Дневник
Первое материнское счастье - прижимать к себе кроху, оно сродни умилению. Второе материнское счастье видеть, что твой ребёнок вырос и находится в относительной безопасности, т.е. умеет сделать правильный выбор, умеет без тебя обходиться и даже более того: взрослый ребёнок начинает тебя понимать и беречь. Приходит покой, ребёнок вырос человеком, вопреки всем твоим немощам и кривизнам. Это отчасти гарантирует благодатный покров над ним, а значит его меру благополучия. Жаль, что за такое взросление порой приходится платить очень дорогую цену.
Есть и третье счастье - дать ребёнку счастливую судьбу, но дать можно только то, что сам имеешь.
Любой художник носит в себе чувство подлинного, которым смотрит на мир и судит мир. Так Гоголь в своих «Мёртвых душах» зафиксировал отклонения от нормы. Он ведь не выдумал персонажи, они - сродни откровению, а принять его - большой труд и сила. Не хватило Гоголю чего? Преодоления. Хотелось получить в откровении ещё и путь преодоления несоответствия - непосильнейшая задача. Хотя, он вполне мог достичь цели, побывав на том берегу и вернувшись, а не умерев.
Преодоление в откровении не даётся вообще, а только в частности, в соответствии с путём, с движением. Оно даётся не голове, а человеческой целостности, включая телесность.
Когда человек попадает в беду, окружающие нередко начинают на него глядеть с претензией и косвенным требованием святости. Вместо того, чтобы реально помогать, начинают судить и судачить о том, что так, а что не так делает попавший в беду. Мол, подвижники попадали в труднейшие обстоятельства и выходили из них святыми.
Не думают судящие, что попавшие в беду и для них экзамен, а не только для себя. И тот, кто сегодня просит, завтра может оказаться дарителем, а тот, кто судит - просителем.
Этот взгляд я запомнила на всю жизнь. Он у меня отождествляется с запредельным ужасом. Лиса на притравочной станции. Концлагерь для животных и пыточная - вот что это такое, животных там держат только для того, чтобы снова и снова затравливать собаками. Ужас (другого слова не нахожу), переживаемый несчастными, обреченными на страшные муки зверями - запределен, его нельзя вместить человеческому сознанию. Уважение к жизни вообще, жизни как таковой - первое качество, без которого нет человека.
Язык жизни - один для всех, и для человека, и для лисы. Мы действительно браться - генетика тому свидетель, а потому подобное зверство в отношении к братьям меньшим - преступление. Хотя, что я говорю... Не потому, что братья, нет, просто потому что - зверство, которое даже диким животным не свойственно: зверство зверств, подлое и пошлое.
Спешка, суета - и нет им конца. Что-то сделать можно только если бежать. Наглядно об этом говорит фильм 2011 года, в русском переводе «Время» (In Time). Он совершенно точно передаёт то, что чувствуем мы. Скорость такая, словно убегаем от поезда, который мчится прямо на нас.
Знакомый говорит: ну, как же Христос освободил человечество от тотального зла, если оно повсюду торжествует? Отвечаю: так в том и дело, что теперь зло торжествует и, заметь, торжествует всё больше, исключительно потому, что его выбирают люди. Зла, как неизбежного стихийного бедствия души, больше не существует, но его желают сердца людей. Люди создают перевес зла над добром, потому что не созидают усилием воли добро, но творят зло.
У некоторых людей после встречи со мной начинается кризис - слом шаблона. Они чувствуют себя несчастными и злятся на меня, не понимая, что в этом их счастье. Причём мне делать ничего не надо: достаточно просто быть собой при общении с ними. Не вмещают, не понимают и всё время просят: «соври мне». Иногда вру.
Чистая форма - это чистое действие (так говорит философия). Значит, неформат - это несовпадение в действии. Таким образом неформат бывает двух видов: отстающий и опережающий. Концентрированное содержание создает свою концентрированную форму, которая также слишком своя, чтобы вписываться в чужое. Стало быть, правильно выстроенный «формат» (он создаёт направленность действия, колею) должен учитывать это и быть открытым к тому, что быстрее его, точнее его или концентрированнее его, иначе он станет гирей на ногах, мешающей развитию.
Когда читаю личные письма великих, стыжусь - словно подглядываю. И думаю: а хотели бы они, чтобы я это читала? Скорее всего, нет. Оправдывающим это считаю только антропологический факт - в будущем веке мы всё это и так узнаем друг о друге (а может и не всё). О великих можно - потому что полезно как пример, как камертон, как образец пути, который ведёт к верной цели. Но всё равно неловко...
Паразитическими отношения становятся по умолчанию, если нет созидательности. То есть, отсутствие плюса неизбежно порождает минус. Надо творить, созидать жизнь, чтобы она была. Кто не производит жизнь, производит смерть. Кто не аккумулирует любовь, докатится до ненависти.
