. Оптимизм – вот что остается у побеждённых взамен награбленного. Великолепное свойство человеческой воли – верить, что всё к лучшему в этом лучшем из миров...»(1)
   Можно лишь добавить одно пояснение, говорящее если и не прямо, но, кажется, достаточно. «Авва Лонгин сказал авве Акакию: жена тогда узнает, что она зачала, когда остановятся её крови. Так и душа тогда узнает, что она получила Духа Святого, когда остановятся в ней токи низких страстей. Доколе душа одержима бывает страстями, как может хвалиться своим бесстрастием? Отдай кровь и прими Духа»(2).
   Святые отцы чаще употребляли только последнее предложение, но в полноте эта апофтегма приобретает ещё дополнительные, здесь не лишние смыслы.
   Что же можно сказать себе в утешение? У человека всё бывает взаимообразно. То есть – невозможно, чтобы он действительно отдал бы кровь и Господь не дал бы Духа. Даже можно сказать сильнее: Господь Сам желает и только и ищет возможность, как бы подать нам милость. «Се, стою при дверях и толку...»(Апок. 3, 20) – Как раб... Господи...

(1) А. Толстой «Гиперболоид инженера Гарина».
(2) Алфавитный патерик, Лонгин 4.

О поэтическом мировосприятии. Оптимистический пессимизм 

О жизни и смерти

   Человек с подобным (поэтическим) мировосприятием подобен дереву. Когда его что-либо ранит, вытекает приятный сок, как у берёз, или благоуханная смола, как у ливанского кедра, или полезная живица, как у сосны, и ещё многое возможно. Но сам он оттого умирает. Может, кто-то уже говорил об этом? Что ж, тогда это подтверждает истинность сказанного.
   Но можно даже сказать ещё больше. Поэту обязательно нужны скорби, иначе он остаётся безплодным.
   И ещё одно. Отнюдь не всегда плод обретается сладким и вдохновенным, а чаще стяжевается с кровью и страданием. И не только потому, что слышимые нами слова, оставаясь выше нас, застыли на губах, как пытка, никак не могущи обрести себе формы и звучания, что всё застилает туман, и сильный голос говорящего (можно бы это слово даже написать с большой буквы), хотя характер его и ясен, не делает ясным его очертаний, не говоря уже о его лике.
   Не только поэтому. Ещё и потому что слова могут пройти, мило прогуливаясь и разглядывая природу или что-нибудь ещё, пройти мимо, и нужно их догонять, трудиться и вопить вслед с понуждением, лупить молотком по зубилу, пока камень не начнёт поддаваться, до вонючего пота.
   И потом – вдруг – искра и – свет.
   И тогда уже желается умереть, истощиться в каждой строчке.

Парадоксальное мышление

   Господь всегда превышает Собой обыденность. И всегда Он Новый и Неожиданный. И когда Он дохнёт на тебя, как на замёрзшего воробья, жизнь, оказывается, не далека – она всегда близ тебя и в тебе. И то, что говорится из этой радости, или, наоборот, из этой боли, когда Господь сокрывается, – тоже всегда неожиданно, и входит в этот мир, как чудо.
   Но Господь прикоснулся или иной кто – это скажет чистота. Чист ли тот явившийся свет от грязи?
   И хорошо ещё сказал один детский писатель: «...самый лучший совет всегда неожиданный. А неожиданность всегда глупостью кажется»(1). Так и речь ожившего воробья кажется юродством и нелепостью.
   В полной мере это относится к поэзии: «Воздух стиха есть неожиданное»(2).
   И ещё одновременно – говорить, не повторяя других, а возрастая, подобно следующей веточке, – это страшно трудно, истощаются все силы, изнемогает самое сердце. Не для того не повторять, чтобы отличаться, но чтобы постичь ускользающее, превышая уже и самого себя. Так всякое растение превосходит себя, стремясь к животворному свету и сладкой воде, дождевой или иной, так всякое произрастение хвалит Животворца всеми своими прожилками и чертами, ликуя и благоухая жизнью.
   Радость – её благоухание, мир – дыхание её.

