Дневник
Меня с детства удивляла эта страсть большинства быть в каком-то отношении типическим, обязательно представлять какой-нибудь разряд или категорию, а не быть собой. Откуда это, такое сильное в наше время поколение типичности? Как не понимать, что типичность — это утрата души и лица, гибель судьбы и имени!
Борис Пастернак
Не воображайте, что ваши друзья станут звонить вам по телефону каждый вечер (как бы это им следовало делать), чтобы узнать, не собираетесь ли вы покончить с собой или хотя бы не нуждаетесь ли вы в компании, не хочется ли вам пойти куда-нибудь. Нет, будьте уверены, если они позвонят, то именно в тот вечер, когда вы не одни и когда жизнь вам улыбается.
Альбер Камю. «Падение»
Разговор на крыльце
"Огромный город в сумраке густом".
"Расчерченная школьная тетрадка".
"Стоит огромный сумасшедший дом".
"Как вакуум внутри миропорядка".
"Фасад скрывает выстуженный двор,
заваленный сугробами, дровами".
"Не есть ли это тоже разговор,
коль все это описано словами?"
"Здесь - люди, и сошедшие с ума
от ужасов - утробных и загробных".
"А сами люди? Именно сама
возможность называть себе подобных
людьми?" "Но выражение их глаз?
Конечности их? Головы и плечи?"
"Вещь, имя получившая, тотчас
становится немедля частью речи".
"И части тела?" "Именно они".
"А место это?" "Названо же домом".
"А дни?" "Поименованы же дни".
"О, все это становится Содомом
слов алчущих! Откуда их права?"
"Тут имя прозвучало бы зловеще".
"Как быстро разбухает голова
словами, пожирающими вещи!"
"Бесспорно, это голову кружит".
"Как море - Горбунову; нездорово".
"Не море, значит, на берег бежит,
а слово надвигается на слово".
"Слова - почти подобие мощей!"
"Коль вещи эти где-нибудь да висли...
Названия - защита от вещей".
"От смысла жизни". "В некотором смысле".
"Ужель и от страдания Христа?"
"От всякого страдания". "Бог с вами!"
"Он сам словами пользовал уста...
Но он и защитил себя словами".
"Тем, собственно, пример его и вещ!"
"Гарантия, что в море - не утонем".
"И смерть его - единственная вещь
двузначная". "И, стало быть, синоним".
"Но вечность-то? Иль тоже на столе
стоит она сказалом в казакине?"
"Единственное слово на земле,
предмет не поглотившее поныне".
"Но это ли защита от словес?"
"Едва ли". "Осеняющийся Крестным
Знамением спасется". "Но не весь".
"В синониме не более воскреснем".
"Не более". "А ежели в любви?
Она - сопротивленье суесловью".
"Вы либо небожитель; либо вы
мешаете потенцию с любовью".
"Нет слова, столь лишенного примет".
"И нет непроницаемей покрова,
столь полно поглотившего предмет,
и более щемящего, как слово".
"Но ежели взглянуть со стороны,
то можно, в общем, сделать замечанье:
и слово - вещь. Тогда мы спасены!"
"Тогда и начинается молчанье.
Молчанье - это будущее дней,
катящихся навстречу нашей речи,
со всем, что мы подчеркиваем в ней,
с присутствием прощания при встрече.
Молчанье - это будущее слов,
уже пожравших гласными всю вещность,
страшащуюся собственных углов;
волна, перекрывающая вечность.
Молчанье есть грядущее любви;
пространство, а не мертвая помеха,
лишающее бьющийся в крови
фальцет ее и отклика, и эха.
Молчанье - настоящее для тех,
кто жил до нас. Молчание - как сводня,
в себе объединяющая всех,
в глаголющее вхожая сегодня.
Жизнь - только разговор перед лицом
молчанья". "Пререкание движений".
"Речь сумерек с расплывшимся концом".
"И стены - воплощенье возражений".
"Огромный город в сумраке густом".
"Речь хаоса, изложенная кратко".
"Стоит огромный сумасшедший дом,
как вакуум внутри миропорядка".
"Проклятие, как дует из углов!"
"Мой слух твое проклятие не колет:
не жизнь передо мной - победа слов".
"О как из существительных глаголет!"
"Так птица вылетает из гнезда,
гонимая заботами о харче".
"Восходит над равниною звезда
и ищет собеседника поярче".
"И самая равнина, сколько взор
охватывает, с медленностью почты
поддерживает ночью разговор".
"Чем именно?" "Неровностями почвы".
"Как различить ночных говорунов,
хоть смысла в этом нету никакого?"
"Когда повыше - это Горбунов,
а где пониже - голос Горчакова".