Дельцы-паразиты - это те, кто не хочет ничем своим жертвовать ради созидания нового, кто присасывается как червь к тому, что есть, и сосёт - «пилит бабло». Невероятно скучные люди такие дельцы.
Пользуясь другими, надо непременно отдавать себя - нельзя только брать (иначе оскотинишься).
Самое неприятное в современных людях - всегдашний негативизм. Не люблю, когда на другого человека смотрят в обвинительном, негативном контексте, нужно смотреть только в оправдательном - т.е. до последнего бороться за то, чтобы видеть доброе в другом, позитивно толковать его поступки, слова. Я чувствую негативизм как удар, и неважно на кого он направлен: на меня или на другого человека - одинаково бьёт, потому всегда стараюсь защитить того, кто оступился, если есть хоть малейшее основание верить в его добрую волю. Отворачиваюсь от человека только убедившись в его злой воле, в нежелании конструктивных отношений.
Общение - это когда капля воды встречается с каплей воды или капля масла с каплей масла. А если капля воды встречается с каплей масла - это ведь тоже как бы общение, но без понимания, без взаимного проникновения. Человек порой кладет жизнь на алтарь дружбы и любви - чтобы её достичь, кто-то может жертвовать свою жизнь делу или человеку. И разве он не имеет права сделать такой выбор? Имеет. Единственное, ему не стоит расчитывать на понимание: капля воды не поймет каплю масла - вещество другое. Наше вещество зависит от образа жизни, от того что как и зачем мы делаем, во имя чего и ради чего.
Мой пример с цветами радуги.
Андрей Аствацатуров удивительно красив на своих лекциях в трудных ситуациях, когда задают глупые вопросы. Он из всего спектра возможных трактовок вопроса выбирает не глупый, а самый приличный, позитивно толкуя то, о чём человек пытается спросить. Высший пилотаж, мне кажется. Не знаю, всегда ли он таков, но то, что я видела - прекрасно. Именно так надо относиться к другому, причём не только внешне.
Не развоплощение - главный путь в постмодерне, а предельное воплощение того, что внутри. Постмодернистская философия толкает в сторону развоплощения, т.е. в обратную сторону по сравнению с русской, как она мне видится. Распад на элементы - это внешнее, которое возможно лишь при отсутствии внутреннего.
София и софия - два центра человеческого бытия, от Софии современные философы отказываются - говорить о ней считается чуть ли не дурным тоном, но от софии не отказываются (Бибихин), и это значимо. Страшилки о постмодерне не продуктивны. Следует жить в созидательном направлении, размышляя о софии, и творить по-настоящему, самостоятельно, творить себя и свой мир навстречу софии.
Жизнь ничем не обеспеченная, ни на что не опирающаяся, самопровозглашённая, обнаружившая себя жизнь, ищет либо укоренения, либо опоры. Без укоренения она будет всегда требовать опоры (по принципу плюща).
Опора на силу, на авторитет, на внешние институты, внешнее давление, законничество. Но опору можно искать и в себе самом, в том, что сокрыто внутри.
Укоренение - в культуре, традиции, в Боге (в Бытии). Но это может быть имитация укоренения, если связь будет чисто внешней, без пробуждения внутренних механизмов.
То есть, всё не так однозначно и не так очевидно.
Семья, профессия, вероисповедание - могут быть как внешними, так и внутренними факторами - всё зависит от типа связи с ними.
Смерть онтологии, смерть бытия, человек это только отношения (постструктуралисты).
* * *
Обратиться к корням. Древо — ризома. Но корни не только сзади, но и впереди. Тогда ризома не противоположна древу.