(1) Э. Успенский, «Дядя Фёдор, пёс и кот».
(2) О. Мандельштам, «Заметки о поэзии. О собеседнике».

Свобода

   Поэт (если он действительно поэт) всегда свободен. Ничто не привязывает его к этому миру, или лучше, ничто не вяжет его здесь. Только обретши эту свободу и можно сочувствовать всякому человеку и любить этот мир. Можно даже не оговариваться: «правильно любить», потому что в ином любом случае любви нет. Или это пристрастие, или стороннее понуждение.
   Эта свобода обретается особенно в уединении, молчании, внимательности к событиям сокровенным и тихим, освобождении от суеты и пыли происшествий, мятежа земных перемещений. И только тогда можно узреть их, эти происшествия, чисто, – и всю землю.
   Об этом справедливо сказал Стефан Малларме: «Дорогой мой Поэт, – писал он Полю Валери в ответ на присланные его стихотворения с просьбой советов, – главное, дар утончённой аналогии вместе с соответствующей музыкой, у вас есть... Что же касается советов, их даёт только одиночество»(1).
   Ещё большее значение придаётся уединению в созидании духовном: «Брат пришел в Скит к авве Моисею и просил у него наставления. Старец говорит ему: пойди и сиди в своей келье; келья твоя всему тебя научит»(2).
   Это научение уединения препобеждает даже всякое несовершенство и неорганизованность желающего быть делателем. Аскетичнейший любитель безмолвия авва Арсений сказал однажды некоему брату: «Ступай, ешь, пей, спи и не работай, только не выходи из кельи; – ибо он знал, что пребывание в келье приводит жизнь монаха в должный порядок»(3).
   Какого же рода эта свобода, наверное, можно не распространяться, – на эту тему и так много сказано. Можно только добавить, что только в условиях внутренней свободы от всех своих собственных цепей возможно и самое послушание. Но это уже вообще очень большая тема. И здесь что из неё избрать к сказанию? Может быть, только, что эту свободу приобрести помогает оптимистический пессимизм. Такое приходит худо или такое, но всему скоро приходит конец.
      
(1) Подобное Францу Каппусу писал Райнер Мария Рильке.
(2) Алфавитный патерик, Моисей 6.
(3) Там же, Арсений 11.

О поэтическом мировосприятии

Что-либо иное, кроме Бога, воспевания недостойно, как и недостойно человека пение чему-либо иному, поскольку воспевание – дело веры. Если что и воспевается иное, то как отражение иных, высших реалий. Но говорить об их опыте открыто будет нецеломудренно, и в этом опять сошлёмся на отцов. Где-то в Патерике Египетском: «Если у бани часто отворять дверь, то весь жар выйдет». То есть, необходимо самосохранение, поскольку, как сказано там же, «светильник, горя, опаляет уста свои».
   Если же и говорит сердце, то ищет слова, хоть сколько-нибудь приближающиеся к переживаемому и ощущаемому, и одновременно сокрывающие его. Тогда и язык, и самое понимание становятся символичными. Тогда «о Боге мы говорим не в именах, которые закрепляли бы твердые понятия, но в символах или в подобиях, которые только “указуют” на пречистое Естество. И потому эти слова не имеют смысла вне живого опыта, в котором означение или символизация раскрывается и осуществляется»(3).
   Подобное стремится к подобному. Этим митрополит Антоний Сурожский объяснял то, что произойдёт на Страшном Суде.

(3) Прот. Георгий Флоровский о Свт. Григории Нисском.

