Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Фокус-то Христов прост — во Христе всё прекрасное, а не во мне. Я — проводка, а не ток. И если кто мнит себя током, обольщается и потому вне Христа живёт — из-за самости, которая хочет всем владеть сама, а не от Бога. В себе хочет иметь, а не в Боге.
Невозможно принудить человека быть умным, но не так уж сложно довести даже умного человека до безумия, тем более до неадекватности реакций и поведения. Наше здравомыслие хрупче, чем кажется.
Мы друг для друга — повод быть, возможность осуществить себя, осуществляя другого. (Не себя осуществлять в другом — вместо другого, а стать пространством для другого, в котором он может осуществить своё становление)
Время — это стиль. Его надевают как одежду и/или носят внутри как истину. Время рядит людей в себя извне и изнутри.
Есть вечность как время, есть время как вечность. И есть Вечность. В чём их отличие? Возможно в том, кто их несёт в себе.
Сопереживание — это молитва, а молитва всегда действенна. Подлинное сопереживание всегда обращается (оно всегда обращено) к Богу — за помощью. Это сердечная молитва, на которую способны все мы и к которой призваны все мы. Без сострадания к людям невозможна настоящая молитва. В молитве человек един со всеми и слышит боль мира как свою.
Смотреть и думать — разное, когда смотришь и видишь — не думаешь, а знаешь.
Люди, как и цветы, дружат друг с другом цветением.
Пока человек не вырос, он думает, что истина ему дана для того, чтобы бить ею других (тех, у кого не так, иначе, по-другому — не в соответствии с его истиной). А когда вырастет, начинает понимать, что истина ему дана для того, чтобы видеть ею другого, видеть её в другом, всматриваться, вслушиваться в другого и любить его — истиной.
Мужчина, выбирая себе жену, выбирает свою душу (состояние его души во многом будет определяться этим выбором), а женщина, выбирая мужа, выбирает свою судьбу (судьба её во многом будет определяться душевным состоянием мужа).
Быть живым — это быть вопрошающим, т.е. обращённым к Вечности с вопрошанием вечности.
Перевод М. Алёшиной
Дома, что я имел, овладевают мной.
Случались в високосные года враждебные развалины чужбин;
как иногда охотник набредает на перелётных птиц,
а иногда он их и не находит, —
так мне в мои года везло, когда одни в себе носили дробь,
другие удирали, а иные с ума сошли в убежищах своих.
Перевод М. Алёшиной
Строенья внушительны: Фамагуста, Иларион, Буффавенто,— почти что сцена.
Но мы привыкли мыслить иначе: «Иисус Христос побеждает»,
и это узрели некогда в стенах Царьграда, цыган шатрами ныне изъеденных и сухою травою,
с громадными башнями ниц, ─ будто бы великан кинул игральные кости.
Перевод М. Алёшиной
…но их глаза белёсые, без век,
и как тростинки, тонки руки…
Господи, только не с ними!
Узнал я голос детей на заре,
что резвились на зеленеющих склонах,
веселясь, будто пчёлки
или бабочки, у которых столько цветов.
Господи, только не с ними!
Их голоса не срываются с уст.
Застревают, липнут к жёлтым зубам.
Перевод М. Гаспарова
Был пасмурный день. Никто ничего не решал.
Дул ветерок. «Это не грего, это сирокко», — сказал кто-то.
Худые кипарисы, распятые на склоне, и там за ними
серое море с лужами света.
Заморосило. Солдаты взяли к ноге.
«Это не грего, это сирокко», — и больше ни о чем ни слова.
Но мы знали: на рассвете нас не будет.