* * *
Ризома (франц. rhizome — корневище) Понятие, введенное Ж. Делёзом и Ф. Гваттари в книге «Ризома. Введение» (1976) для характеристики современной постмодернистской эстетики. Р. — воплощение нового типа эстетических связей — нелинейных, хаотичных, бесструктурных, антииерархичных, множественных, запутанных. Постмодернистская «эстетика корневища» противопоставляется классической «древесной эстетике». Дерево, его ствол, корень и крона, являющие собой образ мира — символ классического искусства, вдохновляющегося теорией мимесиса: оно подражает природе, отражает мир, является его графической записью, калькой, фотографией. Воплощением, «древесного» художественного мира служит книга. При помощи книги мировой хаос превращается в эстетический космос. «Древесный» тип культуры еще не изжил себя, но у него нет будущего, полагают Делез и Гваттари. «Генеалогическое древо» бальзаковского романа рухнет перед анти-генеалогией идеальной книги будущего, все содержание которой можно уместить на одной странице. Книга эта будет не калькой, а картой мира, в ней исчезнет смысловой центр. Воплощением нелинейного типа эстетических связей, присущих «культуре корневища», выступают симбиозы, образуемые проникновением вируса или алкоголя в человеческий организм, осы — в плоть орхидеи, множественность жизни муравейника. По этому же принципу, бессистемно врастая друг в друга, должны сочетаться книга и жизнь. Отношения между искусством и жизнью антииерархичны, непараллельны, бесструктурны, неточны, беспорядочны. Воплощением беспорядка корневища в архитектуре и градостроительстве является Амстердам с его каналами. Однако в целом западная культура продолжает тяготеть к древесному типу, тогда как искусство Востока с его орнаментальностью уже являет образ корневища. Сами термины «Восток» и «Запад» наполняются новым содержанием. Противопоставляя «корневищную» культуру (битники, подпольное искусство и т. д.) «древесной» (литература), Делёз и Гваттари полагают, что в США «Восток» («культура корневища» коренного населения — индейцев) расположен на Западе страны, точнее — на «диком западе». Вырисовываются очертания новой культуры и соответствующей ей постмодернистской эстетики. Центральной эстетической категорией останется прекрасное, но содержание ее изменится. Красивым будет считаться лишь бесконечный шизопоток, беспорядок корневища. Эстетика утратит черты научной дисциплины и займется бессистемным поп-анализом «культуры корневища» при помощи нового методологического ключа — ризоматики (корневищематики). Искусство будет не означать и изображать, а картографировать. Литература утвердится в своей «машинности» и распадется на жанры-машины: «военная машина» (как у Клейста), «бюрократическая машина» (кафкианство) и т. д. Превратившись в механическое устройство, литература окончательно порвет с идеологией. Грядет не смерть книги, но возникновение нового типа чтения: главным для читателя станет не понимать содержание книги, но пользоваться ею как механизмом, экспериментировать с ней. «Культура ризомы» станет для читателя своего рода «шведским столом»: каждый будет брать с книги-тарелки все, что захочет. Само «корневище» можно представить себе как «тысячу тарелок». В книге «Тысяча тарелок» (1980) Делёз и Гваттари развивают мысль о том, что само письмо циркулярно, писатель круговыми движениями как бы переходит от тарелки к тарелке; читатель же пробует изготовленные им блюда, но главное для него — не их вкус, а послевкусие. Авторы, таким образом, разделяют герменевтические идеи о множественности интерпретаций как основной черте эстетического восприятия.
Лит: Deleuze G., Guattari F. Rhizome. Introduction. P., 1976; Ibdem. Mille Plateaux. P., 1980.
Лексикон нонклассики. Художественно-эстетическая культура XX века.. В.В.Бычков. 2003.
Важно вписать себя в культурный контекст, чтобы «не открывать Америку в форточку». Хотя лично я за то, чтобы каждая «америка» была открыта лично, по крайней мере важная для меня. Всё, что воспринято с чужих слов - чужое, пока сам не откроешь. Чужое, которое считается своим - это болезнь.
Смешно, когда ты открыл что-то новое, которое для всех старое. Потому, открывая, надо глядеться в зеркало общей культуры. Но пугаться того, что твоё открытие - только твоё, не стоит. Просто надо двигаться дальше.
Взгляд на культуру, как повторение мыслей друг друга, когда нет ничего нового*, странен.
В то же самое время, философское событие - это то, что случается единожды. Это и есть поэзия, т.е. СВОЁ слово, которого никогда раньше не было, по крайней мере, в мире людей. И ведь только это и важно в культуре - действительно новое, вспыхнувшее молнией в результате внутреннего события. Откровение - личное, ответ вопрошающему. Поэзия - это воспринятый ответ.
----
*без обновления и развития
Так страшно читать многое из старого: не то, не то, не то... Настоящее есть, это утешает, но крайне мало. Перебрать бы всё, почистить от слабого - сколько останется? Очень и очень немного.
Перебирать старье - это САМОЕ трудное и энергоёмкое, жаль на это сил, которых просто нет. Много такого, за которое стыдно, а выбросить жаль - память (за неё цепляюсь). Недолёт, но всё равно фиксация - снимок пути. Для меня важны такие снимки. Для меня важен также порядок: что за чем написано, и крайне огорчает бардак в этом деле, связанный с публикациями где-то. Это какая-то форма памяти, которая у меня доминирует. Той, обычной для всех, памяти у меня почти нет. Может болезнь, может свойство той формы жизни, которой я жива.
Размышляя о западной и русской философии, вспомнила про Ахиллеса, который никогда не догонит черепаху.* Смысл в том, что каждый отрезок пути можно дробить до бесконечности (половина, половина половины и т.д.). Дискретное мышление западной философии именно таково, оно дробит человека и мышление на множество фрагментов (Хайдеггер сделал попытку развернуть эту реку вспять), но черепаха русской философии (её сердце - софиология) всегда обнаруживается впереди «западного» Ахиллеса. И, если верить Зенону, последний никогда не догонит черепаху.
--
*см. апории Зенона