О поэтическом мировосприятии. Зачем нужна речь символическая

Когда описываешь действительность – эту, земную – нужно дать выйти из неё зловонию плоти – так жареная рыба, пока не настоится, имеет в себе вкус какой-то рыбьей лимфы. Это, наверное, подобно тому, о чём говорит Свт. Григорий Палама, когда пишет о «внешних» писаниях: прежде чем есть змею, нужно убить в ней то, что некогда отцы Карфагенского собора назвали «дымным дмением мира»(1). Затем у неё отсекают голову и хвост, то есть ложное мнение об уме, о Промысле Божием и об этом мире, но главное – вводится верное их созерцание. Среднюю же часть, то есть собственно природу, при помощи испытующей и созерцательной способности души(2) отделяют от сделавшегося свойственным ей яда(3), то есть услаждения болезнью. А если и говорится о чём-то «дымном», то берётся оно, как прививка от болезни, в «ослабленном штамме», то есть лишённое сердечного сочувствия со стороны изображающего.
Известно же, что эта высшая способность души созерцать и постигать реальности, а главное – Бога, не действенна без причастия тому, от чего отдаление для неё неестественно и подобно смерти – то есть, от Духа Святого(4), Который только и «проницает всё, и глубины Божии»(1 Кор. 2, 10).
Кроме того, как бывает, когда посторонний внешний шум мешает услышать какую-нибудь мелодию, так и в отношении изображения созерцаемого. А иногда, наоборот, «затаить дыхание» нужно самому художнику, это бывает, когда в самих событиях явственно звучит эта песнь, когда есть опасность самому стать «посторонним шумом». Но вообще, шум событий часто бывает функционален, когда именно на его фоне вдруг явственнее чувствуется красота мелодии, хотя и осознать это возможно лишь уже после, когда осядет его пыль.
Есть ещё в этом деле одна важность. Ведь всё нами постигается и видится внутри именно нашего опыта, и тогда – кто ещё может увидеть мир так же? Не только каждый человек неповторим в этом мире, но и самый мир в глазах каждого человека – неповторимый. И каждое прикосновение к сердцу благодати – тоже неповторимо и всегда ново, хотя и одно и то же. И вот, когда говоришь об этом мире, то боишься, как бы не умертвить его своим пересказом, как бы не сделать человека, о котором говоришь, своей куклой. Что же остаётся? Он, о котором ты говоришь – неповторим, – разве ты можешь постичь его мысли? Разве могу я даже себя самого постичь, я уже не говорю: точно и ясно выразить то, что переживается? И вот тогда, чтобы хотя бы что-то сказать о внутреннем храме своего героя, хотя бы дать возможность разуметь подобное от подобного, можно попытаться выразить это описанием изменений мира. Тогда будет говориться и не о мире, и не о герое, а о чём-то среднем, об этой грани между грубой плотью и лёгким (когда он не обременён) духом. Ведь действительность составляется человеками, потому что человек – центр мироздания.
Конечно, это средство подобно удочке, но она без удилища, и может быть, это не так уж нечестно. Ведь и об апостолах поём, что они «как у/дицу ниспускают силу»(5). Их сила – благодать, туне им данная и туне передаваемая желающим. А в попытках описать мир и человека в этой у/дице, в словах, не могущих до конца охватить сокровенное, постигается сила явления.
Каков может быть плод этих постоянных необговариваемых переходов в повествовании от видимой реальности к душевной? – Реальность душевная входит так в реальность видимую, осуществляется внутри неё, преображая мир. Но это лишь тогда, когда сердце описующего... Сколько уже сказано об этом.

(1) В послании Собора Римскому папе в ответ на его притязания на власть над всем Западом.
(2) То есть ума, но не в инструментальном, а так сказать онтологическом смысле – то, что отцы называли «силой словесности», располагая её в вершине сердца, над силами гнева и вожделения.
(3) Свт. Григорий Палама, Триды в защиту священнобезмолвствующих, 1-я часть Триады I-й, §21.
(4) Свт. Ириней Лионский, V-я книга «Против ересей». То, что называется «теоцентрической антропологией».
(5) Например, в службе апостолу Андрею Первозванному.

О поэтическом мировосприятии

Лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Любовь и похоть противоположны друг другу. Кто похоть называет любовью, тот заблуждается. Ибо любовь духовна, чиста и свята, а похоть телесна, нечиста и не свята. Любовь неотделима от истины, а похоть — от иллюзии и лжи. Истинная любовь, как правило, постоянно возрастает в силе и во вдохновении, несмотря на человеческую старость; похоть же быстро проходит, переходит в отвращение и часто доводит до отчаяния.

Свт. Николай Сербский