* * *
"Ты расставался с кем-нибудь, храня
воспоминанья?" "Лучше на примере".
"Ну, что ты скажешь, потеряв меня?"
"Вообще-то, я не чувствую потери".
"Не чувствуешь? А все твое нытье
о дружбе?" "Это верно и поныне.
Пока у нас совместное житье,
нам лучше, видно, вместе по причине
того, что бытие..." "Да не на "е"!
Не бытие, а бытие". "Да ты не -
не придирайся... да, небытие,
когда меня не будет и в помине,
придаст своеобразие равнине".
"Ты, стало быть, молчание мое..."
«Горбунов и Горчаков»,1968
«...Что есть разлука?» «Знаешь, не пойму,
зачем тебе?» «Считай, для картотеки».
«Разлука - это судя по тому,
с кем расстаешься. Дело в человеке.
Где остаешься. Можно ль одному
остаться там, подавшись в имяреки?
Коль с близким, - отдаешь его кому?
Надолго ли?» «А ежели навеки?»
«Тогда стоишь и пялишься во тьму
такую, как опущенные веки
обычно создают тебе для сна.
И вздрагиваешь изредка от горя,
поскольку мрака явственность ясна...»
Иосиф Бродский
«Горбунов и Горчаков», 1968
Мне много лет, и я думаю, конечно, о том, что скоро придётся уйти. Мы приходим из тайны и возвращаемся в тайну. Страшно ли мне? Не знаю. Нет, я не боюсь, но печалюсь очень и тоскую, и думаю, всё ли так я сделал? Всегда ли смог поступить по совести? Не часто ли обижал людей? Успевал ли вовремя извиниться?
Мне хочется напомнить мысль, быть может, банальную, но для меня очень серьёзную: небольшой шаг для человека - большой шаг для человечества. Исправить человечество нельзя - можно исправить только самого себя. Накормить ребёнка, не сказать грубого слова, перевести через дорогу старика, утешить плачущего, не ответить на зло, дорожить своим призванием, суметь смотреть в глаза другому человеку. Всё это гораздо проще для одного человека, но для всех сразу очень трудно. Вот почему всегда нужно начинать спрашивать с себя. Это ведь тоже признак культуры - жить, не слишком многое себе прощая. Моё любимое изречение - обязательно посади дерево - даже если завтра конец света.
Дмитрий Лихачёв. Из последнего интервью
С высшего до низшего, «самость» существует лишь затем, чтобы от нее отрекаться, и с этим отречением она становится более истинной самостью, чтобы вновь стать предметом отречения, и так вовеки. Это не небесный закон, которого мы можем избежать, оставаясь земными, и не земной закон, которого мы можем избежать, будучи спасенными. За пределами системы самоотречения лежит не земля, не природа, не «обыденная жизнь», но исключительно и неизбежно — ад.
К. С. Льюис. Боль
Утром Вощеву ударил какой-то инстинкт в голову, он проснулся и слушал чужие слова, не открывая глаз.
— Он слаб!
— Он несознательный.
— Ничего: капитализм из нашей породы делал дураков, и этот — тоже остаток мрака.
— Лишь бы он по сословию подходил: тогда — годится.
— Видя по его телу, класс его бедный.
Вощев в сомнении открыл глаза на свет наступившего дня. Вчерашние спящие живыми стояли над ним и наблюдали его немощное положение.
— Ты зачем здесь ходишь и существуешь? — спросил один, у которого от измождения слабо росла борода.
— Я здесь не существую, — произнёс Вощев, стыдясь, что много людей чувствуют сейчас его одного. — Я только думаю здесь.
— А ради чего же ты думаешь, себя мучаешь?
— У меня без истины тело слабнет, я трудом кормиться не могу, я задумывался на производстве, и меня сократили...
Все мастеровые молчали против Вощева: их лица были равнодушны и скучны, редкая, заранее утомлённая мысль освещала их терпеливые глаза.
— Что же твоя истина! — сказал тот, кто говорил прежде. — Ты же не работаешь, ты не переживаешь вещества существования, откуда же ты вспомнишь мысль!
— А зачем тебе истина? — спросил другой человек, разомкнув спёкшиеся от безмолвия уста. — Только в уме у тебя будет хорошо, а снаружи гадко.
— Вы уж, наверно, всё знаете? — с робостью слабой надежды спросил их Вощев.
— А как же иначе? Мы же всем организациям существованье даём! — ответил низкий человек из своего высохшего рта, около которого от измождения слабо росла борода.
А. П. Платонов. Котлован.
Я не боюсь пошлости, так как знаю, что ее во мне нет.
Я боюсь одного в мире — минуты, когда во мне замирает жизнь.
Это — расплата за каждый праздник. И тогда я бессильна перед жизнью. Кроме такого мгновенного затишья нет для меня ничего страшного, потому что я чувствую в себе бесконечный восторг перед каждым облачком, напевом, поворотом дороги.
Марина Цветаева, 1910
(Лето 1910 г. Марина и Анастасия Цветаевы провели в горной части маленького городка Вайсер-Хирш, под Дрезденом, в семье пастора Бахмана).
* * *
Я хочу иметь не точку зрения, а зрение.
Цветаева
* * *
Вещи сами по себе не пошлы; но одноименные им содержания, воспринимаемые и разумеемые людьми, могут быть совершенно пошлыми. Пошлость вносится в мир духовно-скудными и религиозно-мертвыми людьми. Для того чтобы она появилась, нужен чей-нибудь субъективный, человеческий, духовно-немощный, религиозно-мертвый акт, который, обращаясь к непошлому предмету, видел бы в нем и разумел бы в нем пошлое содержание.
Иван Ильин
Аксиомы религиозного опыта
– Так в чем отличительная особенность русской философии и в чем ее назначение?
– Все знают, что есть день и есть ночь. Днем мы бодрствуем, ночью спим. Европейская философия любила извлекать дневные истины. Русская философия полюбила ночь человека. Она любит извлекать истины из сумеречных кошмаров. Ночью мечтают, бредят, грезят, видят сны. Ночью мы такие, какие мы есть сами по себе. Ночью у нас вещи показывают себя такими, какие они есть на самом деле. Исследованием вот этого подполья и занимается русская философия. Первый русский философ – это, конечно, Достоевский. Наше достижение – это формулирование фундаментального принципа двойственности человеческого существования, двоящегося сознания. Поэтому русский философ никогда не скажет, что внутреннее – это внешнее, а сознание – это тело.
Федор Гиренок. «Конец времени мыслителей», интервью НГ (автор Максим Нитченко)
– При большом интересе к континентальной философии (в том числе к философам-постмодернистам, которых я считаю просто шарлатанами) вы практически игнорируете англоязычную аналитическую философию. Почему?
– Я не люблю англо-американскую философию. В ней причина существования самой философии усматривается в несовершенстве языка. Эти философы хотят усовершенствовать язык. Ветер им в паруса. Мне смешно. Они думают, что нужно учиться извлекать логику из всего, что существует. Но существование – это не логический процесс, а реальный. Из существования ничего извлечь нельзя, кроме абсурда. Англо-американская философия пропустила тот фундаментальный факт, что, прежде чем говорить, человек видит, а прежде чем видеть, он галлюцинирует. Вернее, кто галлюцинирует, тот и видит. Язык – это всего лишь соглядатай за воображаемым в человеке. В языке самом по себе ничего нет, он пуст. Речь человека – это всего лишь безнадежная попытка соединить язык и воображаемое. Между наукой и философией сложились странные отношения. Философия говорит, что причина сознания находится в самом сознании и путь к нему лежит через самопознание человека. Устройство сознания не имеет никакого отношения к устройству мозга. Между тем в англо-американской философии бытует вера, что даже термостат может обладать сознанием. Это одна из сумасшедших идей Чалмерса. То есть наука уверяет, что причина сознания лежит вне сознания и путь к нему лежит через познание мозговых структур. Это и определяет мое отношение к англо-американской философии. Я не считаю постмодернистов шарлатанами. Я у них не встречал вульгарных суждений, подобных суждениям Чалмерса, Деннета и других аналитиков. Постмодернисты показали самоценность философского исследования в момент, когда, казалось бы, свет клином сошелся на науке. Постмодернисты освободили философию от науки и сказали: философствуйте и помните, что вам ближе всего сегодня не наука, а литература и искусство.
– Многие вас ценят за особый, «оксюморонный» стиль изложения, многие ваши пассажи воспринимаются почти как дзенские коаны. Как вы пришли к этому стилю философствования? Откуда такая любовь к противоречиям и парадоксам?
– Почему у меня оксюморонный стиль изложения? Видимо, потому что я живу в двоящемся мире сознания. А это значит, что я знаю, что все случайно в нашем мире, и одновременно я знаю, что для всего в нем есть причина. Я знаю, что все люди свободны, и одновременно я знаю, что у всех еще есть судьба. Как это все удержать вне оксюморона, вне парадокса, вне короткого ясного стиля? Кто понимает, что логика лжет, а истина рассеянна, тот не может не писать парадоксально.
Федор Гиренок. «Конец времени мыслителей», интервью НГ ( автор Максим Нитченко)
